Святилище утраченной надежды

Три дня. Ровно три дня Селина жила между тренировками, перевязками и варевом. С самого рассвета она выходила на двор, где Тиберий уже ждал с мечом в руках; после, уставшая и вся в синяках, спешила в покои Балдуина. Менять повязки, проверять раны, следить, чтобы он пил все настои по расписанию. А потом, едва покинув его комнаты, исчезала в заднем крыле дворца, где среди старых сундуков и заброшенной утвари нашла себе тихое убежище. Там, в маленькой комнате с единственным узким окном, она устроила лабораторию. На столе, ступка, нож, глиняные чаши, остатки трав, тряпки, кувшин с водой, кусок хлеба, забродивший в углу. Запах стоял странный, смесь винного уксуса, плесени и нагретого железа. Для других зловоние, для неё — поиск. Каждый вечер, возвращаясь сюда, Селина ощущала, будто попадает обратно в своё время, в двадцать первый век, где у неё были лаборатории, приборы, стекло и свет. Теперь вместо пипеток, щепотки, вместо спирта вино, вместо стерильности — молитва, чтобы всё не пошло насмарку. Она пыталась вспомнить, как именно лечат проказу в её времени. — «Рифампицин… дапсон… клофазимин…» — шептала себе под нос, измельчая листья. Названия скользили по памяти, но толку в них не было, ничего похожего здесь не существовало. «Если бы только знать, на чём они основаны. На сере, кажется. На соединениях, что убивают бактерии… Значит, нужно что-то, что жжёт, очищает, но не убивает ткани.» Она разложила перед собой купленные на рынке травы, чистотел, шалфей, лаванду, зверобой, можжевеловые ягоды. «Антисептики. Но слабые. Не хватит, чтобы остановить гниль под кожей.» Тогда она посмотрела на кусок хлеба в углу, покрытый тонкой, бархатистой плесенью. «Пенициллин. Он тоже начался с плесени… может, это хоть к чему-то приведёт.» Так и начались её эксперименты. Первый день, она пробовала разводить белую плесень в тёплой воде, добавляла туда каплю вина, чтобы питательная среда не застоялась. Второй, измельчила серебряную монету, растолкла до серой пыли и подмешала в мазь из меда и уксуса. Третий, попыталась соединить всё сразу, кипятила смесь на углях, потом фильтровала через тряпицу, выжимала до последней капли. Руки пахли железом и травами, ногти почернели, волосы спутались, глаза щипало от дыма. Но в глубине души, впервые за долгое время, она чувствовала себя живой. Она знала, что Балдуин что-то замечает. Он не спрашивал, но в его взгляде, когда она приходила вечером, мелькала тень подозрения, будто он чувствовал, что за её усталостью и рассеянностью стоит не просто работа, а тайна. «Пусть думает, что я просто утомилась,» — твердила себе Селина, заливая новую порцию настоя. «Если всё получится, спасу жизни людей. Если нет… никто и не узнает.» Иногда она сидела до самой ночи, слушая, как за стеной поёт ветер и где-то вдали перекликаются стражники. На столе перед ней клубился пар от очередного эксперимента, похожего на алхимию, между отчаянием и надеждой. «Если я смогу остановить хоть одно заражение, значит, всё было не зря. Если он перестанет носить эту проклятую маску, может, заживет обычной жизнью.» *** На пятый день Селина наконец получила нечто, похожее на лекарство. Трудно было назвать это зельем, мутноватая жидкость, отдающая железом и мёдом, в которой оседал зеленовато-серый осадок. Она перелила её в десятки пузырьков, сначала думала, что получится пару доз, но в итоге… Когда расставила всё по столу, поняла, что её маленькая комната превратилась в склад спасения. Больше пятидесяти флаконов. Если бы это сработало, можно было бы вылечить целый квартал, а то и город. Если нет, ну, останется просто странная история про лекаря, что пыталась переиграть смерть. Селина долго сидела, глядя на свои флаконы. Пальцы дрожали, глаза резало от усталости, но внутри всё пульсировало одним вопросом: «А если не получится? А если он умрёт из-за меня?» Речь, конечно, шла о Балдуине. «Я не могу ставить опыты на нём… не сейчас. Нужен кто-то другой. Хоть кто-то, чтобы убедиться, что это не яд.» *** Так она утром после перевязки пошла к Исааку. Он сразу заметил, что с ней что-то не так, не из-за усталости, а из-за того тихого блеска в глазах, когда человек держит при себе тайну. — Что, лекарство новое сварила? — спросил он с привычной усмешкой. — Может, и так, — ответила Селина, сжимая в руке один из флаконов. — Но мне нужен кто-то… больной. С проказой. Исаак нахмурился. — Ты что, с ума сошла? Это ж неизлечимая зараза. — Знаю. — И зачем тебе это? — Хочу кое-что попробовать. Только… если сможешь найти кого-то, у кого уже поздняя стадия. Он долго молчал. Потом нехотя кивнул. — Есть один мальчишка. Тринадцать лет. Его родители уже всё перепробовали. Если хочешь я сведу. Но… если что-то случится, я тебя не знаю. *** Дом стоял на окраине города, среди таких же полуслепых строений с глиняными стенами. Внутри пахло сырым полотном, дымом и болью. На кровати, укутанный в старое покрывало, лежал мальчик, худой, с воспалёнными руками и белыми пятнами на лице. Мать сидела рядом, молилась. Селина опустилась на колени, посмотрела на ребёнка и почувствовала, как внутри всё сжимается. — Его зовут Даниэль, — сказала женщина, тихо. — Он был здоровым… бегал, играл. А потом кожа пошла пятнами, и всё… Селина достала флакон. — Это лекарство новое, — начала она осторожно. — Я не могу обещать, что оно поможет. Но, возможно, оно действительно вылечит вашего сына. Шансы есть, хоть и не большие. Мать посмотрела на неё, потом на мальчика. Слёзы стекали по её лицу, но она кивнула. — Делайте что нужно. Только спасите его. Селина достала шприц, который сделала сама — грубый, металлический, с кожаным поршнем. Она нагрела иглу в пламени свечи, вдохнула и ввела первую дозу под кожу. Мальчик не вскрикнул, просто зажмурился, как будто устал даже от боли. «Если выживет, значит, не яд. Если станет лучше, значит, шанс есть.» Она осталась у них до вечера, наблюдая. Первые часы ничего. Потом мальчик заснул. Дыхание стало ровнее. Лицо спокойнее. Когда она уходила, мать взяла её за руку. — Он спит… впервые за неделю. Селина лишь кивнула, не смея поверить, что это может быть началом. *** На улице уже стемнело. Воздух был густой, пах осенью и дымом. Она шла обратно к дворцу, сжимая свою сумку лекаря в руке и шептала себе под нос: «Если завтра у него не поднимется жар, значит, это работает.» *** Так началась неделя тайных визитов. Каждый день, Селина пробиралась туда с маленькой сумкой. Там, при дневном свете, она осторожно делала укол, точно, в одно и то же место. Она не мазала ничего, не промывала, хотела проверить, действует ли само лекарство. Первое время изменений не было. Мальчик всё так же лежал неподвижно, только изредка морщился от боли. Но на шестой день, когда она вошла, мать встретила её у порога со слезами на глазах. — Он… он сказал, что чувствует, — прошептала она. — Кожу! Когда я дотронулась — он почувствовал! Селина замерла. Потом медленно опустилась на колени рядом с мальчиком. Тот, дрожа, смотрел на свои руки, будто впервые видел их. — Здесь… щекотно, — слабо сказал он. Она не смогла сдержать улыбку. Не верила, и всё же сердце билось так, будто она сама воскресла. Три дня она ещё проверяла его состояние, записывая в потрёпанную тетрадь каждое изменение: уменьшение воспалений, восстановление реакции на прикосновение. Но уходить ей пришлось, дольше оставаться было рискованно. В последний день она принесла семье коробку с пузырьками, аккуратно перевязанными верёвкой, и небольшой кожаный свёрток. — Вот это — лекарство, — сказала она, глядя в глаза молодой девушке, что помогала в доме. — Делай уколы через день, как я показала. Не больше. Ни в коем случае не меняй дозу. Если начнёт болеть живот, сразу прекрати. — А если станет хуже? — спросила мать. — Тогда всё закончится само, — тихо ответила Селина. — Но я верю, что не станет. Она оставила им всё: иглы, спирт, бинты и почти половину запаса лекарства. А когда шла обратно, впервые за долгое время не чувствовала усталости. Её лекарство сработало. Пусть на одном человеке, пусть не до конца, но сработало. И впервые за много дней Селина позволила себе улыбнуться. Не ради славы, не ради короля, а ради того мальчика, который снова смог почувствовать прикосновение к собственной коже.