Святилище утраченной надежды

После завтрака, они устроились на краю лагеря, там, где охранный круг уже прорежен и виднелись только редкие компании людей и угли дальних костров, на которых готовили завтрак. Селина посадила мужчин за стол так, чтобы спинами они были обращены к палаткам; в борьбе за приватность она не стала церемониться, порядок важнее спектакля. Никаких свидетелей, никаких лишних глаз. — Хорошо, — тихо сказала она, ставя перед каждым кружку. — Без глупостей, поняли? Травяной чай, что она им заварила, должен был в теории придавать ясность ума и бодрость. На практике же… эффект оказался куда интереснее. *** — …А ведь подумайте, — начал Тиберий, облокотившись на стол и мечтательно глядя в сторону палатки, — если Бог создал человека по образу и подобию своему, то, может, мы и есть Его ошибки? Онфруа, который обычно даже не открывал рот без крайней нужды, поднял глаза. — Ошибки? Нет, мы просто недописанные строки. Он начал, но не закончил. Балдуин хрипло рассмеялся, отставляя чашку. — Господи, вы оба звучите, как два пьяных монаха. Кто-нибудь объяснит мне, что в этом чае? Селина спокойно подлила ему ещё, не глядя. — Всего лишь трава для концентрации. Пить можно, если вы не боитесь думать. — Думать? — Тиберий оживился. — А я вот думаю, что ты ведьма. Настоящая. Смотришь на нас, как на подопытных мышей. — Если бы я была ведьмой, — холодно усмехнулась Селина, — вы бы сейчас плясали вокруг костра без одежды. — Звучит заманчиво, — протянул Балдуин, и в его голосе впервые за всё время промелькнула ленивая насмешка. — Особенно если костёр тёплый. Онфруа едва не поперхнулся чаем. — Ваше Величество, — кашлянув, произнёс он, — вам, похоже, тоже ясность в голову ударила. — Мне? — Балдуин прищурился, — Возможно. *** Тиберий встал, начал мерить шагами пространство. — Знаете, а ведь всё бессмысленно, — сказал он, размахивая кружкой, — мы бьёмся, режем, молимся… а потом всё равно кто-то варит чай и решает, кому быть философом, а кому идиотом. Онфруа, не выдержав, захохотал. Настоящим, живым смехом, впервые за все дни похода. — По крайней мере, теперь ясно, почему ты на поле боя орёшь “за веру” — ты просто не знаешь, за что ещё. — Ах ты, щенок! — возмутился Тиберий и, шатаясь, потянулся к нему. Они сцепились, но не всерьёз, больше напоминали двух братьев, спорящих из-за последнего куска хлеба. Селина, не поднимаясь со своего места, сухо заметила: — Ещё немного — и я вас обоих отправлю дрова колоть. — А вас, миледи, — протянул Балдуин, всё ещё усмехаясь, — я попрошу никогда больше не готовить без надзора. Иначе к полудню мы начнём строить новую религию. — Поздно, — парировала Селина. — У вас уже есть адепты. Вон, два пророка у костра. Онфруа, пытаясь отдышаться после смеха, поднял руку: — Если завтра я проснусь с идеей о смысле жизни — прошу, добейте меня. — Обещаю, — ответила она. *** — Возьмёте ещё по кружке? — Селина налила мужчинам, подняла кувшин, прищурилась и заговорщицки кивнула. — Но вы трое берегитесь, у меня тут рецепт бодрости, не для слабонервных. Тиберий и Онфруа хохотнули, взяли чашки. Селина случайно пролила на Балдуина немного чаю. Балдуин встрепенулся, глаза на мгновение расширились, «или это все, было действием трав?» потом лицо растаяло в неподдельной, детской улыбке: — Ох… как приятно… — произнёс он тёплым, расслабленным голосом. — Вы окропили меня благословением! Я словно переродился. Кто тут у нас солнце? Ах да… Селина ты словно рассвет!.. Онфруа фыркнул, Тиберий расхохотался. Балдуин, потянулся к Селине ближе, глянув на неё глазами, полными внезапного вдохновения: — Селина… — начал он, совершенно серьёзно и одновременно умильнно. — Если б не ты, я бы не знал, что такое безрассудство. Позволь мне быть твоим… твоим плащом на ветру! Твоим утренним глотком вина! Твоим… — он задумался, пытаясь подобрать метафору — твоим рыцарем, хотя рыцарь, это тяжёлая броня, а я больше чайный лист. Тиберий хуком хмыкнул: — Неужели король вдруг стал поэтом? С днём наслаждений, о великий лист. *** Тиберий, вдохновлённый чаем, внезапно переработал философскую тему в несерьёзное заявление. — А знаешь, Онфруа, если бы я был книгой, — сказал он, — я бы хотел, чтобы меня читали при свете той самой свечи в церкви, когда вокруг всё тихо. И чтобы кто-то не только читал, но и слушал, как страницы шуршат. И чтобы это было про то, что ничто не длится вечно, кроме желания быть живым. Онфруа рассмеялся. — Я бы тебя сжег. — И тут голос у него неожиданно стал мягким: — А если серьёзно, мир нынче так устроен, что простые вещи кажутся роскошью. Чай, тепло, и чтобы никто не стрелял в спину, это уже подарок. Поэтому я благодарен за то, что Селина все это принесла сюда. *** Онфруа, приглаживая бороду и глядя в огонь, тяжело выдыхает: — Знаешь, если бы я был растением, я бы тянулся к свету. К тому, что даёт тепло и смысл. К Селине, как к солнцу. Тиберий, хитро прищурившись, отхлебнув чай и выставив локоть: — Ха! А я бы сказал, если б ты был растением, тебя бы первая коза с опушки съела. Ты слишком ароматный, старик. Онфруа вскидывает бровь, улыбается снисходительно: — О, благодарю за заботу о моем запахе. Лучше я буду нравиться Селине, чем служить кормом для рогатых. Тиберий подпрыгивает и подражательно шепчет, изображая трагедию: — «О, возлюбленная, солнце моё!» — и тут же громко: — «Маа-а!» — и вся опушка в слёзы, потому что коза решила, что это обед. Селина, не теряя спокойствия, бросает им взгляд: — Вы двое решили что теперь философы? Тиберий, наклоняясь к Онфруа, шёпотом: — Запомни: если тебя съест коза, я напишу балладу о храбром кусте, который принял смерть с достоинством. Онфруа, в ответ, усмехается: — А я в свою очередь напишу её эпилог, как та же коза стала королевой. И тогда всем будет ясно, кто из нас остался при дворе. *** Тиберий, уставившись на ложку в руке, вдруг нахмурился, словно постиг тайну мироздания: — Знаете, — протянул он с глубокомысленным видом, — ложка… это же просто миниатюрная лопата для рта. Онфруа, уже почти упавший со скамьи от смеха, хлопает его по плечу: — Гениально! Тогда миска это, выходит, сад, в котором растёт похлёбка! Селина, прикрывая рот ладонью, едва удерживается от смеха: — Вы что, весь чай выпили? — Нет, — серьёзно отвечает Тиберий, — я оставил немного на потом. Для вдохновения. — И кивает на Балдуина. — Его вдохновить надо. Он какой-то слишком благородный для этой жизни. Балдуин откидывается чуть назад, лениво потягивается и смотрит на Селину с тем самым медленным, опасным прищуром: — Меня вдохновляет уже одно присутствие леди. Не всякая трава способна так действовать. Онфруа театрально вздыхает: — Ну всё, пошло. Сейчас начнёт рифмовать. — А почему бы и нет? — Балдуин улыбается краем губ. — Селина… имя, звучащее как дыхание ветра после бури. — О, началось! — Тиберий хлопает ладонями. — Ставлю меч против сапога, что через пять минут он предложит ей венок из трав! — Сначала найди траву, — парирует Онфруа. — Или козу, которая не съела траву. Тиберий вдруг замирает, смотрит вдаль и торжественно произносит: — Если бы я был растением… — Не начинай, — стонет Онфруа. — Если бы я был растением, — продолжает Тиберий невозмутимо, — я бы тянулся к Селине как к солнцу! *** Балдуин, расслабленно откинувшись, смотрел на Селину с ленивой улыбкой: — Ты знаешь, — сказал он, — если бы я был небом, то сейчас спустился бы к тебе, чтобы укрыть своим плащом. Онфруа, прищурившись и ткнув пальцем в него, медленно, но решительно возразил: — Небо… не может… спускаться. Оно вечно. Оно просто смотрит. Как я. Тиберий захлопал ладонями, подбодрив обоих: — Великолепно! Спор двух мужчин о небесах и женщине. Осталось только понять, кто из вас солнце, а кто облако! — Очевидно, я солнце, — невозмутимо бросил Балдуин, не отводя взгляда от Селины. — Потому что несу свет и тепло. — Свет и тепло, — буркнул Тиберий. — Скорее обугливаешь всех, кто слишком близко подходит. Онфруа расхохотался, потом вдруг стал серьёзен, нахмурился и ткнул ложкой в сторону Балдуина: — Подожди, подожди… ты, значит, солнце… а она — свет… так? — Так, — спокойно подтвердил Балдуин, явно наслаждаясь каждым словом. — А я тогда кто? — Онфруа прищурился. — Тень, — подхватил Тиберий. — Ты его тень! Селина закрыла лицо рукой: — Господи, хоть кто-нибудь помолчит… — Ничего, — не унимался Балдуин, — я всё равно не верю в тени. Мне больше нравятся те, кто светится. Но Тиберий уже не собирался молчать. Он хлопнул ладонью по столу и выдал: — Так, стоп. У Селины муж есть! — Муж? — Балдуин повернулся к нему. — Да! — подтвердил Тиберий и торжественно ткнул пальцем в Онфруа. — Вон он! Стоит, дышит, философствует! Онфруа поднял голову, моргнул и, не вполне осознавая, что происходит, сказал с самым искренним видом: — Да, я… эм… я муж. Селина едва не выронила котелок, а Тиберий, довольный, развёл руками: — Вот видите! Даже он не помнит, но я-то знаю! — Отлично, — усмехнулся Балдуин, — значит, пока он не помнит, можно считать, что я просто ухаживаю за вдовой. Онфруа, не разобравшись кому это было адресовано, сжал кулак и хлопнул себя по груди: — Я не вдова! После этой реплики Тиберий рухнул на землю от хохота, уткнувшись лицом в плащ, Селина закрыла глаза и только тихо пробормотала: — Господи, в следующий раз пить буду только я. Тиберий вдруг воскликнул, раскинув руки: — А может, всё это сон козы?! *** Тиберий драматично выдохнул: — Видите, как чай открывает глубины души? — Да какие глубины, — фыркнула Селина, — у тебя просто язык развязался. Онфруа ткнул пальцем в котелок: — А если язык развязался, это тоже чай виноват? Может, он зачарован? — Или благословлён, — с видом святого подхватил Тиберий. — Я чувствую, как через меня говорит мудрость. — Через тебя, Тиберий, сейчас говорит глупость, — заметил Балдуин, снова глядя на Селину. — А вот через меня, восхищение. Селина приподняла бровь: — Только попробуй это восхищение озвучить. Онфруа в этот момент влез со смехом: — Поздно! У него уже глаза блестят, как у кота, который видит сливки. Тиберий прыснул: — Или как у рыцаря, увидевшего вдову с приданым. — Или как у мужа, который забыл, что он муж, — бросила Селина, скрестив руки. На секунду повисла тишина, а потом Балдуин вдруг очень серьёзно сказал: — Если бы я знал, что такой чай вызывает откровенность, я бы приказал разливать его на всех советах. Онфруа кивнул, приподнял кружку и торжественно произнёс: — За правду! — За здравый смысл, — добавила Селина, и тихо себе под нос: — Который я сегодня точно потеряю. *** Онфруа с Тиберием уже минут десять спорили о чём-то совершенно бессмысленном, кажется, о том, чей меч «более философский». Селина устало закатила глаза, когда вдруг Балдуин, молча поднявшись, легко взял её за локоть и повёл прочь, подальше, за палатки, туда, где начинался небольшой клочок зелени, наполовину утопленный в тени. Она попыталась выдернуть руку: — Что ты делаешь? — шепнула она. — Хочу говорить без свидетелей, — ответил он негромко. — Они сейчас заняты своими великими мыслями. Она хотела спросить куда, но его тон не оставил места для возражений. Он шёл быстро, не оглядываясь, пока лагерь не остался позади. Вскоре перед ними раскинулась небольшая поляна, где земля была ещё влажной от росы, а трава редкой и мягкой. Они сели рядом, Балдуин потянулся к ней. Он не сказал ни слова сразу, просто уткнулся лбом ей в шею, как будто пытаясь вспомнить, что такое покой. Его дыхание обжигало кожу, а руки, опершиеся о землю по обе стороны от неё, будто сдерживали что-то гораздо сильнее слов. *** — Всё это… — тихо пробормотал он, будто не ей, а самому себе. — Шум, крики, железо… и вдруг ты. Как свет в шатре, где неделями была только тьма. Он замолчал, но продолжал говорить шёпотом, невнятно, почти неразборчиво, так что слова тонули где-то в изгибе её плеча: — Не знаю, за что мне это… и сколько времени у меня есть, чтобы просто… дышать вот так. Селина сидела неподвижно, чувствуя, как каждая его фраза будто оседает где-то под кожей. Балдуин поднял взгляд глаза чуть затуманенные, тёплые, с упрятанной глубоко тоской. Он попытался улыбнуться, но вышло криво: — Не бойся. Я не собираюсь ничего говорить, чего потом нельзя будет забыть. Он снова опустил голову, вдохнул запах её волос, и только тогда она заметила, как тихо он дрожит, не от холода, а от того, что держит в себе. Селина почувствовала, как его плечи чуть дрожат. Сначала подумала, от холода, но поняла почти сразу: нет, это что-то другое. Что-то, что он держал в себе слишком долго. Она тяжело выдохнула и, не раздумывая, наклонилась, обняла его. Сжала крепко, как умеют только те, кто не обещает ничего, кроме молчаливого присутствия. Балдуин сперва застыл, будто не поверил, а потом медленно обмяк, позволив себе впервые за долгое время не быть королём. Уткнулся ей в плечо, его дыхание стало ровнее, спокойнее, почти детское. *** — Всё… — тихо пробормотал он, неясно, будто к самому себе. — Всё это когда-нибудь закончится, да? — Закончится, — ответила она тихо, не совсем веря, но не в силах сказать иначе. Он усмехнулся, чуть глухо, где-то у её ключицы. — Если бы мне сказали, что мир может пахнуть вот так… я бы не поверил. — Кажется тебе просто налили лишнего, — сказала она почти шепотом, но в голосе не было ни укора, ни иронии. — Может, — признался он. — Но, кажется, впервые в жизни, я этому рад. Они долго сидели так, не двигаясь. Время будто остановилось: где-то далеко шумел лагерь, хлопали паруса на флагах, а здесь, на краю поляны, было только дыхание, смешанное с дыханием, и редкий стук сердца, отдающийся теплом через ткань. *** Когда Балдуин отстранился, в его взгляде не было ни растерянности, ни сожаления, только усталое спокойствие, будто он выговорился без слов. Когда они наконец вернулись к лагерю, солнце уже стояло чуть выше мягкое, тёплое, будто ничего вокруг не происходило. Трава под ногами ещё блестела от росы, и шаги звучали почти глухо. Они шли молча, Балдуин рядом, чуть позади, как будто не решаясь идти вровень. На пальцах ещё теплом отзывалось его прикосновение, и Селина старалась не думать, что запомнила это. Издали донёсся смех. Причём такой, заразительный, громкий, совершенно неприличный для военного лагеря. — Похоже, наш философский совет ещё не завершён, — тихо сказала Селина, и на губах мелькнула усталая, но искренняя улыбка. Когда они подошли ближе, Тиберий и Онфруа уже сидели у стола. Вернее, лежали на нём наполовину, окружённые остатками завтрака и пустыми кружками. *** Тиберий что-то чертил палкой в пыли и приговаривал: — Вот смотри, если предположить, что мир держится не на трёх китах, а на четырёх, то четвёртый явно я, потому что остальные трое без меня уже не стоят. Онфруа, развалившись на лавке, лениво повернул голову к Балдуину: — Ваше Величество, если вы опять забрали мою жену ради государственной тайны, я требую компенсацию, хотя бы еще одну кружку того чая. — Еще одну? — переспросила Селина, вскинув бровь. — Ты и эти то еле пережил. — Это ложь, — гордо возразил онфруа и ткнул ложкой в воздух. — Я просто… осознавал бытие. — Ага, — поддакнул Тиберий. — И разговаривал с котелком. Двадцать минут. Балдуин опустился рядом, тихо, сдерживая смешок. — С кем разговаривал? — С котелком, — повторил Тиберий, не мигая. — Он, между прочим, очень мудрый собеседник. Селина закрыла лицо рукой: — Да уж… я же просто хотела немного расслабить их, а в итоге устроила психиатрическое отделение полевого типа. Онфруа повернулся к Балдуину с хитрым прищуром: — А вы, кстати, где так долго пропадали? Не говорите, что собирали новые травы. Балдуин усмехнулся краем губ. — Можно и так сказать. Нашёл весьма… успокаивающие. Селина метнула на него предупреждающий взгляд, но он только мягко пожал плечами, будто ничего особенного не сказал. *** — Всё, — сказала она, вставая и хлопнув в ладони. — Все трое марш спать. Завтрак окончен, философия отменяется. — Я протестую! — заявил Тиберий. — Мы почти пришли к выводу, что Солнце вращается вокруг нас. — Так оно и есть, — кивнул Онфруа с совершенно серьёзным видом. — По крайней мере, когда рядом Селина. Тиберий прыснул со смеху, Селина закатила глаза, а Балдуин, прикрыв рот рукой, всё же не удержался от улыбки. Селина тяжело вздохнула и, подсобравшись, обвела их взглядом, троих взрослых мужчин, которые вели себя, как троица мальчишек, впервые напившихся в деревенском амбаре. — Всё. Хватит. Встаём, марш в палатки. — Мы против! — дружно хором выдали Онфруа и Тиберий, чуть не синхронно стукнув кулаками по столу. — Против чего? — с усталым терпением уточнила она. — Против деспотии! — гордо заявил Тиберий. — Ты, Селина, нарушаешь наш естественный ход мысли! — И философии! — поддакнул Онфруа, махая рукой. — Великие умы нельзя укладывать спать по расписанию! — Великие умы скоро рухнут лицом в миску, — отрезала она и, не церемонясь, схватила Онфруа за рукав. — Подъём, мыслитель. — Я протестую! — Онфруа вяло упирался, но всё же позволил себя тянуть. — Я… почти… постиг суть любви и гравитации! — Вот и замечательно, — процедила она. — Добьешь её в горизонтальном положении. *** Тиберий тем временем попытался спрятаться за бочкой, объясняя Балдуину шёпотом: — Если нас найдут, нас заставят спать. А спать, это отрицание бытия. Балдуин, с едва заметной усмешкой, покачал головой: — Тебя уже отрицать поздно, друг. Ты и так полубессознателен. Селина тем временем тащила обоих, держась за локти как за мешки с картошкой, пока они орали и спорили. — Пусти! — выл Онфруа. — Я, может, гениальную идею придумал! — Идея лечь и заткнуться? — хмыкнула она. — Уже придумана. Мной. — А я вообще-то король, — внезапно сказал Балдуин, идя за ними и сдерживая смех. — Меня силой нельзя тащить. — Так ты и не сопротивляешься, — бросила она через плечо. — Вот и радуйся, что тебя не за шиворот тащу. Тиберий вдруг выдал: — Знаете, я понял! Селина это воплощение порядка, а мы хаос. — Тогда пусть хаос наконец заткнётся, — буркнула она, заталкивая Онфруа в палатку. — Я не заткнусь! — отозвался тот изнутри, уже падая на подстилку. — Я… я… люблю этот мир! — Конечно, любишь, — вздохнула она, поправляя полог. — Особенно, когда он не отвечает. *** Балдуин стоял рядом, всё так же с тихой улыбкой, наблюдая, как она поочерёдно укладывает обоих подопечных. — Удивительно, — сказал он мягко. — Вся армия не справилась бы, а ты управилась с двумя главными командирами. — Это потому что у меня есть мотивация, — фыркнула Селина. — Если их сейчас не уложу, вечером придётся выслушивать философию на тему котелков и любви к козам. Балдуин коротко рассмеялся, глядя, как она стряхивает пыль с рук, словно только что закончила сражение. — И кто из нас, выходит, истинный полководец? — спросил он, чуть наклонив голову. — Я, — сказала она без тени сомнения. — Потому что мои войны заканчиваются вовремя. *** Когда наконец удалось уложить обоих, каждого в свою палатку, под возмущённое бормотание и смех, Селина сама осела рядом, в палатке Балдуина. Он сидел, опершись спиной о сундук, и, кажется, всё ещё немного дрожал, не то от усталости, не то от того, что было между ними раньше, там, на поляне. — Они, по крайней мере, живы, — сказала она тихо, усаживаясь рядом. — И счастливы, — усмехнулся Балдуин, не глядя на неё. — Думаю, это единственный раз, когда я завидую Тиберию. Селина хмыкнула. — Завидовать бредням, это уже тревожный симптом. — Может, — ответил он после паузы. — А может, просто устаёшь от слишком трезвого мира. Он говорил спокойно, но в голосе звучало что-то глухое, не высказанное. Потом поднял взгляд: — Знаешь… иногда кажется, что если бы можно было остановиться — хоть на день — просто сесть вот так, рядом с кем-то… может, войны бы не было вовсе. Она посмотрела на него, и впервые заметила, что пальцы его чуть подрагивают. Селина не раздумывая придвинулась ближе, слегка приобнимая. Он позволил. Несколько минут они сидели так, без слов, с редким дыханием, слушая, как где-то вдалеке трещат костры и кричит уставшая армия. Балдуин тихо что-то бормотал, неразборчиво, будто обращаясь не к ней, а к воздуху между ними. Селина только кивала коротко, почти машинально. *** Селина глотнула воздуха, оглядела беспорядок на карте: линии границ, значки лагерей, красные метки там, где совсем недавно гремели битвы. — Так что теперь? — спросила она, мягче. — Мы просто сидим и ждём? Он кивнул. — По сути, да. Салах ад-Дин не сможет двинуться ближайшие две-три недели. Половина конницы перебита, обоз растянут, раненых тысячи. Они сейчас будут латать дыры. — А мы? — Мы тоже. — Он откинулся на руки, прикрыл глаза. — Если уйдём, дыры появятся у нас. Эти земли пока ничьи, и если мы их бросим, до Иерусалима останется пару дней пути. — Значит, снова ждать. — Да. — Он усмехнулся, но устало. — Самое трудное, что бывает на войне ждать. Сидеть, пока люди вокруг медленно сходят с ума. Она посмотрела на него — Тебе бы тоже стоило поспать. — Если засну, проснусь снова командиром. — Он тихо рассмеялся. — А сейчас, пока все спят, можно просто быть человеком. *** Он говорил что-то глухо, неразборчиво. — Знаешь… если бы не все эти территории, не приказы, не этот проклятый бой… может, всё было бы иначе. Может, мы были бы просто люди, а не знамена на карте. Селина слушала и не знала, что сказать. Она только кивала, чуть, почти машинально, чувствуя, как его руки постепенно теряют напряжение. Балдуин уснул неожиданно быстро, будто кто-то щёлкнул пальцами и выключил в нём весь этот нерв, сдержанность, командирскую собранность. Он просто выдохнул и, всё ещё сидя, опустил голову ей на плечо. Через пару минут дышал ровно и глубоко. Селина тихо улыбнулась, осторожно подцепила край его плаща и прикрыла им ему плечи. — Вот и славно, — пробормотала она. *** Она выбралась из палатки, щурясь от яркого полуденного света. В лагере царила странная тишина: те, кто не дежурил, спали, остальные передвигались почти бесшумно, уставшие, обессиленные, полупустые. Воздух тянул пылью, кровью и сушёными травами. «Нечего сидеть, решила она. Раз уж все великие командиры отдыхать удумали, хоть кто то должен работать.» Заглянув обратно в палатку, Селина взяла свою сумку. Там были бинты, иглы, несколько пузырьков настоя и другие травы. И пошла к лазарету. *** Первый палаточный шатёр встретил её запахом гнили и уксуса. Селина едва не скривилась. Местные лекари копошились над раненым, шов на животе был кривой, нитки уже начали врезаться в кожу. — Отойдите, — бросила она спокойно, опуская сумку рядом. — Я сама. — Леди, это запрещено, — начал кто-то из санитаров. — Да, особенно делать из людей дуршлаг, — ответила она, даже не глядя. — Если хотите, жалуйтесь королю, или быть может двум главнокомандующим. Они как раз сейчас отдыхают. Она работала быстро, сосредоточенно, с привычной холодной решимостью. Распарывала, промывала, заново сшивала. У одного перевязала руку, тот даже не успел поблагодарить, только смотрел, как на чудо. Другому просто сменила компресс, но при этом тихо шептала: — Дыши ровно, не паникуй, ты жив. И так ещё пять, шесть, семь, восемь и еще не считанное количество человек. Некоторым хватало пары движений, другим приходилось буквально вытаскивать жизнь за нитку. К обеду её руки пахли кровью и настоем зверобоя, лицо вспотело, на висках прилипли пряди волос. — Местные лекари, — пробормотала она, вытирая лоб рукавом. — Да я бы лучше доверила свои кишки слепому коту. Рядом кто-то хрипло засмеялся, старый рыцарь с перебинтованным плечом. — Мадам, — сказал он сипло, — если бы у нас было побольше таких котов, мы бы, может, и жили дольше. Селина усмехнулась. — Не смей умирать, я не собираюсь переделывать свою работу ещё раз. Он кивнул, всё ещё смеясь. Она пошла дальше, от палатки к палатке, пока солнце не стало опускаться чуть ниже. *** Да, даже великие полководцы и командиры могут стать философами, если вовремя им подмешать немного травки. Великие стратеги рассуждают о смысле жизни и любви, спорят, кто был бы лучше растением, а кто, съеден козой, и бредят так, что обычные солдаты смотрят с открытыми ртами. А короли, которых все привыкли видеть суровыми и непоколебимыми, внезапно превращаются в… мягких влюбленных, подкатывающих к женщине, которой они привыкли командовать. При этом философия и тактика уходят на второй план, уступая место смеху, глупым шуткам и неловкому флирту. Иногда для того, чтобы показать, что власть, это всего лишь звание, достаточно пары чашек травяного чая. И мир оказывается не таким серьёзным, каким кажется, даже среди армии, где кровь и битвы, повседневность. Чудесная травка, не правда? Всего лишь гашиш с примесями, но какой эффект!