Святилище утраченной надежды

Он не мог спать. Тело просило покоя, но разум не позволял. Всё время между советами, донесениями и бесконечными докладами его мысли возвращались туда, где в какой-то каменной дыре, могла находиться Селина. Мысли путались, но вдруг резко прервались, короткий, настойчивый стук в дверь. — Сир… — гонец поклонился, едва переводя дыхание. — С юга пришло донесение. Люди Саладина… вторглись у границы. Первые столкновения уже начались. Балдуин медленно поднял взгляд. На мгновение он не произнёс ни слова. Только тишина, натянутая, как струна. — Когда это случилось? — спросил наконец. — Сегодня на рассвете, сир. Он отвёл взгляд к окну. Там, где светало. Граница или Селина. Две стороны одной боли. Он знал: если останется, потеряет страну. Если уйдёт, то потеряет её. Выбор, в котором нет правильного решения. — Готовьте совет, — произнёс он ровно. — Мы выступаем сегодня же. Когда гонец вышел, он позволил себе вдохнуть. Глубоко, до боли в груди. Ему хотелось разбить что-нибудь, но рука лишь дрогнула и легла на край стола. «Она не могла просто исчезнуть. Не Селина. Я найду её. Каким бы путём ни пришлось идти, найду.» Он медленно поднялся, шагнул к выходу. На лице, полное спокойствие. Но за этим спокойствием шёл человек, у которого уже начала рушиться душа. *** Он шёл по коридору, и каждый его шаг отдавался эхом, гулким, тяжёлым, будто удары сердца в пустоте. Каменные стены замка, знакомые, как ладонь, казались вдруг чужими. Всё вокруг свечи, ковры, гербы, будто стало бессмысленным. Сколько лет он держал всё под контролем. Страну, войну, собственную боль. Но не её. Он не понял, в какой момент Селина стала частью его жизни. Сначала раздражала, потом тревожила, потом, просто была. Без неё воздух казался плотнее, мысли беспорядочнее, а сердце билось не в такт. Он пытался собрать себя из осколков, но каждый новый осколок только резал руки сильнее. Почему она ушла? Все ли с ней в порядке? А если её увели насильно? Он не знал, где заканчивается тревога и где начинается вина. Она верила ему. Он поклялся защищать и не смог. Руки сжались в кулаки. Всё, что он выстроил: долг, честь, вера, вдруг стало зыбким, ненадёжным. Он чувствовал, как внутри всё трещит, будто кто-то вырывает из него сердце, по частям. *** На секунду ему показалось, что он слышит её смех, откуда-то издалека, приглушённый, как эхо воспоминания. Он остановился, вслушался. Тишина. Только ветер. Он закрыл глаза. Всё в нём боролось, долг против чувства, рассудок против желания бросить всё и искать её. Но он был королём. А короли не бегут за кем то, они сначала спасают страну. Только вот в глубине, там, где уже не было ни власти, ни титулов, ни славы, что-то беззвучно рушилось. Как замок из песка, подхваченный приливом. Без крика, без взрыва, просто исчезая. Он провёл ладонью по лицу, будто хотел стереть из себя всё, что чувствует, и прошептал почти беззвучно: — Если жива — подожди. Я приду. *** Всю поездку до границы, его мысли вертелись вокруг неё, Селины. Он пытался оттолкнуть эти мысли, повторяя себе: «Король обязан думать о стране, о войне, о людях…» Но они возвращались снова и снова, как волны, набегающие на берег, смывая всё рациональное. И вдруг он понял, это не просто тревога, не просто долг или забота. Он почувствовал это в груди, так ясно, что почти больно: его сердце бьётся быстрее при одной мысли о ней, каждая её улыбка, каждое слово запечатались внутри него. Он вспомнил её смех, её дерзкие реплики, как она умела шутить даже в самых трудных ситуациях. Как она была смелой, умной, сильной, и одновременно непредсказуемой, словно ветер, который он никогда не мог поймать. Он провёл рукой по лицу и с тихим, почти удивлённым шёпотом произнёс: — Кажется… я влюблён. Сначала слова звучали странно, почти неправдоподобно. Король, которого привыкли видеть стойким, непоколебимым, теперь признавал перед самим собой то, что не давало ему покоя уже несколько дней. И пусть этот факт не менял долга, не снимал тяжести на плечах, но теперь он знал: ради неё он был готов на все… Он взглянул на свои руки, сжав их в кулаки. Эта любовь была запретной, неожиданной, опасной, и тем ярче она пылала в его груди. И, возможно, именно она давала ему силы продолжать идти, собирать войска и готовиться к предстоящей битве. Он сделал глубокий вдох, окончательно принимая это чувство. — И я не могу ничего с этим поделать, — тихо проговорил он. — Но пусть это будет моим секретом… пока. *** Он сжал кулаки, ощущая решимость: как только он разберётся со всеми войсками, соберёт их, установит победу там, где нужно, он сделает всё, чтобы найти Селину. Ни день, ни ночь, ни трудности пути не должны остановить его. Он снова сделал глубокий вдох, окончательно принимая это чувство. — Главное…не опоздать. — Произнес он шёпотом, словно страх потерять её был сильнее страха перед битвой. И в тот же миг он ощутил, что каждая минута промедления становится слишком дорогой. *** Король медленно выдохнул. Неделя. Ровно неделя прошла с того дня, как он покинул Иерусалим. Неделя тревог, писем, задержек, и наконец, известие о том, что войска Онфруа только собираются выступать. Поздно. Как всегда, поздно. Он бросил взгляд на пыльный горизонт, где уже виднелись знамёна его передового отряда. — Приказываю выступить немедленно, — сказал он, поправляя перчатку на правой руке. — Не ждём подкрепления. — Сир, это опасно, — начал было один из рыцарей, но Балдуин оборвал его коротким жестом. — Опаснее ждать. Мы не дадим им войти глубже в наши земли. *** 10 апреля 1179 год День выдался безжалостно жарким. К полудню небо стало белым, и воздух вибрировал от зноя. С каждым километром лес приближался, темнея впереди, как грозовая туча. Балдуин ехал впереди, и только по натянутым поводьям можно было понять, как напрягается его правая рука, та, где уже немела кожа. Неделя без должного ухода, без препаратов Селины, и болезнь вернулась снова, с еще большей силой. Он всё чаще ощущал покалывание в пальцах. Болезнь напоминала о себе, но показывать слабость при воинах он не позволял. Вдруг из тени деревьев вырвались крики. — Засада! Первыми рванули вперёд сарацины, быстрые, лёгкие, на тёмных лошадях. Копья сверкнули, мечи ударили о щиты. Балдуин успел поднять знамя, но в тот же миг его конь встал на дыбы, обезумев от внезапного удара. — Держим линию! — крикнул он, падая на бок. Земля встретила его пылью и болью. Лошадь, испуганная, рванулась прочь вглубь леса. На мгновение показалось, что всё кончено, солнце ослепило, звуки боя смешались в сплошной гул. Но рядом возник знакомый силуэт. — Ваше Величество! — кто-то подхватил его под руку, из ближних телохранителей. — Коня! — прохрипел Балдуин, поднимаясь. — Мы не отступаем. Он вскарабкался в седло чужой лошади, перехватил меч обеими руками и ударил по ближайшему врагу. Запах крови, железа и горячей пыли смешался в одно. Балдуин чувствовал, как под его клинком ломается чужой меч, и только сейчас понял, страх исчез. Осталась только ярость. *** Когда бой схлынул, лес был полон мёртвых. Лошадь, на которой он приехал, стояла в крови, дрожа. Балдуин огляделся, часть отряда отступила, часть легла здесь, в траве. — Отправьте весть Онфруа, — тихо сказал он, не глядя на писаря. — Пусть спешит. Он знал, что подкрепление всё равно будет поздно. Но мысль о том, что Онфруа всё ещё держит его северные земли, давала странное чувство уверенности.