Святилище утраченной надежды

Путь от палатки до поля занял меньше, чем сердце успело трижды стукнуть. Воздух становился гуще с каждым шагом, дым, пепел, запах железа и чего-то сладковато-гнилого, что всегда сопровождает смерть. Селина знала: поздно. Те, кто ещё могли кричать, уже кричали. Те, кто могли молиться, молились. Остальные просто лежали, сплошным слоем, и ветер шевелил их волосы, будто пытаясь оживить хотя бы видимость движения. План был простой: найти кого-нибудь живого. Онфруа, хоть кого-то из тех, кто дышит и способен держать меч. Но чем дальше она шла, тем отчётливее понимала, знакомых лиц нет. Лишь тела, искажённые, в грязи и крови, и эти проклятые мухи. *** Она уже почти перестала различать звуки, когда увидела движение, двое дрались среди мёртвых, будто само поле боя не желало их отпускать. Один из них… — Да чтоб тебя… — выдохнула она. Ги. Он был в крови, с мечом, с безумным лицом, но жив. И, увидев её, застыл на миг, словно тоже не поверил. Потом усмехнулся. — Глазам не верю, — выдохнул он, узнав её. — Вот уж не думал, что ты решишься вылезти из моей темницы. Или это призраки восстают? Она выпрямилась, сжала рукоять меча. — Я может и призрак. Но если так, то твой, блядь, персональный. Он сделал шаг вперёд, устало, но с тем мерзким выражением, что она помнила. — Я дал тебе шанс, Селина. Кров, еду, возможность жить. Всё, что просил, забыть Балдуина. Но ты выбрала… грязь и хаос. — Я выбрала совесть, — прошипела она. — И, между прочим, двух твоих шакалов, я уже отправила туда, куда и ты сейчас пойдёшь, в след за ними. Он усмехнулся, чуть склонив голову. — Тогда добавь ещё одного в список. Она не выдержала. Первая пошла в атаку. Сталь звенела, брызги грязи и крови взлетали в воздух, удары летели быстро, злые. Ги был сильнее, опытнее, но злость Селины компенсировала всё. Каждый выпад, будто за всех тех, кого он пытал, за Балдуина, за саму себя. Они кружили друг против друга, грязь под ногами, брызги крови, дыхание рваное, шаги вязнут. Ги бил жёстко, с силой, но Селина отвечала бешено, точно и с холодной злостью. И в какой-то момент попала. Её клинок скользнул по его боку, прорезав кольчугу. Он отшатнулся, коротко выругался. Но тут же снова двинулся вперёд, сильнее, быстрее. Ещё удар, она едва успела отклониться. Клинок прошёл в дюйме от шеи, зацепив ремень её доспеха. Селина резко отступила, но за спиной оказалась каменная плита. Она поскользнулась, теряя равновесие, и ударилась затылком. Мир на мгновение исказился. Шум боя превратился в отдалённое эхо. Глаза Ги, злые, блестящие, будто он сам из другого мира. Она ещё попыталась поднять меч, но тело не слушалось. Последняя мысль, почти смешная: «Почему каждый раз, когда я вижу этого ублюдка, мне обязательно прилетает по затылку…» И тьма. *** От лица Онфруа Солнце давно скатилось за дым, и поле войны стало вязким, будто само время застыло в крови. Онфруа двигался медленно, вытирая лезвие о плащ. От его отряда, те, кто стояли на ногах, осталась треть, остальные валялись в грязи. Несколько часов боя превратили землю в месиво из пепла, криков и человеческих тел. Он шёл, считая не живых, тени. И вдруг движение. Где-то впереди, среди криков и треска металла, мелькнул знакомый силуэт. Маленький, гибкий, с копной спутанных волос. Онфруа замер. — Селина? — выдохнул он, Она дралась. С кем-то в рыцарском доспехе, сильнее её, выше, с ударом, от которого землю ломило. Онфруа рванулся вперёд, и в тот миг, когда тот обернулся, узнал. Ги. Мир перед глазами словно побелел. — Проклятый предатель… — он сжал рукоять меча. Он подлетел к ним как буря, успел увидеть, как Селина полоснула Ги по боку, а тот, зарычав, нанёс ответный удар, заставив её пошатнуться и рухнуть назад, ударившись головой. Онфруа больше не думал. Меч вошёл в бой сам. Ги едва успел поднять клинок, когда Онфруа ударил. Сталь звякнула, разошлась искрами. — Что ты творишь?! — выкрикнул Ги, отступая на шаг. — Это же я! Ты что, с ума сошёл?! — Сошёл, — отрезал Онфруа, яростно шагнув вперёд. — С того момента, как увидел, что ты сделал. — Сделал? — усмехнулся тот сквозь кровь. — Я лишь держал её у себя, дал приют. А она… сбежала к тебе, как сучка. Да, мне передали что она теперь твоя. У Онфруа лицо исказилось. — У себя? В темнице?! — он почти рявкнул. — Ты посмел её там держать?! — А что? — хрипло выдохнул Ги, парируя очередной удар. — Моё было право. Она принадлежала мне. Удар. Ещё. Мир сжался в одну точку, звон, кровь, дыхание. Онфруа бил, как зверь. В глазах ни жалости, ни страха. Только холодный гнев, сквозь который прорывалось нечто древнее, будто сама земля его толкала вперёд. Ги отступал. Тяжело дышал, кровь стекала по боку. — Думаешь, ты лучше меня? — прохрипел он. — Она всё равно предаст. Она создана для разрушения, не для верности. Онфруа молчал. Потом коротко выдохнул: — Только после твоей темницы она узнала, что такое защита. И ударил. Меч вошёл под рёбра, глубоко, с глухим звуком. Ги выдохнул, будто ветер вышел из груди. Пошатнулся, опустился на колени. — Вот и всё, — сказал Онфруа тихо, глядя сверху. — За честь той, чья отвага сильнее нашей веры. Он выдернул клинок. Тот рухнул, как подкошенный, в пыль и кровь. Онфруа стоял, тяжело дыша, ощущая, как бешеный ритм сердца постепенно стихает. Взгляд упал на Селину, неподвижную, с волосами, раскиданными по грязи, с лбом, в котором блеснула тонкая нить крови. Он шагнул к ней, опустился на колени, провёл ладонью по щеке, шепча: — Только не смей… не смей сейчас умирать. *** Мир будто выдохнул. Ветер прошёл по полю, колыхнув клочья дыма, и в этой гулкой тишине он услышал лишь свой собственный хриплый вдох. Селина лежала, будто уснула. Голова чуть набок, губы приоткрыты. На голове выбивались пряди, спутанные с пылью и кровью. Он осторожно коснулся её плеча, без ответа. — Господи… — прошептал он, едва узнавая свой голос. — Только не сейчас. Не после всего. Пальцы дрожали. Он не знал, ранена ли она. Доспехи были тяжёлыми, тёмными от грязи и копоти, и он боялся лишний раз пошевелить, вдруг только хуже сделает. — Селина… слышишь меня? — он позвал тихо, почти молитвой. — Очнись, прошу. Никакой реакции. Он закрыл глаза, сделал глубокий вдох, собирая себя в кулак, как делал это на войне сотни раз. Потом свистнул, коротко, резко. Откуда-то из-за дыма вылетел его конь, темный, с чёрной гривой, в грязи и пене, но живой. Умный зверь подбежал сразу, остановился рядом. Онфруа поднялся, осторожно подхватил Селину на руки, как ребёнка, как нечто священное. Она была не тяжелая, металл холодил кожу, но он держал крепко, будто через силу пытался передать ей свою жизнь. — Потерпи, слышишь… — прошептал он. — Сейчас, только до лагеря. Он усадил её перед собой в седло, удерживая одной рукой за талию, другой, крепко взяв поводья. Обернулся на поле, крикнул, что было сил: — В лагерь! Кто жив — следом! Голос прокатился эхом, и где-то вдалеке отозвались те, кто остался. Онфруа сжал зубы, ударил коня пятками. Животное сорвалось с места. Ветер бил в лицо, кровь и пепел высыхали на коже, а сердце всё гулко повторяло одно и то же: Только бы она дышала. Только бы открыла глаза.