Святилище утраченной надежды

Утро застало лагерь в полусне. Воздух был прохладен, пах дымом от ночных костров и железом. Селина поднялась раньше всех, как всегда. Но сегодня в её движениях не было ни торопливости, ни раздражения. Всё размеренно, чётко, аккуратно. Она приготовила завтрак, до мелочей выверенный: подогретый хлеб, тушёное мясо. Потом зашла в палатку Онфруа, тот всё ещё спал, безмятежно, не подозревая, что мир вокруг уже сместился на пару градусов. Селина взяла свою лечебную сумку, задержалась на секунду у входа, и тихо выдохнула: — Ну что ж, начнём спектакль… *** Балдуин уже не спал. Сидел, как обычно, прямо, но глядя в пол, будто в раздумье. Когда она вошла, он поднял взгляд коротко, без приветствия. — Доброе утро, — сказала она мягко. Голос — ровный, чуть приглушённый, без иронии. — Я принесла завтрак. И… на счет перевязок. Предпочтёте до или после еды? Он чуть прищурился. — Давай сейчас. Чтобы потом не отвлекаться. Она кивнула, без малейшего возражения. Сняла бинты, работала молча, почти не касаясь его кожи. Взгляд опущен, дыхание ровное. Балдуин, привыкший к её острым замечаниям, не узнавал её, будто кто-то другой стоял перед ним, сдержанный, холодно-учтивый. Когда закончила, аккуратно сложила всё обратно в сумку, поднялась и чуть склонила голову. — Всё готово, государь. Если понадобится — я рядом. И вышла. Балдуин не стал есть один. Взял свою порцию и вышел к костру, где уже сидели его двое приближенных. Они болтали о чём-то пустом, но сегодня даже их разговоры звучали глухо. *** Она двигалась тихо, плавно, будто даже шаги свои репетировала заранее. На подносе порции, ровно вымеренные, аккуратно разложенные. Балдуин, Онфруа и Тиберий уже сидели у огня. Они выглядели бодрее, но воздух между ними был тяжёлый, слишком хорошо помнилось вчерашнее. Селина подошла и поставила миски перед ними с такой деликатной точностью, словно боялась потревожить их величие. — Завтрак, милорды. Простите, если остыло, — тихо произнесла она, чуть склонив голову. Ни улыбки, ни привычного блеска в глазах. Только ледяное спокойствие. Тиберий первым решил нарушить неловкость: — Вот уж не думал, что ты станешь приносить еду лично, а не швырять нам ложки с криком «сами возьмёте». Селина не отреагировала. — Мне показалось, что сегодня так будет… правильнее, — сказала ровно. — Ведь лекарю подобает смирение. Онфруа чуть привстал, глядя на неё внимательнее. — Селина… ты сердишься? Она перевела на него мягкий, почти сострадательный взгляд: — Нет, милорд. Что вы. Как лекарь я не имею права сердиться на пациентов, тем более на командиров. Её голос был ласков, но настолько безжизненно-вежлив, что троица обменялась растерянными взглядами. Балдуин кашлянул, явно пытаясь выправить ситуацию: — Вчера мы… перегнули, — сказал он, подбирая слова. — Ты знаешь, усталость, битва, нервы. Не принимай близко к сердцу. Селина склонила голову чуть ниже. — Конечно, Ваше Величество. Моё сердце целиком принадлежит служению и долгу. Тиберий не выдержал, криво усмехнувшись: — Ты что, в монастырь подалась? — Нет, милорд, — тихо ответила она. — Просто решила вести себя так, как подобает женщине при дворе. Скромно, почтительно. Она улыбнулась, без тени насмешки. Но именно это и выбило почву из-под ног. В её спокойствии было больше издёвки, чем в сотне шуток. Балдуин замолчал, а Тиберий нервно постучал пальцами по миске. Онфруа долго смотрел на Селину, потом почти шепнул: — Ты не обязана играть в это. Она подняла на него глаза. — Играть, милорд? Нет, это не игра. Просто… я наконец поняла своё место. Тишина повисла, как натянутая струна. Она чуть склонилась в поклоне и ушла, оставив троих мужчин с чувством, будто их только что выставили из собственного шатра. «Да, господа, именно так. Теперь вы получите то, чего добивались: смиренную, безмолвную, покорную. А потом сами попросите, чтобы я снова начала спорить. Ничто так не пугает мужчину, как женщина, внезапно ставшая слишком правильной.» *** Тиберий подошёл с привычной прямолинейной улыбкой, руки на поясе: — Ну что, целительница, сегодня будем тренировку проводить? Или решили окончательно уйти в монастырский образ жизни? Селина спокойно положила миску в сторону, не поднимая глаз: — Целителю не подобает махать мечом. И уж тем более не стоит ввязываться в боевые упражнения, когда есть люди, нуждающиеся в помощи. Тиберий нахмурился, но его взгляд остался игривым: — Выходит, я лишён удовольствия позаниматься с вами? Так и быть, придётся мне терпеть… — он сделал шаг ближе, проверяя её реакцию. Селина тихо улыбнулась, ровно и холодно: — Вы уж простите, но я не для того здесь. Мечи и удары для тех, кто клялся защищать. А я клялась лечить. Он застыл, слегка удивлённый её спокойствием, а за спиной слышался шорох палаток, двое наблюдали издалека. Тиберий с лёгкой насмешкой: — Ладно, целительница, считаю себя наказанным… Но завтра, предупреждаю, я снова попробую вас уговорить. Селина кивнула едва заметно, как слуга перед господином: — Я буду готова… но не для мечей. *** Издалека, среди палаток, наблюдали Балдуин и Онфруа. Балдуин нахмурился, скрестив руки: — Она даже от тренировок отказывается… Онфруа кивнул, задумчиво: — Придётся придумать, как вернуть её к «нормальному» распорядку. Балдуин слегка улыбнулся, скептически: — Думаю, план будет прост: чуть больше убеждения… и немного хитрости. Онфруа хмыкнул: — Или же придётся нам самим демонстрировать авторитет. Тиберий же тем временем пытался наладить разговор с Селиной, но каждый её ровный, холодный взгляд только усиливал его удивление. Балдуин тихо шепнул Онфруа: — Судя по всему, сегодня она сама определяет правила игры. Онфруа слегка усмехнулся: — Играем по её правилам… пока не найдём способ вернуть контроль. *** После утренней стычки с Тиберием Селина будто бы ушла в себя, без суеты, без характерных для неё всплесков. Она взяла корзину с бинтами, чистыми тряпками и лекарственными настойками и направилась в сторону палатки, где лежали раненые. Там, в полумраке, пахнущем уксусом и травами, её шаги звучали мягко и уверенно. На публике она сохраняла ту самую маску: ровный голос, осторожные движения, взгляд опущен, всё чинно, без единой искры. Солдаты, заглянувшие внутрь, видели перед собой безупречный образ: почти послушница, не женщина, а тень милосердия. Но стоило им уйти, и выражение лица Селины менялось. Она вздыхала, откатывала рукава и говорила уже совсем другим тоном: — Ну что, рыцарь, опять пытался доказать, что можешь перехитрить копьё? — фыркала, перевязывая раненого, который в ответ лишь бессвязно стонал. — Защитники мои, все вы одинаковые. Один из больных, едва приходя в сознание, что-то невнятно пробормотал, на что она усмехнулась: — Да, да, я тоже рада вас видеть, только постарайтесь не помирать у меня на руках, ладно? У меня и без вас дел хватает. Рядом с ней всё было в движении, чистая вода, тряпки, склянки, мерное журчание отвара. Иногда она тихо мурлыкала себе под нос что-то вроде детской песенки, потом, словно спохватившись, снова принимала вид благочестивой лекарки. К полудню её руки пахли настойкой зверобоя и кровью, но в глазах впервые за утро появилось что-то живое, почти озорство. Она чувствовала себя нужной, занятой, и именно здесь, среди слабых и умирающих, позволяла себе быть настоящей. А снаружи, в лагере, всё ещё ходили слухи, что Селина изменилась, будто стала «примерной» и холодной. Никто не знал, что в палатке для больных она уже снова фыркала, язвила и бросала свои фирменные замечания, просто слушатели были слишком слабы, чтобы потом кому-то об этом рассказать. *** К полудню солнце поднялось высоко, лагерь медленно оживал, кто-то точил клинки, кто-то латал доспехи, а кто-то просто пытался доспать после ночи. Балдуин сидел в тени под навесом и делал вид, что перечитывает сводку. На самом деле его внимание то и дело возвращалось к палаткам, где с самого утра копошилась Селина. Она ушла туда с корзиной и больше не показывалась. Ни на общий обед, ни даже к проверке обозов. Тиберий уже успел в третий раз пробормотать: — Говорю же, с ней что-то не то. Даже меня игнорирует. Онфруа в ответ лишь пожал плечами: — Может, устала. Но по выражению его лица было видно — сам он тоже задумался. Балдуин, наконец, отложил бумаги. — Ладно, — тихо сказал он, — пойду посмотрю, что она там затеяла. *** Палатка для больных встретила его густым запахом трав, влажного полотна и человеческой боли. Он ожидал увидеть ту же степенную, отрешённую Селину, что утром стояла перед ним с благоговейным выражением лица. Но то, что он увидел, выбило почву из-под ног. Селина стояла, засучив рукава, волосы выбились из-под косы, а щёки пылали. Она уверенно прижимала бинт к плечу раненого, в другой руке, пузырёк с настойкой. — Нет, сэр, вы, конечно, герой, но если ещё раз полезете под копья без шлема, я лично вас добью, чтобы не мучились, — сказала она весело и, кажется, совершенно серьёзно. Раненый что-то пробормотал, и она, хмыкнув, добавила: — Да-да, потом расскажете своим детям, как вас спасла злая ведьма. Балдуин стоял у входа, не решаясь войти. Это было не то лицо, не тот голос. Она смеялась. По-настоящему. Он видел, как она осторожно поправила бинт, пригладила простыню, шепнула что-то ободряющее. И вдруг, будто почувствовала взгляд. Обернулась. На мгновение в её глазах мелькнуло замешательство. А потом, ровная улыбка. Та самая «новая», безупречно вежливая. — Мой лорд, — произнесла она мягко, чуть склонив голову, будто и не заметила, что он всё слышал. — Простите, что не пришла к обеду. Здесь много работы. — Я вижу, — медленно ответил он. На лице Балдуина промелькнула тень — не то удивление, не то раздражение. Он хотел сказать что-то ещё, но она уже отвела взгляд, вернувшись к больным. — Я скоро закончу, — произнесла она почти тихо. Он постоял ещё пару секунд и, не найдя слов, просто кивнул. *** Палатка дышала жаром, воздух стоял тяжело, пропитанный потом, кровью и запахом настоев. Селина отжала тряпку и осторожно коснулась лба раненого. Он был без сознания уже второй день, смуглый, с прямыми чертами лица и длинными ресницами, какими нередко награждают мужчин, но редко безжалостных. Даже во сне в нём чувствовалась выправка, привычка приказывать, не прося. Когда она поправляла бинты, его пальцы дрогнули, и веки медленно приподнялись. — Где я?.. — голос был хриплый, пересохший. — В лазарете, — ответила она тихо. — Второй день жив, считай, повезло. Он моргнул, сфокусировав взгляд. — Милосердие… или видение? Селина сдержала улыбку. — Просто женщина, которая умеет перевязывать раны. — Тогда женщина с руками ангела, — прошептал он. — Как вас зовут, если это не сон? — Селина, — коротко ответила она. — А вас? Он на мгновение замолчал, словно решая, стоит ли раскрывать имя. — Гуго. Гуго де Сент-Омер. Она подняла бровь. — Ваша матушка, кажется сейчас жена Раймонда III? — Да, это так, — ответил он, чуть усмехнувшись. — Хотя сейчас я похож не на барона, а на бедного пажа. — В крови вас всё равно не перепутаешь, — заметила Селина, поправляя одеяло. — В бою кровь у всех одинакова, — хрипло сказал Гуго. — Но вы… не похожи на полевую лекаршу. — Я и не полевая лекарша, — тихо ответила она. — Просто умею держать жизнь за край нити. Он усмехнулся, уголок губ дрогнул. — Опасная профессия. И слишком красивая для войны. Селина склонила голову. — Вы лучше молчите, а то я решу, что удар по голове вам дал лишнего красноречия. — Пусть хоть это останется от меня, если меч уже не слушается, — прошептал он и снова закрыл глаза. *** Тепло полуденного солнца пробивалось сквозь ткань палатки, разливаясь по стенам мутным золотом. Селина уже собрала таз с отработанной водой, когда за спиной послышалось слабое движение, шелест ткани, тихий вздох. — Вы снова решили ожить без моего разрешения? — сказала она, не оборачиваясь, привычным строгим тоном. — Простите, миледи, — отозвался хриплый, но уже более уверенный голос. — Не хотелось бы нарушать порядок вашей… обители. Она обернулась, Гуго, бледный, но с открытыми глазами, пытался подняться на локтях. — Лежите, — приказала она. — У вас половина ребер едва срослась. — Тогда дайте хотя бы руку, чтобы убедиться, что я всё ещё человек, а не привидение, — усмехнулся он. — Вряд ли привидения так нагло разговаривают. — Но руку всё же протянула. Гуго взял её осторожно, но удержал чуть дольше, чем нужно. Его пальцы горячие, сильные, несмотря на слабость, будто на миг обвили её не как руку целительницы, а как женщину. Селина опешила на долю секунды, потом отдёрнула руку, скрыв неловкость за холодной улыбкой. — Хватит геройства. Вам нужен покой. — А мне кажется, миледи, — тихо сказал он, — вы куда опаснее любого меча. Она уже хотела ответить, но за тканью палатки послышались шаги, тяжёлые, уверенные, знакомые до боли. Балдуин. А следом голоса Онфруа и Тиберия. — Она здесь, — сказал Тиберий. — Смотри, с больными возится. — Да, — глухо ответил Балдуин. — Слишком усердно возится. *** Ткань полога колыхнулась, трое вошли почти одновременно. Сцена замерла: Селина стояла рядом с койкой, а Гуго, всё ещё держащий её пальцы, посмотрел на гостей с лёгкой, благородной улыбкой. — Надеюсь, я не отнял вашу лекаршу, господа? — спокойно произнёс он. Онфруа нахмурился, оценивая взглядом незнакомца. Тиберий, конечно, первый разорвал неловкую паузу: — Ну, смотрю, тут уже кто-то выздоравливает быстрее, чем положено. Благотворное влияние, не иначе. Селина поставила таз с таким звуком, что стало ясно, фраза лишняя. — Господа, у больных свои причины говорить глупости, — сухо сказала она. — Вы, надеюсь, за этим пришли? Балдуин не ответил. Только взгляд, холодный, без выражения, но такой, от которого ей вдруг стало душно. — Мы пришли убедиться, что вы не забыли про остальных, — наконец произнёс он. — Но, вижу, заботы у вас хватает. Онфруа кашлянул, будто пытаясь сгладить напряжение: — Мы подождём снаружи, Селина. — Благодарю, — сказала она, даже не взглянув на Балдуина, и опустилась рядом с Гуго, чтобы проверить пульс, слишком демонстративно спокойно. Когда мужчины вышли, Тиберий едва не расхохотался: — Слушай, Балдуин, похоже, мы её зря в монастырь не записали. Ей там точно не скучно бы было. Онфруа только покачал головой, но тот видел, Балдуин сжал кулаки, будто кто-то ударил под дых. *** День клонился к вечеру. Последние лучи солнца, пробиваясь сквозь ткань палаток, окрашивали всё вокруг в тёплый янтарь. Селина закончила перевязывать последнего раненого, выпрямилась, вытерла руки и подумала: «Хоть бы сегодня без этих проверок. Как будто я перед ними отчёт должна сдавать… дважды за день уже «приходили убедиться»». Она аккуратно сложила бинты, поправила свой передник и направилась к выходу. Едва откинула полог, трое стоят неподалёку. Онфруа сдержан, как всегда. Тиберий ухмылка до ушей. А Балдуин… стоял чуть впереди, руки за спиной, будто что-то решивший. — Миледи, — сказал он ровно, — мне кажется, перевязка с утра… неудачно легла. Она моргнула, медленно выпрямилась. — Неудачно? — повторила почти шёпотом. — Странно, я старалась, как положено. — Я не сомневаюсь, — ответил он спокойно. — Но всё-таки хотел бы, чтобы вы проверили ещё раз. «Вот как. Теперь уже не сомневается, но проверит. Контроль качества, твою мать…» — Конечно, милорд, — вслух сказала она без тени раздражения. — Если вы настаиваете, пройдёмте. Онфруа и Тиберий переглянулись, когда она, не оглядываясь, пошла к палатке. Тиберий хотел было ляпнуть что-то, но взгляд Балдуина его остановил. *** Внутри палатки пахло ладаном и чистыми тряпками. Селина разложила всё на столе привычно, без единого взгляда на него. — Раздевайтесь, милорд, — сказала спокойно. — Верх до пояса. Он молча снял кольчугу, стянул рубаху, сел на скамью. — Я слышал, вы весь день в лазарете, — начал он осторожно. — Да, — ответила она, доставая чистый бинт. — Это моё место, не так ли? Он нахмурился. — Я не имел в виду… — Всё в порядке, милорд. — Она улыбнулась чуть слишком мягко. — Я и правда стараюсь помнить, где моё место. Пальцы у неё двигались уверенно, холодные, точные. Его дыхание стало чуть тяжелее, когда она приложила ладонь к его боку. — Здесь болит? — Нет, — сказал он, глядя прямо на неё. — Просто… вы будто исчезли. Раньше вас везде было полно. Смеялись, спорили… А теперь тишина. — Тишина полезна, — сказала она. — Особенно когда рядом мужчины, которым шум мешает думать. Он чуть усмехнулся. — Значит, вы нас теперь жалеете? — Я? — она подняла глаза, спокойно, почти невинно. — Что вы, милорд. Я вас уважаю. Очень. Настолько, что стараюсь не тревожить понапрасну. «Ещё чуть-чуть, и я реально разревусь от смеха. Серьёзно. Это же надо, верит, сука, верит. И ведь считает, что сам ведёт разговор.» Она затянула последний узел на бинте и отступила на шаг. — Готово, милорд. Всё должно быть в порядке. Он хотел что-то сказать, но она уже повернулась к столу, начав складывать бинты. — Если снова что-то будет не так, — сказала она, не оборачиваясь, — просто позовите. Я ведь здесь для этого. Балдуин выдохнул. Он хотел что то сказать, но не смог, в её голосе не было ни колкости, ни насмешки. Только вежливость. И именно это было хуже всего. *** Вечер опустился быстро, воздух уже остыл, и над лагерем стелился запах дыма и тушёного мяса. Селина вынесла еду: миски, хлеб, кружки с отваром, всё аккуратно, как полагается «лекарю на своём месте». «Вот бы плюнуть им в суп. Чисто символически. Хотя ладно, я взрослая женщина, не школьница. Но как же хочется.» Она разложила порции на их обычном месте, у большого костра, где всегда сидели Балдуин, Онфруа и Тиберий. — Вот, милорды, ужин готов, — сказала она мягко. Голос ровный, без привычной искры, почти нежный. Тиберий сразу вскинул голову, как пёс, услышавший запах мяса: — А ты? — Оставайся, поешь с нами. Она чуть склонила голову. — Благодарю, милорд, но я, пожалуй, сяду вон там. — Она кивнула в сторону солдатского костра. — Там, где мне по статусу самое место. Мгновенная тишина. Только потрескивание поленьев. Онфруа нахмурился, Балдуин прищурился, а Тиберий, как обычно, первым среагировал: — Что за глупости, Селина? Какой ещё статус? Мы же вместе… Она мягко улыбнулась. — Разве нет? Всё вполне справедливо. Вы — командиры. Я лекарь. Скромная служанка вашего отряда. У каждого своя ступень. Я просто поняла это чуть позже, чем следовало. Онфруа тихо выругался себе под нос, а Балдуин, не отводя взгляда, сказал: — Никто не ставит тебя ниже нас. Не начинай. Она чуть приподняла брови. — Простите, милорд, но вы же сами напомнили мне недавно… о моём месте. Вот я и стараюсь, чтобы вы не думали, будто я забыла. Она улыбнулась, почти по-доброму, но глаза оставались ледяными. «Ну что, чувствуешь теперь, каково это, когда слова возвращаются?» — Я… — начал было Балдуин, но она уже продолжила: — Всё хорошо, правда. Я ведь не дотягиваю до вашего уровня, — её голос был мягким, почти нежным. — Мне и не нужно. Мне и там вполне… уютно. И, не дожидаясь ответа, взяла свою миску и спокойно пошла к дальнему костру, туда, где уже смеялись солдаты. Плащ её чуть колыхался на ветру, волосы блеснули в отблеске пламени, и на миг Тиберию показалось, что она специально пошла медленно. Очень медленно. *** Онфруа пробормотал: — По-моему, мы заживо погребенены. Балдуин коротко выдохнул, уставившись в миску. — По-моему, это слишком мягко сказано. *** Она положила миски на общий чугунок и села на скамью между двумя ребятами, которые по утрам обмазывали лицо сажею и шутили без передышки. Один из них, высокий с тёмными кудрями, пододвинул к ней кружку вина. — Для лекаря, за здоровье, — сказал он, подмигнув. — Чтоб больше исцеляла больных. Селина улыбнулась, взяла кружку двумя пальцами, но не стала опьяненно распивать, только пригубила, чтобы не выглядеть слишком надменной. — Спасибо, — тихо сказала она. Рядом с костром, парень с длинным пухлым чехлом на инструменте, вытащил его и, прищурившись, стал настраивать струны на своём инструменте. — А сыграешь нам? — обратился к ней один из молодых, не стесняясь. — Ты же мастер на струнах, говорили. Селина посмотрела на инструмент, потом на огонь, и в её глазах мелькнул знакомый огонёк, тот самый, что загорается, когда хочется развлечь людей, подбодрить усталые души. — Давайте, — ответила она легко. Кто-то быстро подвинул скамью поближе, кто-то подтянул ещё по кусочку хлеба. Парень положил инструмент ей в руки так неловко нежно, что у неё на губах снова вспыхнула улыбка, и один из молодых не удержался: — Ну что, Селина, покажи нам, как ангел поёт в поле. Она немного подумала, будто выбирая, с чего начать, потом вздохнула, поправила выбившуюся прядь за ухо и тихо, но уверенно запела. *** В самый полный штиль, и в самый сильный ураган Ходят в синем море корабли… Может, потому-то и понятно морякам, Что такое океан любви… Она на секунду улыбнулась, глядя на круг лиц, кто-то кивнул в такт, кто-то подхватил негромко, в полголоса. Этим смелым парням и беда — не беда, Путеводная им помогает звезда… — О, хорошо пошла! — хмыкнул кто-то из солдат, и сразу затих, когда она чуть повысила голос. Любите, девушки, простых романтиков, Отважных лётчиков и моряков! Бросайте, девушки, домашних мальчиков — Не стоит им дарить свою любовь! Смех, лёгкий свист. Один из солдат, румяный парнишка лет двадцати, хлопнул в ладоши и подхватил припев, чуть фальшиво, но от души. Другие подхватили, отбивая ритм ложками, сапогами, кто-то даже ударил по котелку, создавая нестройный, но живой аккомпанемент. Селина засмеялась посреди куплета, качнула плечами и продолжила, теперь уже с азартом, будто сама поддалась общему веселью: Начертил на синем небе — «Я тебя люблю!» Белым следом быстрый самолёт… Кто поздравит с днём рождения девушку свою Так, как это делает пилот? Она перевела дыхание, блеснула глазами, то ли шутливо, то ли вызовом, и снова повторила припев, громче, почти вместе с ними: Любите, девушки, простых романтиков, Отважных лётчиков и моряков! Бросайте, девушки, домашних мальчиков — Не стоит им дарить свою любовь! *** На последних словах она рассмеялась, вскинув голову звонко, по-настоящему. Солдаты зааплодировали, кто-то крикнул «Браво!», другой — «Вот кого надо на пир брать!» Селина смеётся, чуть хрипло, будто после первой песни её голос стал только теплее. Кто-то из солдат выкрикивает: — Ещё одну, госпожа, ну хоть коротенькую! Она качает головой, делает вид, что отказывается, но улыбка всё равно пробегает по губам. — Ну уж ладно… — произносит она тихо, — только не жалуйтесь потом, если не уснёте. И, переведя дух, начинает, лёгким, насмешливым голосом, почти вполголоса, будто рассказывает сказку, но с чертовщинкой. *** Говорят, мы бяки-буки, Как выносит нас земля? Дайте что ли карты в руки Погадать на короля. Ой-ля-ля, Ой-ля-ля, Погадать на короля, Ой-ля-ля, Ой-ля-ля, Эх, ма! Под конец куплета несколько солдат уже хлопают в ладоши в такт, кто-то подхватывает «ой-ля-ля», кто-то смеётся. Селина притопывает каблуком, чуть покачивает плечами, в глазах весёлый огонь. Завтра дальняя дорога Выпадает королю. У него деньжонок много, А я денежки люблю. Ой-лю-лю, Ой-лю-лю, А я денежки люблю. Ой-лю-лю, Ой-лю-лю, Эх, ма! Толпа уже оживлена: кто-то посвистывает, кто-то тянет руку с кружкой, «за короля!», а кто-то, наоборот, фыркает. И вот третий куплет. Она делает короткую паузу, втягивает воздух, и голос её вдруг становится мягче, опаснее, с тем блеском, который режет, как кинжал. Королёва карта бита. Бит и весь его отряд. Дело будет шито-крыто — Карты правду говорят. Вуаля, Вуаля, Завтра грабим короля. Вуаля, Вуаля, Завтра грабим короля. На словах «королёва карта бита» она будто случайно поднимает взгляд, и замечает в тени соседнего костра движение. Её глаза чуть прищуриваются. Улыбка становится лукавой, почти хищной. На строчке «Завтра грабим короля», она смотрит прямо туда, в темноту, где между пламенем и дымом угадываются силуэты. Балдуин. Он стоит чуть в стороне, будто бы всё ещё наблюдает, но на секунду кажется, это ему она поёт. И он это понимает. *** Онфруа едва не прыскает: — Святой Георгий… она что, намекает ему, что королей грабить собирается? Тиберий качает головой, усмехаясь: — Да если бы только грабить. По-моему, она уже давно его обчистила, прямо взглядом. Балдуин молчит. Тень от пламени ложится ему на лицо, и глаза его поблёскивают, словно отражают костёр. Он смотрит на неё, и в этот миг, кажется, даже пламя пляшет под её голос. В голосе Селины уже нет шутки, нет кокетства, только вызов. «Завтра грабим короля» звучит, как предсказание. И Балдуин вдруг ощущает, что в этом пьяном, весёлом напеве, странная правда: он и правда уже отдал ей всё, не заметив, когда именно. Онфруа шепчет: — Ну, Балдуин, если ты король, держи кошель поближе. Тиберий отвечает шепотом, чтобы Балдуин не услышал: — Поздно. Она уже утащила не кошель, а сердце. Балдуин только коротко выдыхает, глядя, как она смеётся и снова поднимает кружку, провожаемая хором солдат: — Эх, ма! *** — Да ну её, давай ещё одну! — кричит кто-то из толпы. — Бог троицу любит! — подхватывают другие, гулом, вразнобой, весело. Селина закрывает глаза, качает головой, будто совсем устала, но на губах появляется мягкая улыбка. — Троицу, говорите… — протягивает она, хрипловато, — ну смотрите, если заснёте посреди, я сочту за оскорбление. Толпа смеётся, кто-то уже пододвигает ближе к костру кружку с вином, кто-то садится, скрестив руки под щекой, заранее устраиваясь удобнее. Селина садится ближе к огню, тянет ноту, и голос её вдруг меняется: становится глубоким, обволакивающим, почти убаюкивающим. Пламя тихо потрескивает, ветер стихает. Она начинает петь. *** От края до края небо в огне сгорает И в нём исчезают все надежды и мечты, Но ты засыпаешь, и ангел к тебе слетает, Смахнёт твои слёзы, и во сне смеёшься ты. Засыпай на руках у меня, засыпай, Засыпай под пенье дождя, Далеко, там, где неба кончается край, Ты найдёшь потерянный рай. Во сне хитрый демон Может пройти сквозь стены, Дыханье у спящих он умеет похищать. Бояться не надо, душа моя будет рядом Твои сновиденья до рассвета охранять. Засыпай на руках у меня, засыпай, Засыпай под пенье дождя, Далеко, там, где неба кончается край, Ты найдёшь потерянный рай. Подставлю ладони, их болью своей наполни, Наполни печалью, страхом гулкой темноты. И ты не узнаешь, как небо в огне сгорает, И жизнь разбивает все надежды и мечты. Засыпай на руках у меня, засыпай, Засыпай под пенье дождя, Далеко, там, где неба кончается край, Ты найдёшь потерянный рай. В мире снов, в мире снов В мире снов В мире снов, в мире снов В мире снов Все надежды и мечты *** Голос её становится почти шёпотом, у костра, тишина. Только дыхание ветра и треск углей. Несколько солдат уже действительно клюют носом, кто-то мирно прислонился к товарищу, кто-то тихо выдохнул, будто отпустило. Селина поёт последние слова с улыбкой, не открывая глаз так, словно и сама уходит куда-то в тот «мир снов», о котором поёт. *** Онфруа шепчет: — Святой отец, я… кажется, даже забыл кто я, пока она пела. Тиберий, глядя в пламя, отвечает вполголоса: — Так и задумано. Эта женщина могла бы усыпить и целую армию, без зелья, без чар. Балдуин не двигается. Всё то время, пока она пела, он не отводил взгляда. Сейчас же просто сидит, руки на коленях, плечи чуть опущены. — Она поёт… как будто не людям, — говорит он наконец. — А кому-то, кого уже нет. Онфруа криво усмехается: — Или тому, кого хочет вернуть. Тиберий молчит. Только пламя играет в его глазах, отражая тёплый, зыбкий свет, и где-то вдалеке Селина всё ещё тянет последнюю, почти не слышную ноту: В мире снов… все надежды и мечты… *** И если бы кто-то спросил, понимали ли солдаты хоть одно слово из песни, где упоминались профессии, которых они не знали, ответ был бы отрицательным. Но это не имело значения. Значение имела сама атмосфера: мелодия, интонации Селины, её присутствие рядом с костром. Для некоторых, она делала их невольными соучастниками происходящего, для других, тихими наблюдателями. Языковые и профессиональные различия, теряли всякое значение, перед общей силой момента, перед тем чувством, которое музыка способна вызвать, не требуя понимания слов.