Святилище утраченной надежды

Он очнулся, будто вынырнув из вязкой темноты. Горло пересохло, голова гудела, а тело, казалось, весило вдвое больше. В висках стучало тяжело, глухо, будто кто-то бил в барабан. Балдуин медленно моргнул, различая потолок шатра, мерцание факела сбоку, запах железа и лекарств. — Наконец-то, — раздался тихий голос сбоку. Он повернул голову. На низком стуле сидел Тиберий, усталый, с перевязанной рукой, но живой. — Где я?.. — голос сорвался, охрипший, будто он неделями не говорил. — В лагере, милорд, — отозвался Тиберий. — Вы лежали без сознания. Балдуин нахмурился, медленно сел, опираясь на руку. Тело ломило, но разум прояснялся. — Кто… кто притащил меня сюда? Тиберий замялся. — Селина. — Что? — Балдуин резко повернул к нему голову. — Что ты сказал? — Селина, — повторил Тиберий осторожно. — Она привезла вас сама. На коне, со злобой, как настоящий воин. — Это невозможно… — прошептал он. — Я не видел её… сколько? Десять… одиннадцать дней? — Одиннадцать, милорд. Балдуин провёл рукой по лицу, чувствуя, как пересыхают губы. — Где она? Тиберий замолчал. Слишком долго. Балдуин уловил это мгновенно, напряжение, взгляд в сторону, почти виноватый вздох. — Говори. — Милорд, я… — Тиберий отвёл глаза. — Она… уехала. — Куда уехала? — На север, туда, где бой, — наконец выдохнул он. На секунду палатка будто сжалась вокруг. Балдуин молчал, только дыхание участилось, пальцы сжались в кулак. — Что? — тихо, но в этом слове было столько стали, что Тиберий вздрогнул. — Я пытался остановить… она сказала, что знает, что делает. — Знает? — Балдуин уже поднялся на ноги, шатаясь, но полон ярости. — Знает, говоришь?! Тиберий встал, перехватывая его за плечо. — Милорд, вы еле стоите. — Пусти. — Балдуин отбросил его руку. — Зачем ты её отпустил?! — Потому что она бы всё равно ушла! — выдохнул Тиберий. Балдуин остановился, тяжело дыша, глядя в сторону полога, за которым уже слышались отдалённые крики и звон металла. — Господи… — прошептал он. — Если с ней хоть что-то… Балдуин уже шагнул к выходу, собираясь схватить меч, когда полог шатра резко откинулся. В проёме показался Онфруа. Его лицо было серым от усталости и покрытое пылью, а в руках она. Селина. Без сознания. Её волосы были спутаны, на виске засохла кровь, доспехи перепачканы в грязи и чужом металле. — Святой крест… — Тиберий едва не выронил кубок, что держал в руках. Балдуин застыл. Несколько секунд он просто смотрел, не веря глазам. Потом шагнул вперёд. — Что… что с ней? — голос дрогнул, но в нём ещё оставалось железо. — Она жива, — коротко ответил Онфруа, тяжело дыша. — Но истощена. И, возможно, ранена. — Положите её сюда, — Тиберий уже сбрасывал плащ на походную койку. — Быстрее! Они вместе осторожно опустили Селину на простыни. Её дыхание было неровным, глаза прикрыты. Балдуин опустился рядом на колени, ладонью коснулся её щеки, горячая, как уголь. — Что случилось? — тихо, но с той же властью спросил он, поднимая взгляд на Онфруа. — Где вы её нашли? — Милорд, дайте сперва ей отдохнуть, — спокойно сказал Онфруа. — Потом расскажу. — Говори сейчас. — — Она заслужила хоть несколько минут тишины,— твёрдо повторил он. Тиберий уже проверял пульс, снял с неё рукавицы и попытался очистить запёкшуюся кровь. Он сам побледнел, то ли от вины, то ли от облегчения. — Я… я не должен был её отпускать, — пробормотал он, отводя взгляд. — Думал, упрямство пройдёт… *** Онфруа молчал, пока Балдуин не отступил в сторону и не сел на сундук. Лицо его было каменным. — Говори, — приказал он наконец. Онфруа провёл рукой по лицу, словно стирая пыль и кровь, и заговорил устало, но чётко: — Когда мы прибыли к полю боя, я оставил её здесь, в лагере. Сказал, ни шагу вперёд. Она молча кивнула… а потом исчезла. — Он усмехнулся горько. — Если честно, я даже не удивился. — Она пошла туда, где шёл бой? — уточнил Балдуин, голос стал хриплым. — Да. Когда я увидел её снова… — Онфруа замолчал на мгновение. — Она сражалась. С Ги де Лузиньяном. Тишина повисла, как натянутая струна. Балдуин медленно поднял голову, взглядом полным гнева и неверия. — С кем? — С ним, — подтвердил Онфруа. — Я узнал его, когда он повернулся к ней. Она уже успела его ранить. — Ранить?.. — выдохнул Тиберий. — Да. И, думаю, он собирался её убить. Но я вмешался. Балдуин сжал кулаки. — Почему? Зачем она пошла на него вообще? Онфруа перевёл взгляд на Селину, она чуть пошевелилась, но не очнулась. — Думаю, вам лучше услышать это от неё, милорд. — Он опустил глаза. Тиберий закрыл лицо руками. Балдуин встал, обошёл койку и несколько секунд просто молчал, глядя на неё. Внутри шатра повисла тяжёлая тишина. Только дыхание Селины и скрип доспеха, когда Балдуин опустился рядом, сняв перчатки. Он тихо произнёс, почти шёпотом, не глядя ни на кого: — Тогда пусть Бог примет её гнев, если уж я не смог. *** Сознание возвращалось рывками, как плохо налаженная плёнка. Сначала гул. Потом приглушённые голоса где-то над головой. И темнота. «Так… спокойно… я просто отключилась на пару секунд. Щас приду в себя и врежу этому ублюдку по башке», — пронеслось в голове. Она попыталась вдохнуть, воздух обжёг лёгкие. «Жива. Значит, не всё потеряно.» Селина попыталась открыть глаза, но перед глазами всё плыло, мир дрожал, как вода в котле. Зато мышцы вспомнили, что делать. Она резко дёрнулась, села, и, не разбирая, где верх, где низ, наотмашь ударила рукой вперёд. Послышался короткий вскрик и характерное шшш! Звук, когда ладонь встречает щёку. — Святой Георгий! — зашипел знакомый голос. Она моргнула, мир стал собираться в пятна. Белая ткань, свет, лица. И первым, кого она различила, был Тиберий. С перекошенным лицом, держась за щёку. — О… — Селина выдохнула. — Ну… ты хотя бы не Ги. Уже успех. Онфруа тихо фыркнул сбоку. Балдуин стоял чуть поодаль, руки на поясе, взгляд, смесь ужаса, облегчения и готового взрыва. Тиберий тяжело вздохнул: — Я просто хотел понять, дышишь ли ты ещё… — Проверил, — буркнула она и с трудом опустилась обратно на койку. Голова гудела, тело ломило, но внутри уже поднималась привычная воля. — Так, дайте мне мою сумку, — выдохнула она, отодвигая локтем Тиберия. — Живее, пока не передумала. Онфруа молча подал кожаную торбу. Селина достала из неё флакон, шприц, привычным движением закатала рукав. Рука немного дрожала, но вены она нащупала безошибочно. — Что ты делаешь? — резко спросил Балдуин. — Ускоряю возвращение к жизни, милорд, — отозвалась спокойно. — Можете потом прочитать мне проповедь, если выживу. Она вогнала иглу под кожу, вдохнула сквозь зубы, жидкость пошла в вену, обжигая изнутри. Немного крови проступило на коже, капнула на рукав. — Пустяки, — пробормотала она, вытирая рукавом. — Бывало и хуже. Трое мужчин стояли вокруг, глядя на неё с одинаковыми выражениями, смесь тревоги, поражения и раздражённой нежности. Селина оглядела их, хмыкнула и устало откинулась на подушки: — Чувствую себя султаном, над которым чахнут три наложницы. Тишина. Тиберий тихо рассмеялся, Онфруа только покачал головой с полупритворной серьёзностью. А Балдуин сжал губы и бросил коротко: — Я бы сказал, что мы, три несчастных, которым досталась одна безрассудная женщина. Селина усмехнулась, глядя в потолок: — Ну, тогда всё честно. Безрассудная женщина, три несчастных, идеальный баланс мироздания. *** К вечеру Селина уже могла держаться сидя. Её плечи всё ещё дрожали от слабости, но взгляд прояснился, голос окреп. Тиберий подал ей кружку с водой, она сделала пару глотков и отмахнулась: — Пока хватит. Ещё чуть-чуть и обратно вылью, — пробормотала с усталой ухмылкой. Желудок урчал, но есть она и правда не могла, тело только-только вспоминало, что такое быть живым. Первое, что сорвалось с её губ: — Чем всё закончилось? Балдуин, сидевший у изножья, отозвался глухо: — Ничем. Ни победы, ни поражения. Обе стороны выдохлись. Онфруа кивнул, дополнив: — Их армия отступила к границе. Наши тоже в изнеможении. Но Салах ад-Дин не ушёл далеко. Готовится… или ждёт. Селина перевела взгляд с одного на другого. Мужчины переглянулись, и по выражению их лиц она поняла, они хотят спросить то, что не решаются. Она хмыкнула, откинулась на подушки и сказала: — Ну ладно, вижу, глаза ваши прожигают хуже мечей. Расскажу. Только не перебивайте. *** Трое мужчин замерли. Селина устало провела ладонью по виску и начала, будто рассказывает не свою историю, а старую балладу: — Спала я себе спокойно в своих покоях, как вдруг, шорох на балконе. Думаю, птицы, или опять кто-то залез изпьяных. Встаю… и бац, по голове. Просыпаюсь уже в темнице. Приятного мало, скажу сразу. Пять дней. Пять, мать их, дней. Без нормальной еды, без сна. А потом появляется этот… — она не договорила, но все поняли, кто именно, — и говорит: «Переходи на мою сторону, отрекись от Балдуина». — И? — не выдержал Тиберий. — И, разумеется, я отказалась. Но, как видите, я умная женщина. Поняла, что пятый день в подвале, это уже не воспитательная мера, а билет в один конец. Пришлось притвориться, будто я передумала. Она говорила ровно, без жалости к себе, но в каждом слове чувствовалось напряжение, будто всё это происходило снова. — Он поверил, выпустил. Поселил в комнате, поставил двух стражей. А я жду. И вот однажды вечер, его нет. Думаю: «Ну, либо сейчас, либо никогда». Прошу вина. Один страж заходит в покои, и получает по башке кочергой. — Она щёлкнула пальцами. — Готов. Второй услышал шум, зашёл, я успела схватить меч первого и ткнула. В живот. Потом добила кочергой. Для надёжности. Мужчины сидели, как на исповеди. Только Тиберий непроизвольно сжал крестик на груди. — Дальше — просто, — продолжила она. — Переоделась в одежду одного из стражей, вышла, нашла конюшню, села на коня и поехала. Несколько часов. Без воды, без сна. В итоге наткнулась на поместье… — она посмотрела на Онфруа. — Его. Онфруа тихо кивнул, уголок губ дрогнул. — Пригласил к столу, — вставил он негромко. — Хотя скорее впустил из жалости. — Из самосохранения, — поправила она. — Я тогда была в таком состоянии, что, думаю, ты бы и чёрта пустил, лишь бы не связываться. Онфруа хмыкнул, а Тиберий едва не прыснул. Балдуин, напротив, не улыбался. — Ну, а дальше, — продолжала Селина, — он рассказал, что армия уже выдвинулась, а его никто не предупредил. И я подумала, вот шанс. Если с Балдуином что-то случится, я должна быть рядом. — И как ты его уговорила взять тебя? — спросил Балдуин, нахмурившись. Селина прищурилась: — Оказалось, что единственный способ — быть женой командира или солдата. Я выбрала первое. — Она протянула руку, показывая тонкое кольцо, сплетённое из серебристого прута от шлема. — Наше обручальное. Эконом-вариант. Тишина. Балдуин моргнул. Онфруа просто опустил глаза. Тиберий закусил губу, чтобы не рассмеяться. — Вот, собственно, и всё, — закончила она. — Остальное вы знаете. Она устало откинулась на спинку койки. Мужчины молчали. Онфруа смотрел в пол, на нём отражалось что-то вроде вины и тревоги, но без сожаления. Тиберий лишь выдохнул, покачав головой. А Балдуин… Балдуин сидел молча, сжав подбородок рукой. Он не сразу осознал, что его пальцы побелели от напряжения. Жена Онфруа… Слова звенели в голове, как гвозди, забиваемые в древесину. Он знал, что это была вынужденная мера. Что она сделала это, чтобы выжить. Что выбора у неё, возможно, не было вовсе. Но в груди всё равно жгло. И не от боли, от странного, непрошеного чувства, которое он сам боялся назвать. *** Селина, наконец, повернула голову к Онфруа, в глазах у неё всё ещё плыло, но голос звучал почти бодро: — А как я вообще тут оказалась? И где этот… Ги? — спросила она, вытянув шею, будто опасалась, что тот вдруг вылезет из-за занавеса. Онфруа обменялся коротким взглядом с Балдуином, потом хрипло сказал: — Его больше нет. Я убил его. Селина замерла. На секунду даже дыхание пропало. А потом, словно что-то внутри неё сорвалось с цепи, она резко вскочила и бросилась к Онфруа, обвив его за шею. — Мой герой! — воскликнула она и, не сдержавшись, чмокнула его в щёку. Потом в другую. — Никто ещё так не радовался смерти человека, поверь. Но этот точно заслужил. В палатке воцарилась мертвая тишина. Тиберий застыл с кружкой в руке, Балдуин выпрямился на стуле и чуть прищурился, а Онфруа, покраснев, стоял, как будто не понимал, что с ним только что произошло. Селина, будто ничего не случилось, села обратно на кровать, обмахивая себя ладонью: — Вот это я понимаю — защитник! Не зря, значит, замуж вышла. Прям как за каменной стеной, — усмехнулась она, стрельнув глазами то на Балдуина, то на Онфруа. Балдуин прикусил губу, чувствуя, как внутри закипает раздражение, то ли из-за её слов, то ли из-за того, что он не был тем, кто добил Ги. Тиберий, наоборот, сидел с виноватым видом, глядя в землю: если бы не отпустил её тогда, всего этого бы не было… А Онфруа стоял неподвижно, будто пытался не выдать, что от её объятий и поцелуев у него пошёл жар до самых ушей. *** — Кстати, — вдруг добавила Селина невинным тоном, — а тело-то где? Или уже увезли? Я бы голову забрала, на память. Поставила бы рядом с зеркалом. Ну, чтобы каждое утро напоминало, что жизнь всё-таки иногда справедлива. Онфруа закашлялся, Тиберий поперхнулся водой, а Балдуин процедил сквозь зубы: — Нет. Никто тебе ничего забирать не даст. — Вот жаль, — театрально вздохнула она. — Такой момент, а я без сувенира. Селина огляделась, в палатке уже сгущались сумерки. Воздух пах дымом, кровью и чем-то горьким, вроде жжёных трав. — Сколько наших выжило? — спросила она, глотнув воды и опираясь на край походной койки. Тиберий ответил не сразу, будто подбирал слова: — Достаточно, чтобы залатать больных и нанести удар. Но потери… большие. С обеих сторон. Она тихо кивнула, взгляд стал задумчивее, почти усталый. — А кто у вас за лекаря? — Есть местные, — буркнул Онфруа. — Мужики из селения неподалёку. Швы хоть кое-как накладывать умеют. — «Кое-как», это я люблю, — усмехнулась Селина. — Может, всё-таки моя помощь пригодится? Знаю пару приёмов получше, чем деревенское “плюнь и приложи”. — Нет, — одновременно отозвались трое. Балдуин добавил строже: — В таком состоянии никуда. Даже не думай идти к раненым. — Ну хоть к костру можно? А то вы, мужчины, как обычно, или в темницу, или в постель, третьего не дано, — фыркнула она. Онфруа закатил глаза, но махнул рукой: — К костру иди. Только не пытайся кого-то там лечить. *** Она поднялась, натянула плащ и, чуть пошатываясь, вышла из палатки. На улице тянуло дымом и холодом, где-то глухо потрескивали факелы. Селина подошла к большому костру, где сидели бойцы Онфруа. Среди них она заметила знакомого мальчишку, того самого, у которого однажды конфисковала балалайку. — О, живой! — радостно сказала она, подойдя ближе. — А я-то переживала, что придётся искать нового музыканта. Парень удивлённо вскинул голову, потом чуть улыбнулся. — Буду только рад, если вы… поиграете, миледи. — Вот это разговор! — Селина протянула руку, и он без возражений передал ей инструмент. Она устроилась у костра, между мужчинами, справа Балдуин, слева Онфруа, а через него Тиберий. Все трое, как по какому-то неведомому уговору, сидели чуть ближе, чем стоило бы, но Селина только довольно усмехнулась. — Ну что, господа, — протянула она, перебирая струны, — сыграем за выживших? *** Первые звуки потянулись в вечер, звонкие и тёплые, несмотря на кровь и усталость вокруг. Она провела пальцами по струнам. Первая нота дрогнула в воздухе. Я сегодня в церкви старой перед батюшкой стою, Взгляд ловлю его усталый, как свеча в огне горю… Она сделала короткий вдох, будто слова сами давались с трудом. Пальцы чуть дрогнули, но она продолжила: Ведь пришёл сегодня к богу я покаяться в грехах, Хоть болит душа немного, только мне не ведом страх… Голос её стал крепче, ниже, словно она выговаривала не строки, а собственные воспоминания. Отпусти мне, батюшка, грехи, Знаю — у меня их очень много. Выслушай, прошу, и помоги, Ведь хочу покаяться пред богом… Она на миг опустила голову, глаза блеснули в отблеске костра. Онфруа невольно сжал колено рукой, будто сам чувствовал тяжесть этих слов. Не тая, всю правду расскажу, Исповедь мою прошу, послушай, На алтарь тебе я положу Свою искалеченную душу… Она замолчала. Долгая пауза. Только ветер трепал пламя. Тиберий кашлянул, но не отважился что-то сказать. Селина тихо втянула воздух и, чуть осипшим голосом, начала снова: В старой церкви пахнет воском, Я не в силах промолчать. Совершать грехи так просто, Но не просто искупать… Её голос сорвался на последней строке, она сглотнула, провела ладонью по лицу, как будто стряхнула с себя слабость. Только батюшка ответил: «Кто сегодня без греха? Кто сегодня чист и светел? Кто душою не солгал?» Она замедлилась, будто говорила уже не для них, а для себя одной. Костёр зашипел, вспыхнув искрами, и казалось, что он вторит ей. Свой на теле старый крестик Я ни разу не снимал. От печали и болезни Он не раз меня спасал. Она перевела дыхание, чуть покачнула головой, как будто пыталась улыбнуться, но не смогла. Ошибался — было дело, Я не раз сходил с пути. Жизнь такая надоела, Святый Господи, прости… На этих словах она прикрыла глаза и позволила струнам стихнуть, будто сама молилась. Потом, не открывая глаз, тихо закончила: Отпусти мне, батюшка, грехи, Знаю — у меня их очень много. Выслушай, прошу, и помоги, Ведь хочу покаяться пред богом. Она вздохнула, пальцы дрожали, но песня не закончилась. Последние строки она произнесла почти шёпотом, уже без музыки: На алтарь тебе я положу Свою искалеченную душу… На алтарь тебе я положу Свою искалеченную душу… Тишина легла на лагерь, тяжёлая, как саван. Только потрескивал костёр и где-то вдали кричала ночная птица. *** Селина медленно опустила руки, глядя в огонь. Она усмехнулась, нарушив тишину: — Ну что, господа рыцари, отпустите мне грехи? Или всё же придётся отмаливать на коленях? Тиберий нервно усмехнулся. — После такой исповеди, только святой рискнёт что-то сказать. И никто больше не произнёс ни слова. Онфруа отвёл взгляд, а Балдуин сидел, будто окаменев, только глаза горели в темноте. *** Балдуин Он слушал её, и не знал, куда девать руки. Не потому что она пела плохо. Наоборот. Слишком хорошо. Слишком прямо. Слишком честно. Эти слова, простые, почти деревенские, будто вбивались под кожу. И каждая строчка, словно о ней. Та, что стояла перед ним, уже была не та, что бросала дерзкие фразы и могла выстрелить взглядом. Теперь в ней было что-то… от святой. И от грешницы одновременно. Он поймал себя на мысли, что не должен так смотреть. Не на жену другого. Тем более на жену друга. Онфруа сидел рядом притихший, будто слушал не песню, а приговор. И Балдуин вдруг понял, что всё правильно. Если уж кто-то и должен стоять рядом с ней, то именно он, этот молчаливый, вытерпевший смерть, сталь, боль. Не он, Балдуин. Не тот, кто привык только командовать, ломать, держать. С такой женщиной нельзя держать, можно только молиться, чтобы не потерять. Но всё равно внутри что-то саднило. Он смотрел, как она делает вдох между строк, как свет от пламени скользит по её лицу, и чувствовал, ревность не к Онфруа. Ревность к тому, что она умеет чувствовать так, а он уже нет. Онфруа Онфруа сидел рядом, молчал, но внутри всё бурлило. Каждое слово, каждый вдох Селины, словно подпитывал его, давал силы. Он видел, как она наполняет пространство собой, как будто сама музыка льётся из неё. И впервые за всё время он понял: он действительно должен её защищать, даже если сам не достоин. Он думал о браке, о том, что они теперь связаны не просто словами, а кровью, страхом и битвой. Он чувствовал ответственность, давящую как броня, но одновременно понимал: это счастье, которое ему не дали случайно. Селина была рядом, и это значило больше, чем все победы и звания мира. Он не решался обнять её, не вмешивался, не дышал слишком громко, боялся разрушить этот момент. Он просто молча благодарил Бога, что она была жива. Тиберий Тиберий наблюдал со стороны. Он видел, как она оживала в каждом движении, как её голос проникал в каждого из них. Он понимал: это уже не просто женщина, это сила, почти божественная. Он думал о Балдуине и Онфруа, о том, как странно переплетаются судьбы, и не мог решить, что чувствовать. Горечь, восхищение, тревогу, всё смешалось в один клубок. Он знал, что Селина, это чужой мир, чужое сердце, чужая борьба. И в этом наблюдении была его роль: хранить дистанцию, помогать, быть свидетелем, а не участником. Он позволял себе только тихую улыбку, когда она смотрела на них всеми своими глазами сразу. Секунды, минуты, он считал их подарком, знал, что каждая такая песня, каждый вздох могут быть последними на этом поле. *** Селина, уставшая до предела, наконец решила оставить мужчин у костра. Они были погружены в свои мысли, словно в забвении, и она поняла, что не стоит их тревожить. Она медленно поднялась, потянулась, и, почти как тень, направилась к палатке, в которой впервые очнулась после всей этой чертовой резни. Палатка была просторная, королевская, предназначенная для Балдуина, с матрасами и мягкими покрывалами, настоящий остров покоя посреди хаоса. Селина растянулась на одном из них, и почти мгновенно погрузилась в сон, позволяя телу наконец расслабиться. Тем временем мужчины остались у костра, наблюдая за тем, как её силуэт растворяется в тёмном полумраке. Кто-то из них даже тихо подумал, что она просто пошла отдыхать, не тревожа их, и решил не вмешиваться. *** Мужчины подошли к палатке и обнаружили Селину, растянувшуюся посреди матраса на «королевской» половине. Она выглядела абсолютно спокойно, словно только что устроилась в самый уютный угол мира. Балдуин прищурился и хмыкнул: — Ну, так что будем делать Онфруа, раз она прямо у меня на половине…? Онфруа опустил взгляд и усмехнулся, слегка краснея: — А палатка-то твоя, Балдуин. Так что по справедливости пусть спит, где хочет. — По справедливости, говоришь… — усмехнулся Балдуин. — Ну, ладно, пусть будет по-твоему. Тиберий хмыкнул, скрестив руки: — Ага, а я вот даже не знаю, кому завидовать, мужу, палатке или матрасу. — Ладно, — сказал Онфруа, — раз палатка его, пусть Балдуин займёт свою половину у края. Я могу аккуратно устроиться рядом с ней. Балдуин рассмеялся: — Аккуратно? С твоей «аккуратностью» она завтра будет спать на подушках, а ты на полу. Селина, услышав голоса, пробудилась но не открывая глаз, смахнула рукой в их сторону и сказала с лёгкой усмешкой: —Хватит бубнить, ложитесь хоть все в троем в обнимку. — Вот и отлично, — сказал Балдуин, — раз палатка моя, я займусь своим краем, а вы тут вдвоём не убивайтесь о подстилку. — Согласен, — кивнул Онфруа. — Пусть моя жена спит, где ей удобно, я подстроюсь. — Ага, — вставил Тиберий, — я иду к своей палатке, иначе не усну в вашей компании. — Тогда так и быть, — сказал Онфруа, — А я постараюсь не придавить королеву. Балдуин усмехнулся, наблюдая, как Тиберий уходит, и тихо пробормотал: — Ну что ж, палатка моя, жена его, а я… просто счастливый гость. Селина тихо поворочалась и, не открывая глаз, добавила: — Спокойной ночи, мои три стражника. Балдуин и Онфруа рассмеялись, а Тиберий, ухмыляясь, покачал головой и вышел в свою палатку.