Святилище утраченной надежды

Она проснулась ещё до рассвета. Не от звука, от тишины. Той, что бывает между ночью и утром, когда даже кузнечики, кажется, замирают, боясь спугнуть последний сон темноты. Селина лежала с открытыми глазами, слушая, как вдалеке потрескивают факелы у сторожевых постов. В лагере всё дышало сном, даже кони в стойлах перестали переступать копытами. Она поднялась. Ей и самой было ясно, спать больше бессмысленно. Холодный воздух ударил в лицо, как пощёчина, но только приободрил. «Ну что, раз уж всё равно не спится, пусть хоть польза будет», — подумала она, натягивая плащ. В тени, мимо спящих тел, осторожно прошла к стойлам. Сторож кивнул ей сонно, не задавая вопросов. Она уже знала, где стоит её лошадь, вороная, средних размеров, но упрямая. — Тсс… тихо, — шепнула она, кладя ладонь ей на морду. *** Лагерь остался позади. По дороге ветер трепал подол, земля была ещё холодная, но не скользкая, идеальное утро для тренировки. Она ехала без цели, просто туда, где светало. Нашла место чуть поодаль: поле, разорённое боем, с редкими обугленными деревьями. На одном из них, у корня, лежал человек. Вернее, то, что от него осталось. Селина спешилась. Сначала просто стояла, глядя. Война давно перестала пугать её видом смерти. Слишком много видела, и слишком быстро поняла, что человек, когда умирает, перестаёт быть человеком. Только оболочка. А оболочку можно использовать, хотябы как мишень. Она натянула тетиву. Первая стрела вонзилась чуть выше груди. Вторая в горло. Третья, прямо между рёбер. — Так, — выдохнула она, — с лошади сложнее. Она снова вскочила в седло и попыталась стрелять на ходу. Стрела сорвалась, ушла в землю. — Чёрт, — тихо сказала она. — Ещё раз. Теперь попала. Почти в ту же точку. Она тренировалась долго, пока пальцы не занемели от натяжения, пока свет не окрасил небо в розовое. Потом слезла, собрала стрелы, отряхнула их. Крови уже не было, только бурые следы на одежде мертвеца. «Мёртвый враг, лучший учитель точности» — пронеслось в голове, но самой себе стало от этого холодно. Она вернулась в лагерь, когда первые крики петухов перекрывали храп спящих солдат. *** На кухне стоял запах муки, жира и копчёного лука. Все спали, даже поварёнок где-то приткнулся носом в миску. Селина засучила рукава и взялась за дело. Сегодня она решила снова приготовить сама. Для Балдуина, Онфруа и Тиберия, яичница с тушёным мясом и поджаренный хлеб. Для больничных похлёбка, но не та болотная жижа, что обычно варили. Она бросила туда сушёные травы, немного куриного бульона, соли, ровно столько, чтобы ожило хоть немного их вялое тело. Пока каша доходила, она подумала: «Их лечат, как скотину кормят. А потом удивляются, что умирают.» Когда пар от мисок окутал лицо, Селина улыбнулась сама себе. Ну хоть что-то человеческое в этом аду. *** Когда она подошла к столу, где сидела мужская троица, они только-только начали потягиваться, с видом тех, кто ещё не понял, утро ли уже или всё ещё ночь. Онфруа зевнул, потянулся. Балдуин сидел с задумчивым видом, грея руки у кружки. Тиберий возился с ремешком сапога. — Доброе утро, господа, — сказала Селина мягко. — Позволите подать завтрак? Онфруа моргнул, как будто привидение увидел. — Ты… снова готовила? — А что, не похоже? — спокойно ответила она, ставя миски. — Пахнет лучше, чем у поваров, — заметил Тиберий, осторожно нюхая кашу. — И безопаснее, — добавил Балдуин, не поднимая глаз. Она чуть склонила голову. — Благодарю за доверие, сир. — Сегодня… — начал Балдуин, но замялся. Она сама подсказала: — Повязки, да. Когда прикажете — подойду. — После полудня, — коротко сказал он. — Будет сделано. И пошла прочь, не оглядываясь. *** В лазарете пахло кислым потом и лекарствами. Едва Селина переступила порог, все головы повернулись к ней. — А это что? — недоверчиво спросил кто-то, видя миски. — Завтрак. Настоящий. Не бойтесь, я его не отравила. — Для нас? — хрипло уточнил один из солдат. — Для вас, — кивнула она. — Кто хорошо себя ведёт, получает ложку с горкой. — О, матерь небесная, — простонал другой, — я думал, тут только кипятком поят. Она поставила первую миску на край стола, вторую, перед Гуго. — И тебе, герой, — сказала, глядя прямо в него. Он попытался привстать, но плечо предательски дёрнулось. — Я бы помог, — буркнул он, — но рука, видишь ли… — Вижу, — ответила она. — Поэтому сиди. И ешь. — А вы… не спите вообще, да? — тихо спросил он. Она усмехнулась. — А вы спали бы, если б знали, что вокруг вас десять человек умирают с пустыми желудками? Он не ответил, только взял ложку. Селина обошла остальных, раздавая похлёбку и короткие фразы вроде: — Осторожнее, горячее. — Тебе побольше соли, да? — Не пролей, это не только твой завтрак, но и подарок судьбы. Когда последняя миска оказалась на месте, в помещении стояла почти домашняя тишина та, что бывает только тогда, когда люди заняты едой. Она прислонилась к стене, вытирая ладонью вспотевший лоб. «Вот теперь похоже на утро» — подумала она. *** Она всё-таки решила поесть, сев не далеко от лазарета. — А что, лекарша тоже ест? — поддел солдат с соседнего костра, подняв бровь. — А что, лекарши, по-вашему, питаются светом и амбициями? — парировала Селина, пододвигая себе тарелку. Она отломила кусок хлеба, макнула в подливу, ела быстро, почти жадно. «Голодная женщина, злая женщина, — промелькнуло в голове. — А злая лекарша, вообще катастрофа.» Поев, она собрала миски, убрав все остатки крошек со стола. *** Лазарет к тому времени уже ожил. Сквозь прорехи в холсте, что служил крышей, пробивались полосы солнца. Запах был тяжёлый, смесь пота, крови и дешёвых настоек. Но Селина давно перестала морщиться. Она подвязала волосы платком и взялась за дело. Бинты, компрессы, вода, тазики, запах уксуса, всё шло по кругу, как механический ритуал. Только иногда она позволяла себе шутку, чтобы разбить гнетущую тишину. — Ну что, живой ещё? — спросила она старого Клема, у которого был пробит бок. — Полагаю, да, если вы всё ещё со мной разговариваете, — хрипло ответил он. — Ошибаетесь, я и с мёртвыми разговариваю, — парировала Селина и улыбнулась. Смех прокатился по рядам, неровный, но живой. Даже Гуго, сидевший у стены, тихо фыркнул. *** — А вот и наш герой, — заметила она, подходя к нему с тазиком. — Не герой, — буркнул он, — просто не успел увернуться. — Прекрасное признание, — сказала она, снимая повязку. — Зато теперь будешь знать, как выглядит храбрость изнутри. Он наблюдал за её руками, быстрыми, точными. — Вы слишком спокойная для человека, который каждый день возится с кровью. — А вы слишком разговорчивый для того, у кого половина тела в бинтах, — ответила она, не поднимая глаз. — Может, это защита, — сказал он после паузы. — От кого? — От вас, — усмехнулся Гуго. Селина остановилась на миг, повернула голову, глядя на него чуть вбок, снизу вверх. — Уверен, хочешь, чтобы я тебе помогла — или ищешь, кому доставить неприятности? — Второе веселее, — признался он. — Ещё одно слово — и я обработаю тебе рану спиртом без разведения. — Так точно, госпожа лекарь, молчу, — тихо рассмеялся он. Она закончила перевязку, откинулась, выдохнула. Сквозь полог пробивался жаркий полуденный свет, и она вдруг поняла, что руки дрожат. С утра, ни минуты покоя. Сделала шаг назад, села на скамью, утирая лоб. — Отдохни хоть минуту, — сказал кто-то. — Отдохну, когда перестанете стонать, — ответила она, прикрывая глаза. *** Несколько мгновений было тихо. Только дыхание, сиплое и прерывистое. Она слышала, как кто-то ест остатки похлёбки, ложка стучала о миску. «Звук живых людей. Самый лучший звук на войне.» — Вы устали, — снова Гуго. — Осторожно, — буркнула Селина, — я в таком состоянии могу и раненого пришить к койке навечно. — Даже к вам это пошло бы. — В каком смысле? — прищурилась она. — В смысле, вы всё равно всех держите на месте, только другими методами. Она хмыкнула, не найдя, что ответить. — Держу, — наконец сказала. — Потому что если отпустить — всё развалится. Гуго молчал. Только потом добавил тихо: — Вам бы командовать, а не лечить. Она усмехнулась. — А ты бы не выжил, если б я командовала. *** К полудню она уже почти не чувствовала ног. Руки были тяжёлые, пальцы, онемевшие. Когда кто-то звал её, она откликалась с опозданием, как будто сквозь туман. Но всё равно шла, снова перевязывала, снова слушала стоны, снова улыбалась. Иногда ловила себя на мысли, что улыбается по инерции. «Пусть думают, что всё под контролем. Пусть хотя бы верят в это. Верой лечить проще, чем бинтами.» Когда наконец кто-то из мальчишек принес ей воду, она отпила и едва не рассмеялась. — Спасибо, но поздно, я уже превратилась в сухарь, — сказала она и облокотилась на стену. *** Ветер чуть колыхнул полог, и в лазарет ворвался запах дыма и хлеба. Она посмотрела на свои руки, в мелких царапинах, в засохшей крови. «Вот так и проходит день. С чужими жизнями на пальцах.» И только где-то в дальнем ряду, сквозь свет и полумрак, Гуго не сводил с неё глаз. Не нагло, не вызывающе, просто смотрел. Как будто пытался понять, кто она такая на самом деле: лекарь, женщина, чудо или наказание. *** Полдень выдался тяжёлым. Воздух дрожал от жары и дыма, палатки пахли мазью, кровью и хвоей. Селина вышла из лазарета, наконец сняв с головы повязку, которой собирала волосы, и впервые за весь день позволила себе выдохнуть. Рубашка прилипла к спине, пальцы гудели от усталости. Хотелось просто пройтись, подальше от стен, где стонали люди. — Эй, лекарша! — окликнули сзади. Она обернулась, один из солдат, молодой, в пыльной рубахе, с исколотыми руками и той самой старой балалайкой за спиной. В руках букет. Если это вообще можно было назвать букетом: несколько выцветших полевых цветов, спутанных травой. — Это… вам, — неловко сказал он, улыбнувшись, будто мальчишка, пойманный на шалости. — Чтобы… ну, чтобы день ваш полегче был. Селина остановилась. Смотрела на него пару секунд, а потом медленно улыбнулась, так, как улыбаются тем, кто старается быть добрым, но не понимает, что ты просто хочешь пройти мимо. — Спасибо, — сказала она тихо. — Правда. Очень мило. Она взяла цветы, положив их в карман, просто кивнула и пошла дальше. Солдат смутился, оглянулся, будто ждал, что она еще что то скажет, но Селина уже скрылась между палатками. Она не заметила, что в нескольких шагах позади стоял Балдуин. Он всё видел, и этот букет, и мягкую улыбку, и то, как Селина ушла, будто ничего не произошло. Что-то в нём будто щёлкнуло. Не ревность, нет, он бы не признал это. Просто какое-то тупое, жгучее раздражение. На ней висел день, пыль, чужие голоса, но при этом она улыбалась кому-то ещё. Кому-то, кто вообще не имеет права на её внимание. *** Он догнал её у складской палатки. Селина даже не успела удивиться, когда он перехватил её за локоть и втолкнул внутрь. Балдуин. Он выглядел так, будто тоже не спал ночь. Глаза лезвие. В плечах напряжение. — Что вам нужно, государь? — спокойно, почти сладко произнесла она, привычно натягивая маску послушной служанки. — Хватит, — сказал он. Тихо, но так, что воздух дрогнул. — Перестань вот это… притворство. — Я не понимаю, о чём вы, — она чуть склонила голову, но голос дрогнул. — Понимаешь, — шагнул ближе. — Ты всё время так — либо тише воды, либо бросаешься, как бешеная кошка. — А что мне остаётся, если вы ведёте себя, как будто… — она осеклась, прикусила губу. — Как будто что? — он нависал, не касаясь, но загоняя в угол, руки по бокам от неё, опершись о стойку. Она подняла взгляд, глаза, усталые, злые, горящие. — Как будто я, игрушка на досуге, вот как будто. Балдуин резко выдохнул. Пальцы сжались, будто он хотел что-то сказать, но слова захлебнулись где-то в груди. — Ты… — он наклонился ближе, — …сама не знаешь, чего хочешь. — А вы знаете? — отрезала она. — Если вам нужно что-то по делу, скажите. — По делу? — в его голосе прозвенел металл. — По делу, это когда ты перестанешь разгуливать с цветами, словно ты здесь на празднике. — Простите? — она замерла. — Я не обязана отчитываться, кто и что мне дарит. — Обязана, — сказал он. — Пока ты под моим командованием, обязана. Она рассмеялась коротко, сухо. — Ваше командование, милорд, заканчивается за пределами поля боя. Или вы теперь следите, кто кому улыбается? Он смотрел на нее беспрерывно. — Я слежу, когда ты теряешь голову. И когда забываешь, где ты находишься. — А вы, значит, помните? — вспыхнула она. — Вы, который сам не знает, чего от меня хочет? Приказываете, потом требуете говорить свободно, злитесь, потом делаете вид, что всё под контролем! — Потому что ты… — он оборвал себя. — Ты доводишь меня до безумия. — А может, это ваша слабость, милорд, а не моя вина? — Замолчи, — резко сказал он. — Нет, — она шагнула ближе, глаза сверкнули. — Вы сами хотели, чтобы я не молчала. Так слушайте! Вы злитесь не на меня, а на себя. Потому что я вам мешаю быть таким правильным, каким вы хотите казаться. Он сжал челюсть, будто каждое слово резало изнутри. — Ты понятия не имеешь, что я хочу. — Тогда скажите, — шепнула она. — Хоть раз — честно. *** Он молчал. Воздух между ними был как натянутая струна. Она хотела отвернуться, но он перехватил её запястье. Не грубо, просто чтобы не ушла. Она дёрнулась, и от злости ударила его ладонью по груди. — Отпустите! — сорвалось у неё. — Хватит, — выдохнул он. — Я не враг тебе. — Тогда зачем вы так смотрите?! — выкрикнула она. Молчание. Он стоял слишком близко. Слишком. Секунда, и всё сорвётся. Она резко обернулась, снова попыталась уйти, но он шагнул ближе, почти вплотную. Она отпрянула, но упёрлась спиной в стойку палатки. — Отпустите, — выдохнула она, не глядя в глаза. — Скажи, что хочешь, чтобы я отпустил, — ответил он низко, почти шёпотом. Она подняла голову, и встретила его взгляд. Всё, злость, усталость, накопленное напряжение, вдруг сплелось в одно. И прежде чем кто-то успел подумать, он наклонился и поцеловал её. Она не сразу поняла, что отвечает. Пальцы, будто сами по себе, вцепились в его плечо, потом в волосы. Дыхание смешалось, губы горячие, настойчивые, заставили её забыть, где они. Он держал её не грубо, но так, будто боялся, что если отпустит, всё рассыплется. Она ответила. Сначала коротко, с вызовом, словно доказывая, что ей плевать. А потом, с усталостью, с каким-то отчаянным согласием. Всё, что она подавляла: раздражение, страх, тоску, вышло через этот поцелуй. Когда они наконец отстранились, тишина стала невыносимой. Оба дышали часто, будто после боя. Он смотрел на неё, глаза потемнели, голос хриплый: — Так значит, ты умеешь быть честной. —тихо сказал он и вышел. Селина осталась стоять. Сердце било в висках, будто всё это не происходило наяву.