Святилище утраченной надежды

Утро четвёртого дня было безмолвным и тяжёлым, как похмелье после дурного сна. Селина встала почти до рассвета, не потому что выспалась, а потому что не могла больше лежать. Сон не шёл. Перед глазами стояло лицо гонца, юное, испуганное, и слова его, застрявшие в голове, будто заусенцы: «Государь ослаб. Очень ослаб…» Она оделась без привычных шуток и слов, механически, застёгивала ремни, натягивала плащ, не глядя, как будто и тело, и разум жили порознь. В её взгляде не было ни привычной дерзости, ни искры, только какая-то глухая, тянущая изнутри боль. Даже Онфруа, обычно язвительный, не рискнул бросить ни одного замечания. Вся армия, казалось, чувствовала то же, что-то назревало. *** Ехали они долго. Пыль под копытами клубилась тяжелыми серыми облаками, солнце плавило железо, и даже лошади ступали как-то неуверенно, будто чуяли беду. С каждым часом воздух становился всё гуще, густой, затхлый, наполненный гарью, будто впереди горел не костёр, а сама земля. Первое, что они увидели, это огромные стаи ворон. Чёрные точки в небе росли, пока не стало ясно: там, впереди, кормёжка. Потом запах. Он ударил в ноздри внезапно, как пощёчина. Смесь крови, пота, гнили, гари, и чего-то ещё, металлического, мерзко сладкого. Селина первой заметила лагерь. Когда они подъехали ближе, она невольно осадила коня. — Святые небеса… — прошептала она, не узнавая собственного голоса. Перед ними лежал лагерь Балдуина, точнее, то, что от него осталось. Разодранные палатки, перевёрнутые котлы, кровавые отпечатки на земле. Тела десятками, сотнями. Некоторые уже обглоданные. Другие, словно застекленевшие, с вывернутыми руками, с лицами, искажёнными последним криком. Возле одного шатра валялась лошадь без головы. У другого, половина человека, судя по кольчуге рыцарь. Селина смотрела, не в силах даже вдохнуть. Она давно не материлась. Обещала себе, что не будет, что оставит эту привычку вместе с грязью прошлого. Но сейчас… — Пиздец, — тихо выдохнула она. — Это просто…пиздец. Онфруа спешился, прошёл несколько шагов вперёд, поднял какой-то обгорелый штандарт, с гербом Иерусалима. — Их здесь нет, — глухо сказал он. — Они должны были… ждать нас. — А где они? — спросила Селина, чувствуя, как холод бежит по спине. Онфруа не ответил сразу. Только глядел вперёд, прищурясь. — Если лагерь оставлен, значит, они двинулись дальше, — сказал наконец. — Или… их добили. Он подозвал офицеров, отдал короткий приказ. Колонна двинулась дальше. И чем дальше, тем страшнее. *** За перевалом земля превратилась в бойню. Всё вокруг, поле, усыпанное телами, словно земля взорвалась человеческой плотью. Копья, обломки, мечи, щиты, кости. Пыль, смешанная с кровью, взлетала от копыт, и всё вокруг напоминало не поле, а скотобойню, где сама смерть потеряла интерес к порядку. Лошади шарахались, фыркая. Один из рыцарей спрыгнул, чтобы перевернуть лежащее тело, и тут же вскрикнул: лицо, обугленное, с пустыми глазницами, смотрело прямо на него. Селина отвернулась. — Господи… — прошептала она. — Где же они? *** На небольшом пригорке, с которого открывался вид на выжженную равнину, Онфруа остановил коня и, обведя взглядом своих людей, резко вскинул руку. — Здесь ставим лагерь! Палатки, к южному склону, обоз оставить здесь! — Остальные за мной! — приказ его прозвучал гулко, перекрывая свист ветра. Он обернулся к офицерам. Потом резко поднял руку: — В наступление! — рявкнул он, так, что даже птицы вспорхнули с ближайших трупов. — Все силы — на западный фланг! Голоса поднялись, команды, звон оружия. Люди рванули вперёд. Он повернулся к Селине, злой, напряжённый. — Ты, — процедил он, — остаёшься здесь. — Но… — Без “но”, — оборвал. — Если я увижу, что ты сунулась в бой, клянусь, я сам тебя убью. Поняла? Она не стала отвечать. Только кивнула, опустив глаза. Онфруа, не глядя на неё больше, вскочил на коня, дал шпоры и ускакал, вслед за своими. Через несколько минут поле ожило, звуки мечей, крики, ржание, стук копыт. Селина стояла, будто окаменев, и слушала, как вокруг снова разворачивается смерть. Она подождала, пока последние ряды растворились в пыли, и только тогда натянула поводья, разворачивая коня. Она тронула коня, обходя поле сбоку, туда, где ещё не бушевал бой. *** Она ехала вдоль опалённого поля, вглядываясь в тела, в лица, в окровавленные плащи. Ей нужно было найти хоть кого-нибудь живого. Хоть кого-то, кто скажет, где Балдуин. Она ехала не в самое пекло, кружила по краю, как волчица, вынюхивая, что осталось после резни. Солнце било прямо в глаза, отражаясь от металла и крови, и каждый блеск вызывал ложную тревогу, то меч, то латная перчатка, то просто кусок зеркального щита. Селина шла рысью, держа поводья одной рукой, а другой, опустив меч вдоль бедра. Осторожно, размеренно. Война, конечно, не место для паники, но дурная смерть могла выскочить откуда угодно. Она подумала: Ну хоть не пешком, уже счастье. И в этот момент из-за кучи мёртвых тел метнулся какой-то человек, оборванный, глаза бешеные, меч в руке. Сначала Селина даже не поняла, кто он, свой или чужой, но замах, направленный прямо на лошадь, дал ответ без слов. — Твою мать! — рявкнула она и резко вывернула повод. Лошадь взвилась, а меч в её руке описал полукруг, короткий, быстрый, выверенный. Сначала был звук, тупой, влажный. Потом тело упало, и следом, с опозданием, по траве покатилась голова. Она замерла, как будто сама не поверила, что сделала. Рука затряслась, дыхание сбилось. «Господи… Я же… Она сглотнула, отводя взгляд. Он бы первым меня зарезал. Всё нормально. Всё правильно. Только…почему так трясёт?» Несколько глубоких вдохов. Медленно выдох. Она снова взяла себя в руки, подняла меч. — Нормально. Дыши, Селина. Это не первый, — пробормотала она. — И точно не последний. *** Дальше хуже. Каждый десяток шагов, новые тела. Знакомые. Те, с кем она видела Тиберия на тренировках, с кем шутила у мишеней во дворце, кто подавал ей плащ в холодную ночь. Теперь без лиц, без рук, без шевеления. Она шла дальше, прижимая губы, чтобы не тошнило, и чувствовала, как в груди всё сильнее растёт какая-то ледяная пустота. И вдруг вспышка. Что-то блеснуло впереди, отражая солнце. Металл. Селина напряглась, щурясь. Серебристо-серый отблеск, неровный, будто отполированная поверхность… маска? Сердце рванулось к горлу. — Нет… — прошептала она и тронула коня. Потом сильнее. Рысь перешла в галоп. Она подлетела, едва не спрыгнув на ходу. На земле тело. Весь в пыли, в сером плаще, рука всё ещё сжимала рукоять меча. Лицо закрывала металлическая маска с потемневшими краями. — Балдуин… — выдохнула она. *** Селина рухнула рядом на колени, перевернула его на спину. Ни крови, ни ран не было. Она коснулась пальцами его шеи, пульс слабый, но есть. — Держись, — прошептала она, выдыхая сквозь зубы. Сняла маску, осторожно, но быстро. Под ней всё то же лицо, но словно иссушенное, осунувшееся. Язвы на щеках стали ярче, почти кроваво-красные. Она плеснула ему в лицо водой из фляги. Ноль реакции. — Ну давай же, — сказала она раздражённо. — Не время умирать. Вторая порция воды, снова тишина. Селина зажала зубы, опустила флягу, подняла ладонь и вдарила по щеке. Потом ещё раз. — Вставай, Балдуин! Он резко вдохнул — как человек, которого вытянули из-под воды. Глаза распахнулись, мутные, дезориентированные. Он обвел взглядом небо, потом её. — Где… я?.. — голос хриплый, будто ржавый металл скребёт. — Это… рай? Селина моргнула. — Что? Он смотрел на неё с каким-то странным, почти благоговейным выражением. — Вы… вы тоже умерли? — прошептал он. — Господи… ты послал мне ангела… Она закатила глаза. — Ангела? Ну даёшь, набожный ты человек. — И снова отвесила лёгкую пощёчину. — Очнись, я тебя сейчас обратно в ад отправлю, если не перестанешь бред нести! Он моргнул, как будто возвращаясь в реальность. — Я… жив? — К сожалению, да. И я тоже. Она огляделась по сторонам, бой шумел где-то вдалеке. — Нам надо убираться отсюда. Живо. Можешь встать? Он попытался, покачнулся, опёрся на руку. — Слабо… но смогу. — Голос едва держался. — Кажется, просто упал. Тело не слушалось. — Отлично. Тогда слушай меня. Сейчас, лезешь в седло, и если упадёшь, я не стану тебя тащить второй раз. Она помогла ему подняться, почти подтолкнув под локоть. Тот кряхтел, но держался. Балдуин кое-как вскарабкался на лошадь, его руки дрожали. Селина, стиснув зубы, забралась впереди, взяла поводья. — Обхвати меня, — бросила она через плечо. — И не вздумай падать. Он колебался секунду, потом послушно обхватил её за талию. Руки его были холодные, тяжёлые, и она почувствовала, как сильно он всё ещё ослаб. — Держись. — Она щёлкнула поводьями. Лошадь тронулась шагом, обходя трупы и сломанные копья. Ветер нёс с поля гарь и пепел. А позади, всё ещё звенело железо, кричали люди и умирали. Селина не оборачивалась. *** Она не стала ждать, дала шпоры лошади и понеслась прочь от того кошмара. Поле за спиной уходило в пыль, а уши лошади свисали мокрые от пота. Балдуин за её спиной всё ещё был полубессознателен: руки то спадали, то сжимались, губы шевелились, будто он пытался что-то сказать и тут же терял нить. Каждая ямка в дороге давала ей адреналин в тело, удар, рывок, снова держать, снова не дать упасть. Он начинал отпускать её талию, пальцы размыкались; она перехватывала их, вжима́ла в себя, сцепляла его кисти крест-накрест на своём животе и держала, пока лошадь несла их к лагерю Онфруа. Вся сложность в том, чтобы не дать ему рухнуть с седла, потому что упасть здесь, значило либо быть растоптанным, либо исчезнуть под ударами врага, либо потерять то малое, что осталось живого в нём. *** Когда наконец показались палатки, пустые, безлюдные, пахло сеном и пряным дымком, она будто выдохнула. Лошадь остановилась у входа в одну из палаток, та была чуть побольше, с наспех брошенной на пол подстилкой. Селина соскочила, подпёрла его локтями, свалила с седла и почти волоком притащила внутрь. Он слабел; она едва удерживала его, держа обеими руками под грудью, пока подтягивала ремни плаща, чтобы положить его поудобнее. — Непутевый, — выдавила она, когда тот тяжело лег, глаза его были полузакрыты, лицо словно сделанное из бумаги. — Не вырубайся, а? Не сейчас. Он всё ещё путался в словах; рот был высушен дымом. Она быстро оглянулась: места было мало, но достаточно, чтобы разуть его и снять верхнюю одежду. Тишина лагеря, та жалкая передышка в гуле войны, давала ей пространство действовать. *** Она знала: сейчас не время сочувствия, время, действий. Но действовать надо было быстро и без фанатизма. Он был слаб, сгорблен болезнью; если сейчас что-то вколоть не то, он либо уснёт навсегда, либо получит коллапс. Точно помнятся ей те ночи в лаборатории: когда варила настойки, когда пробовала компоненты, не рецепт, не схема, а только ощущение дозы, концентрации, реакции. Она не выписала ему «лекарство» как в XXI веке, у неё не было ни антибиотика, ни стерильных условий. Были только : сухие травы, порошки и одна смесь, которую она когда-то заметила, которая давала лёгкость в мышцах, тот самый «удар» энергии, который не расслабляет, а подталкивает. Называть это наркотиком она не стала, это был инструмент, и теперь инструмент надо было применить. *** Она быстро пересмотрела сумку: шприцы, найденные на рынке, простая игла, пузырёк с мутным настоем, и никаких долгих раздумий. Дозу она не рассчитывала в цифрах; она чувствовала её наощупь, по реакции людей, которых раньше приводила в чувство. Это риск, но другой альтернативы, ждать, пока болезнь доведёт его до плена, не было. — Держись, — сказала она и легким, решительным движением очистила участок на его руке. Она проделала всё быстро и профессионально, не думая ни о чем, кроме действий препарата. Влить в него ту смесь, означало через несколько минут вернуть ясность взгляда и силу хватки. Она наблюдала за лицом, за тонусом мышц, за дыханием. Как врач, она читала по телу. *** Через несколько минут он вздрогнул; вены в шее забились, цвет лица стал чуть теплее. Глаза открылись шире и в них появилась слабая фокусировка. Селина облегчённо выдохнула, но не расслабилась. В этом мире никакое облегчение не длилось долго. Она приступила к перевязке: промыла язвы, смазала старые вкрапления мазью, наложила чистые тряпки. Всё было как раньше, тихо и быстро, без театра. Балдуин дышал ровнее. Она заметила, что под кожей шея и грудь были свободны от новых кровотечений, значит, он не был ранен физически, а истощение и слабость сделали своё грязное дело. После того, как перевязки были завершены, Селина взяла ту тонкую ткань, что оставила ещё в сумке, приличную, почти новую. Она скрутила её в плотную полосу и привязала вокруг лица короля, как бандану: не металлическую маску, а ткань, чтобы кожа дышала, и чтобы под ней не создавался парниковый эффект. Маску она откинула в сторону, этот кусок металла, который так её раздражал. Балдуин встрепенулся окончательно, заметил, что маски нет, нахмурился, и, голосом слабым, как в бреду сказал: — Где маска? Почему— — Ты что вообще чудик, — резко отрезала она, не позволяя ему дойти до старых привычек. — Сейчас тебе не до парадов. Он попытался возразить, но слова путались, и Селина снова посмотрела на него так, чтобы он понял: споры будут позже. Сейчас тишина и аккуратность. Она продолжила осмотр, уже спокойней, почти рутинно: пальпировала, проверяла суставы, щупала шею, всё, чтобы убедиться, что он действительно вернулся с края. *** Он всё ещё оставался где-то между жизнью и забытьём. Сознание его металось, цепляясь то за боль, то за обрывки сна, и потому он не узнал её, не мог узнать. Глаза открывались, но взгляд оставался стеклянным, словно он смотрел сквозь неё, не различая черт лица. Всё, что происходило, воспринималось им как смутный сон, где звуки приглушены, а лица теряют очертания. Её голос доходил до него будто издалека, и он лишь машинально откликался на самые простые, короткие фразы, не осознавая смысла. Когда она обрабатывала его раны, он не чувствовал боли, только странное, туманное спокойствие. Селина знала, что всё дело в настое, который она ввела: сильное средство, на грани между лекарством и наркотиком. Оно поднимало тело, но почти стирало разум. Так что в тот момент Балдуин не мог удивиться, не мог обрадоваться, да и вряд ли понял бы, кто перед ним. Для него она была просто голосом из полумрака, лицом, склонённым над ним, и тёплой рукой, удерживавшей его от падения в пустоту. Он ворчал, негодовал, потом тихо заснул, устало уткнувшись в кусок плаща, свернутый в подушку. *** Селина сидела возле Балдуина, глядя, как его грудь равномерно поднимается и опускается. Он наконец дышал спокойно, не сипло, не обрывисто, не так, как мертвец, что задержался в теле по привычке. Она чувствовала облегчение, но вместе с ним, глухую тревогу. Здесь, в покинутом лагере, царила мёртвая тишина. Ни крика, ни топота, ни лязга стали. И в этой тишине вдруг ясно прозвучала мысль: Она не может тут остаться. Каждая минута рядом с ним, минута, вырванная у тех, кто сейчас истекает кровью там, где всё ещё кипит бой. Она знала: людей, которые нуждаются в ней как в лекаре, десятки, как в бойце, ещё больше. «А если Бог есть… то пусть сам решит, кому из них я нужнее.» С этими словами она выпрямилась, оглядела Балдуина в последний раз, поправила тканевую вуаль на его лице и вышла наружу. Воздух резанул лёгкие холодом. На горизонте тянулись клубы дыма, где-то грохотал бой, далёко, глухо, как сердцебиение земли. Селина села на корточки, стянула перчатки, провела ладонью по земле и шепнула, то ли молитву, то ли просьбу, то ли вызов: — Ну, если ты есть… покажи хоть знак, что я не зря осталась жива. И будто в ответ, вдали, среди холмов, показалась фигура всадника. Свет лёг на его кольчугу, ветер разметал плащ, и сердце Селины дернулось. Она узнала этот силуэт сразу, не нужно было ждать, пока он подъедет ближе. — Тиберий. Она вскочила, одним движением сдернула поводья с колья, оседлала лошадь и, не раздумывая, пришпорила её вперёд. Земля билась под копытами, ветер бил в лицо, она мчалась к нему, будто к последнему живому человеку в этом мёртвом мире. Тиберий заметил её, осадил коня, недоверчиво прищурился, словно не верил глазам. — Селина?.. ты… — он даже не договорил. — Откуда ты тут, я думал, ты… — Потом расскажу! — крикнула она, ещё не останавливаясь. — Сейчас не об этом! Она подъехала вплотную, осадила лошадь, тяжело дыша, волосы выбились из-под капюшона, глаза горели. — Балдуин жив. Вон там, в палатке. Еле дышит, но я его вытащила. — Жив? — он будто не поверил. — Я обшарил полдолины, думал, его утащили или нашли… — Жив. Но если никто не присмотрит — долго не протянет. Тиберий спешился, обернулся на палатки. — И что ты хочешь? — Чтобы ты остался. Или кого-то оставил. Я должна идти обратно. — Куда — «обратно»? — нахмурился он. — Там бой, Селина! Там ад! Она взглянула на него с тем упорством, что не нуждалось в объяснениях. — Я знаю. — Ты что, совсем не соображаешь? — он шагнул ближе, схватил лошадь за уздечку. — Ты не солдат, ты лекарь! — Я и то, и другое. И пока там люди умирают, я не имею права тут сидеть, гладя его по голове! — Балдуин, не «просто кто-то», — резко сказал он. — Это король, Селина. Твоё место рядом с ним! Она усмехнулась, коротко, горько. — Моё место там, где я могу кого-то спасти. Потом, тише, но с твёрдостью в голосе: — Если ты мне друг, Тиберий, останься. Или найди кого-нибудь, кто останется. Но он не должен быть один. Он замолчал. Долго смотрел на неё, потом тяжело выдохнул. — Ты упрямая, как сама смерть, знаешь это? — Знаю. — Она чуть улыбнулась. — Но ты всё равно меня слушаешь. Он кивнул, устало, почти с обречённой улыбкой: — Ладно. Я останусь. — Хорошо. — Она кивнула на палатку. — Он спит. Не трогай его. Просто следи, чтобы дышал ровно. Тиберий хотел что-то спросить, почему спит, что ты с ним сделала? — но она уже натягивала поводья. — Селина! — крикнул он, когда она разворачивала коня. — Вернись хотя бы живой! — Старайся не потерять короля, тогда, может, и я смогу, — бросила она через плечо и, не оборачиваясь, пришпорила лошадь. Он остался стоять, глядя, как она уносится обратно в пекло. А она снова мчалась туда, где пламя и чужие стоны смешались с молитвами. Назад она не смотрела.