Святилище утраченной надежды

Дом семьи Давида оказался больше, чем Селина ожидала. Улицы Иерусалима были пыльными, шумными, кричащими, запахи пряностей, пота, скотины и дыма сливались в едкий коктейль. Но стоило переступить через порог, как внутри пахло хлебом, тушёным мясом и тмином. Её встретила женщина средних лет, мать юноши, и несколько детей помладше. Сначала на девушку смотрели с настороженностью. Чужая, в простом платье, да ещё и без спутников. Но Давид с пылающими глазами влетел первым делом и начал тараторить: — Это она, это она! Она меня спасла, прямо на улице! И всё сразу изменилось. Её пригласили к столу, рассадили как гостью. Из еды подали хлеб, густую похлёбку с бобами и мясом, чашу воды с мятой. Она ела осторожно, стараясь не выдать, что последние часы чувствовала, будто живот сводит от голода. Каждая ложка давалась как праздник, но приходилось держать лицо, не дай бог подумают, что она вообще с голодных окраин пришла. Разговор за столом шёл вежливо. Торговец отец, носивший имя Исаак, крепкий, суховатый мужчина с внимательным взглядом, расспрашивал её: кто она, откуда, где училась. Селина заранее придумала легенду, и слова полились почти сами собой: — Я сирота, — произнесла она тихо, будто исповедуясь. — Меня подобрал лекарь. Старый мудрый человек… он растил меня, учил врачеванию. Я помогала ему, пока не пришло время идти дальше. Я скиталась дорогами, пока не оказалась здесь, на Святой земле. Семья закивала. В её голосе слышалось что-то убедительное, смесь усталости и правды. Часть этой истории действительно была правдой, просто имена и обстоятельства менялись. Торговец нахмурился, но после кивнул: — Бог послал тебя моему дому в добрый час. Не всякий день спасают сына. У нас есть маленькая комнатка наверху, в ней никто не живёт. Можешь оставаться, пока не обустроишься. Селина едва не просияла. Крыша над головой! И это уже не просто подвал или лавка, а почти свой угол. — Благодарю вас, — сказала она серьёзно, и только внутри у неё бурлило облегчение: «Ну всё, первая ночь не под забором.» Отец семейства добавил, что «с парочкой клиентов поможет». То есть подкинет ей первых больных или хотя бы страждущих. Для неё это было жизненно важно: если она не начнёт применять свои навыки, то будет считаться тунеядкой и быстро лишится доверия. После трапезы Давид, уже оправившийся от своего приступа, пригласил пройтись по городу. Он был оживлённый, с азартом подростка, которому наконец позволили почувствовать себя важным. — Идём, я тебе всё покажу, — заявил он. Его отец только рукой махнул: мол, гуляйте, только не поздно. *** Они вышли на площадь, где солнце уже клонилось к закату, отбрасывая длинные тени. Торговцы сворачивали лавки, глашатаи кричали последние новости, и запах жареного мяса мешался с дымом факелов. Давид шагал быстро, а Селина старалась держаться рядом, одновременно отмечая про себя: «Так, вот это рынок, вот тут лавки пряностей, вон там храм. Карту местности, надо срочно в голове рисовать.» Юноша с восторгом рассказывал: — Смотри, Селина, — сказал Давид, указывая на стражу, что стояла вдоль улиц. — Здесь дежурят городские стражники, следят, чтобы франки и сарацины не сцепились на улицах. А вон там, у ворот, собираются юноши, которых сеньоры и старшие рыцари берут в обучение: учат держать оружие, верховую езду, боевую дисциплину. Когда мне исполнится восемнадцать, меня тоже смогут взять служить, сначала оруженосцем, а потом, если повезёт, рыцарем. Отец говорит, что мне еще рано, но я не хочу всю жизнь сидеть на рынке. Он говорил, и в его голосе слышался юношеский пыл, ещё не обожжённый реальностью. *** Она слушала, украдкой поглядывая на толпу. Каждый человек, каждая вывеска, всё казалось ей сном. «Еще вчера, я сидела за своим любимым столом и готовилась к операции. Сидела за бумагами, составляла отчёты о прошлых успешных операциях, проверяла записи о лекарствах, перечитывала назначения и протоколы процедур. А сегодня слушаю пацана, мечтающего стать солдатом в двенадцатом веке.» Она кивала, вставляла короткие фразы, чтобы не выдать себя: — Армия, значит? Смело. — — Конечно, смело! — воодушевился Давид. — Это же долг перед Богом и нашим городом! Они шли всё дальше по площади, и постепенно шум города стал казаться Селине почти привычным. *** Они вышли на широкую улицу, где каменные дома стояли плотнее, и вдалеке виднелась стена крепости. Давид явно наслаждался ролью экскурсовода: махал руками, показывал, рассказывал. — Видишь эту стену? Её строили ещё в дни первых крестоносцев. Тут кровь текла рекой, когда Иерусалим брали. А здесь, — он показал на высокий дом с резными окнами, — жили рыцари Храма. Теперь там казарма. Она шла рядом и старалась ловить каждое слово. В её голове медленно выстраивалась карта города, но куда важнее, картинка эпохи. Всё, что казалось историей из учебника, тут жило, шумело, пахло. Давид продолжал, голос его стал тише, будто он перешёл на что-то сокровенное: — А нынче нами правит молодой король. Балдуин Четвёртый. Ему всего восемнадцать, почти как мне. — Так молод? — удивилась девушка. — Молод, но… — Давид замялся, оглянулся, понизил голос. — Все знают: он болен. Проказой. Говорят, недолго ему осталось. Страшная болезнь. Никто не выжил. У нее внутри что-то щёлкнуло. Она резко посмотрела на мальчишку, но он уже смотрел вдаль, будто и сам не хотел говорить вслух о судьбе своего короля. «Проказа, значит? — у неё в голове завертелись мысли. Ох, лепра лепра. В моё время лечится. Тяжело, долго, но лечится. А здесь её считают приговором. Для них это смерть, а для меня… это шанс.» Она молча кивнула, будто просто сочувствует. Но в голове уже выстраивалась цепочка: «Если я смогу добраться до него. Если получится хотя бы намекнуть, что я знаю способ. Это король, у него охрана, при нём лучшие врачи. Но если… если я хотя бы попробую, это билет к нормальной жизни здесь. Не подаяния, не чулан на чердаке. Сила, уважение. Ну и ладно, да, может даже жизнь человеку спасти. Но самое важное, это моя спасенная шкура.» *** Они шли молча ещё пару минут, пока Давид снова не заговорил, теперь о пустяках, о том, как на рынке сосед жульничает с весами, как его друзья собираются тайком пробраться к военным и послужить хоть на побегушках. Она честно старалась снова его слушать, но получалось только вполуха. В голове гремела только одна мысль: «Король. Проказа. Лечится. Я должна попасть к нему.» К вечеру улицы погрузились в мягкий полумрак. Факелы зажигались один за другим, площадь постепенно пустела. Давид повернул к дому и с облегчением выдохнул: — Вот и всё. Спасибо за прогулку. Мне… приятно было с тобой говорить. Селина улыбнулась, чуть уставшая, но искренняя. — И мне. Он смутился, что-то промямлил, махнул рукой: — Спокойной ночи. — Спокойной ночи, Давид. *** Она поднялась в свою крохотную комнатку под крышей. Там пахло пылью и сухими травами, лежала тонкая циновка, и больше ничего. Но для неё это был дворец. Плюхнувшись на постель и, не раздеваясь, закрыла глаза. Усталость навалилась сразу. Последняя мысль, мелькнувшая перед сном: «Если я сумею найти способ добраться до короля — всё может измениться. И для него. И для меня.» И сон утащил её в темноту.