Святилище утраченной надежды

С первыми петухами Селина уже была на ногах и, что характерно, не из-за тревоги, а потому что дел невпроворот. В лагере ещё полудрёма, костры тлеют, палатки полупусты, а она уже на кухне, в одной рубахе, с рукавами закатанными до локтей, мешает в котле, пробует, чертыхаясь шёпотом, и приказывает себе же не сыпать соли с избытком. К утру у неё всё стояло наготове: для Балдуина, Онфруа и Тиберия, плотный завтрак и вечерний запас в горшках, прикрытых чистыми тряпками. Она поставила миски на стол, скомандовала мальчишке, который помогал по кухне, чтобы тот не смел открывать крышки раньше вечера, и грозно добавила: — Кто съест раньше — останется на неделю без еды.. Онфруа хмыкнул, подтягивая ремень: — Сурово, лекарша. — Зато справедливо, — отрезала Селина. — Мужчины с пустым желудком беда. Мужчины с полным тоже беда. А я поеду трав покупать, мне других бед хватит. Тиберий, лениво растягиваясь после сна, кивнул в сторону Балдуина: — А сопровождение-то будет, государь? У нас тут половина народу в бинтах, а другая половина в похмелье. Балдуин, уже одетый, тихо произнёс, будто решая сам с собой: — Я выделю трёх. Из тех, кто держит язык за зубами. И кто не вздумает флиртовать. Селина приподняла бровь: — Ваше величество, а если они все мужчины, это автоматически исключает флирт? Он посмотрел на неё долгим взглядом, в котором было и раздражение, и тень вчерашнего поцелуя. — Исключает, если я сказал, — сухо произнёс он. Она лишь усмехнулась, поклонилась театрально: — Как прикажете, господин. Я женщина послушная. Иногда. *** На рассвете, когда солнце только касалось верхушек холмов, она уже сидела верхом, подтягивая поводья. Трое выделенных солдат держались чуть поодаль, явно не понимая, как разговаривать с женщиной, которая и вроде дама, и вроде не совсем. Один не выдержал: — Госпожа, а правда ли, что вы сами варите зелья? Не ведьма часом? — Ведьма, — спокойно ответила Селина, не поворачивая головы. — Только не говори никому. А то подумают, что у нас в лагере чудеса творятся. — Да какие там чудеса, — хмыкнул второй, — мы бы хоть от вшей избавились чудом. Она рассмеялась: — От вшей избавлю, если будете слушаться. А то я таких зелий наварю, будете потом лысые и смирные. Солдаты переглянулись, вроде и шутка, а вроде и не до конца понятно. Балдуин, стоявший неподалёку у выхода из лагеря, наблюдал, как она трогается в путь. Она подняла на него глаза, кивнула коротко, почти по-военному, и, слегка дернув поводья, направила коня вперёд. *** Когда её конь окончательно скрылся за изгибом дороги, Балдуин ещё долго стоял неподвижно. Утренний ветер шевелил края его плаща, пахло пылью и дымом от угасающих костров, а внутри, странно пусто. Он бы не признался в этом никому, даже Онфруа, но сейчас ему хотелось рвануть вслед, просто чтобы убедиться, что она не свалится с седла или не вляпается в очередную беду, в которых Селина, как назло, чувствовала себя как рыба в воде. «Три человека, надёжных. Проверенные. Должно хватить…» — успокаивал он себя, но спокойствия не приходило. Она ехала не на прогулку. Она ехала за лекарствами, чтобы продолжить лечить его, короля, который по всем законам и приличиям должен был сам заботиться о ней, а не наоборот. Он усмехнулся, но усмешка вышла безрадостной. «Она готова была стать куртизанкой ради того, чтобы меня вылечить… Господи, во что мы превратились?» Балдуин закрыл глаза и на мгновение позволил себе слабость, ту, о которой не знал никто. «Если хоть один волос упадёт с её головы…» — он не договорил даже в мыслях. «Я всех перевешаю.» Он открыл глаза и, будто стряхнув лишние чувства, выпрямился. Всё. Она уехала. А ему теперь оставалось только ждать, чего он терпеть не мог. И пока лагерь вновь оживал под звуки строевых криков и стука оружия, Балдуин стоял неподвижно, глядя туда, где на горизонте уже давно не было ни Селины, ни её коня, и думал, что тишина вокруг него стала как-то неестественно громкой. — Господь, храни эту сумасшедшую женщину. *** По дороге в сторону базарной площади Селина почти не разговаривала с сопровождавшими. Дорога была сухая, ветер чутко доносил запах цветущих трав, тот самый запах, который всегда будил в ней и радость, и тревогу. На лице у неё читалось сосредоточение: каждое растение, каждая кора в списке, не просто товар, а ингредиент, от которого завтра может зависеть чьё-то здоровье. Конвой из трёх всадников держал небольшую дистанцию, не мешал, два были тяжеловооружённые люди Онфруа, третий, молодой сержант, посланный королём. Никто не вмешивался, но их взгляды сопровождали её с лёгкой настороженностью: женщина на рынке в мужской одежде и с луком за спиной. Базар шумел, как всегда: овцы блеяли, торговцы выкрикивали цены, дети гонялись. Селина прошла через ряды, разглядывала, нюхала, поглаживала так, будто каждый корень отвечал ей шепотом. Она выбирала быстро, но тщательно: зверобой для настоя, кора ивы, сушёный тимьян, лук, чеснок хороших головок, мёд, воск, плотные стеклянные пузырьки для настоек и несколько пустых фляжек, нужна была тара. *** Первая лавка, специи и травы, встретила её резкими ароматами. Хозяин, плотный, смуглый мужчина лет пятидесяти, сразу прищурился и начал: — Ласточка, что привело бароновскую шею на наш рынок? У нас за лучшие тимьяны три кура! — голос его был коммерческим, глаза меркантильными. Селина не стала сразу отвечать. Она подтянула сумку и, улыбнувшись по-женски, сказала мягко: — Хорошо, покажите свой лучший тимьян. Мне надо много. Он вынул охапку, сунул ей в нос, потом назвал цену, цену для чужаков; и, видя её молчание, поднял ещё выше. Селина посмотрела на траву, провела пальцами по листикам, всмотрелась в продавца, и вдруг поменяла тон: улыбка исчезла, голос стал холоднее. — Ты ошибаешься, — сказала она тихо. — Мне нужен тимьян не для пряностей, а для настойки. Я покупаю крупными партиями. Ты хочешь сорвать с меня три кура? Три кура это слишком. Ты хочешь, чтобы я пришла к соседям и купила у них? Ты хочешь, чтобы лорд Торон узнал, как вы торгуете с чужими? В лавке на мгновение повисла тишина. Торговец, привыкший к рынку, сжал губы: в таких городках имя лорда, аргумент сильнее меча. Селина, давая понять, что не шутит, наклонилась чуть ближе и добавила: — Давайте так: вы дадите мне нормальную цену, я возьму прямо сейчас половину того, что у вас есть, и вернусь завтра за остальным. Не дадите, уйду и дам слово: вся округа услышит, что у вас «лучший» тимьян по завышенным ценам. Вам нужно, чтобы к вам приходили? Торговец сплюнул, посчитал на пальцах и, наконец, плюнул: — Ладно, леди. Два кура и три полкуры — меньше не дам. — Два или я ухожу — произнесла она ровно, и в голосе звучало столько же приказа, сколько и в просьбе. — Ну ладно, — пробормотал торговец. — Но только сегодня, только для вас леди… Она сдержанно кивнула, вынула мешочек с монетами и отдала торговцу. *** Селина, любит рынок по нескольким причинам. Первое, можно поссориться с человеком, которого ты не знаешь, и утолить жажду пособачиться с кем нибудь. Втрое, оттачивание навыков коммуникации. Третье, Погружение в мир меркантильных людей, в котором можно себя почувствовать как дома. И конечно, этот рынок не был исключением. *** — Да что вы, госпожа, — продавец улыбался липко, — вам же всё равно, сушёный он или свежий! На отвар сойдёт! Селина молча подняла веточку лаванды к носу, вдохнула, и скривилась. — Сойдёт? — повторила она. — Да у вас тут половина плесенью покрылась. — Так ведь аромат сильнее, — попытался шутить он. Она постучала по прилавку пальцем, резко, почти как командир: — Сильнее, потому что гниёт. Ещё раз попробуешь меня обмануть, я лично тебя им прокляну. *** — Мёд редкий, леди, дикие пчёлы, с холмов, видите цвет! — заискивал мужик, показывая банку с мутным сиропом. Селина посмотрела сквозь стекло, густой, мутный, пах кислым. — Это не пчёлы, это мухи. Ты воду с патокой продаёшь, — холодно сказала она. Он попытался улыбнуться: — Да кто ж разберёт, у нас тут не столица. — Разберу, — перебила она. — Потому что я лечу людей, а не травлю их твоим пойлом. Она подала ему банку обратно, потом вернула взгляд, острый и прямой: — Хочешь честно торговать — фильтруй. Хочешь врать, старайся усерднее. *** — Это зелье от жара, из редких трав, — тараторила сухонькая женщина, показывая бутылочку, на донышке которой плескалась жидкость цвета болотной воды. Селина вылила пару капель на ладонь, растёрла, запах прелой соломы. — Редкие травы? Или редкие помои? — сказала она насмешливо. — Ах, вы, видать, не из наших краёв… — Да знаете, — тихо ответила Селина. — В наших этот жижей не лечат. *** Продавец, заметив дорогую ткань на её рукаве, тут же подкинул цену. — Такое масло, только для господ! Чистое, редкое, ароматное… Селина сняла крышку, обмакнула палец, понюхала, потом глянула прямо в глаза: — Ароматное, да. Потому что прогорклое. Он замялся, пробормотал: — Вы, наверное, не понимаете… — Я не понимаю? — Она положила крышку, и голос стал стальным. — Я пять лет готовлю мази и отвары. Хочешь убедиться? Я сейчас капну, и покажу, как оно свернётся в воздухе. Он побледнел, зашептал: — Ну ладно, леди, уговорили, забирайте по старой цене. *** Когда она подошла к краю рынка, погрузила покупки на специально привезенную для неё телегу, оглянулась: в толпе уже никто не смотрел с жадностью, торговцы посчитали выручку и обмен опытом, а к ней подходил один из её спутников, держал карту дорог и робко сказал: — Леди, мы готовы, когда пожелаешь. Селина глубоко вдохнула, запах тимьяна, мёда и свежего хлеба пронёсся в ноздри. Днём было сделано много: не только покупки, но и посеяно чувство удовлетворения. Она улыбнулась себе, и в этой улыбке было и усталое облегчение, и строгая решимость: завтра варить, экстрагировать и снова тащить свой эксперимент в гущу войны. *** Солнце уже клонилось к горизонту, когда они тронулись в обратный путь. Воздух был густым, горячим, будто натянутым между холмами. Лошади устало шлёпали копытами по сухой дороге, и только вьючные сумки с травами тихо позвякивали на телеге. Селина сидела уверенно, наклонившись чуть вперёд, как человек, знающий цену каждой минуте. — Ещё пару часов, и будем в лагере, — сказал один из сопровождающих. — Или раньше, если никто не решит, что мы, богатая добыча, — хмыкнула Селина. Как в насмешку, дорога впереди вдруг зашевелилась, из-за камней и редких кустов вышли люди. Человек десять. Не в доспехах, но с ножами, дубинами и мерзкой уверенностью в походке. Один, с красной тряпкой на руке, лениво сплюнул и сказал: — Ну, ну… смотрите-ка, благородные господа да ещё и дама! Наверное, золото у вас звенит громче, чем подкова о камень. Селина приподняла бровь. — А может, наоборот, — тихо сказала она. — У нас золото не звенит. Мы им по головам бьем. — О, да это угроза, — ухмыльнулся он, шагнув ближе. Но шагнуть ближе оказалось плохой идеей. Она неспешно сняла с плеча плащ, под которым оказался короткий лук. Те трое, что сопровождали её, тут же сомкнули кольцо, заслоняя её собой. Вокруг, сухой ветер и хриплое ржание лошадей. — Леди, стойте в центре, — сказал один из воинов. — В центре? — переспросила она и усмехнулась. — Нет, милый, я не из тех, кто ждёт, пока их спасут. И прежде чем кто-либо успел возразить, натянула тетиву. Первая стрела просвистела, будто поёт, и вонзилась в глаз ближайшему разбойнику. Он даже не успел вскрикнуть. Вторая, прямо в горло другому, тот рухнул, хватая воздух. — Святой Иоанн, — выдохнул один из стражей. — Не мешай, — коротко ответила она, доставая следующую стрелу. Пока те пытались сомкнуться, она стреляла, быстро, точно, будто на ярмарочном тире. Стрелы кончились, всего за пару мгновений. Остались только железо и злость. Селина, не колеблясь, сунула руку в сапог, вытащила нож и метнула, в последний ряд, прямо в грудь мужчине, что собирался кинуть камень. Тот рухнул с открытым ртом. — Всё? — спросила она, обводя взглядом поле. Трое её сопровождающих стояли в полном шоке. Один с обнажённым мечом, но так ни разу и не успел взмахнуть. Второй всё ещё держал поводья, третий нервно перекрестился. — Я… даже не успел… — пробормотал один. — Вот поэтому, всегда держи оружие натянутым, — усмехнулась она, вытирая пальцы о плащ. — А теперь помогите мне подобрать стрелы. Я их зря делала, чтоли. Они послушно спешились и начали собирать. Один не удержался и спросил: — Простите, миледи… а вы точно лекарь? Селина прищурилась и, не оборачиваясь, ответила: — Самый добрый. Просто иногда лечу через трупы. Её лошадь фыркнула, будто соглашаясь. *** Возвращались они уже под вечер, когда лагерь показался впереди, с кострами, дымом и знакомыми силуэтами. Колёса телеги стучали по неровной дороге, лошади фыркали, а Селина всё ещё держала в руке окровавленный нож, тот самый, что из ноги вытащила. «Дорогой нож, потому что спизжен был, — подумала она. — Еще я в разбойнике бы его оставила, ага щас. Когда добрались, из лагеря вышли трое: Балдуин, Онфруа и ещё двое стражников. Они остановились чуть в стороне, глядя, как телега въезжает во двор. Селина спрыгнула первая, усталая, но с упрямо вскинутым подбородком. Трое, что сопровождали её, выглядели так, будто им по пути пришлось пережить личный апокалипсис. — Ну? — голос Балдуина был ровный, но с опасной ноткой. — Как добрались? Молчание. Все трое переглянулись, потом уставились в землю. — Я спрашиваю, — повторил Балдуин, на этот раз чуть громче, — как прошла поездка? Один из стражников неловко кашлянул, потом выдал: — Господин… ну… там… напали. — Кто? — резко. — Разбойники, сэр. Мы их… ну… с трудом, но… — он запнулся, глянув на Селину. — Она… ну, она с ними… быстро разобралась. Балдуин медленно перевёл взгляд на Селину. Она стояла, опершись на телегу, утирая кровь с руки об подол. — Быстро… — повторил он, сухо. — Насколько быстро? — Скажем так, — вмешался второй стражник, — я таких звуков не слышал даже на войне. Онфруа тихо выдохнул, глядя на Балдуина с выражением «я же говорил». — Ясно, — протянул Балдуин. — А доказательства, что это были разбойники, а не вы там… сами себе придумали приключения? Селина усмехнулась. — А я, значит, для развлечения по твоему в людей стреляю? — медленно подошла ближе, вытащила из-за пояса несколько стрел, воткнула их в землю перед ним. — Вот тебе доказательства. Потом подняла нож, блеснувший в отблеске костра. — А это — из груди разбойника вытащила. Сначала воткнула конечно его туда. Онфруа тихо покачал головой: — За что, Господи, мне послал такую жену? — За твои грехи, друг мой, — ответила Селина, усмехаясь. Она повернулась, собираясь уже идти, но добавила, обернувшись через плечо: — В следующий раз, если кого-то пошлёшь за травами, пусть хотя бы знают, как отличить ромашку от волчьей ягоды. А то я, похоже, не только лекарь, но и палач на подхвате. Онфруа невольно хмыкнул. — Видишь, Балдуин, всё при ней, и ножи, и нервы, и трофеи. Балдуин провёл рукой по лицу. — За что мне это. Селина уже шла прочь, утирая руки и бормоча: — “Как доехали”, блядь… да я этих ублюдков полчаса на землю укладывала. Хоть бы кто спасибо за такую доставку сказал. *** Ночь выдалась ветреной. Пламя костра клонилось к земле, а над лагерем тянулся густой запах дыма и конского пота. Всё стояло настороженно, как струна, натянутая между мирами. Селина сидела у огня, завернувшись в плащ, будто в скорлупу. Её взгляд был прикован не к языкам пламени, а дальше, туда, где за холмами простиралась пустыня, за которой начинались войска Саладина. Балдуин подошёл и присел рядом. — Не холодно? — Нет, — ответила она. — Просто думаю. — О чём? — О том, что будет, если он всё-таки прорвётся. — Она сказала это спокойно, без страха. — Если Иерусалим падёт. Балдуин опустил взгляд на огонь. — Не падёт. — Ты правда в это веришь? Он помолчал. — Верю в то, что мы не позволим. Пока у нас есть сталь, стены и воля, не позволим. — А если сталь переломится? — тихо сказала она. — А если воля закончится? Я видела, как она кончается, знаешь? Не сразу, день за днём. Люди начинают считать хлеб, потом мечи, потом молитвы. И в какой-то момент они просто перестают вставать утром. Балдуин чуть усмехнулся, но в его взгляде мелькнуло что-то тяжёлое. — Ты слишком много видела. — А ты — слишком сильно веришь, — ответила она мягко. — Я видела, как города горели за веру. Как женщины убивали, чтобы спасти детей. Что останется от Иерусалима, если мы его «отстоим»? Пепел? Песок? Он посмотрел на неё, потом, на темноту за пределами огня. — И всё же без него мы никто. Для нас Иерусалим не просто город. Это память. Это клятва. Если он падёт, падёт смысл того, ради чего мы живём. — Ради чего? — спросила она. — Ради земли или ради Бога? Балдуин не ответил сразу. Только бросил в костёр ветку, и искры взвились, как маленькие звёзды. — Ради того, чтобы не признать, что всё было зря, — наконец сказал он. Её губы чуть дрогнули. — Честно сказано, государь. Они замолчали. Ветер трепал её волосы, и он заметил, как она, усталая, опустила голову, будто тяжесть мыслей стала невыносимой. *** — Знаешь, — произнесла Селина после долгой паузы, — я часто думаю: может, Бог устал от нас не меньше, чем мы от Него. Балдуин взглянул на неё, и в этот миг в её лице было не дерзкое упрямство, не насмешка, а просто усталость человека, который видел слишком много смертей. Он не стал отвечать. Вместо этого тихо сказал: — Отдохни. Завтра снова будет трудный день. Она чуть повернулась, глаза её блеснули в отблеске огня. — А ты не спишь? — Короли мало спят, — коротко ответил он. Она усмехнулась и, не говоря больше ни слова, опустила голову ему на плечо. Он почувствовал тепло её волос, запах дыма и чего-то живого, упрямого. Долго сидел так, глядя в огонь, и наконец, не сдержав порыва, склонился и поцеловал её в лоб. Она не шелохнулась, будто и не почувствовала. Но он знал, почувствовала. *** Огонь потрескивал, и после долгой паузы Балдуин потянулся к краю её плаща, поправил, чтобы не спадал с плеч, а потом, будто сам не заметил, накинул свой поверх. Пальцы чуть коснулись её руки. Селина не отстранилась. Он молча сел ближе и, осторожно, как бы невзначай, обнял её за плечи, укрывая обоих от ветра. Плащ стал их общей границей, и общей тайной. — Ты хоть иногда отдыхаешь? — негромко спросил он, не глядя прямо. — Когда ты не зовёшь, — усмехнулась она. — Я зову редко. — Но метко. — Она улыбнулась уже мягче. — Сегодня, например, чуть не погибла, а ты спрашиваешь, отдыхаю ли я. Он хмыкнул. — У тебя, похоже, своя трактовка отдыха. Она повернула к нему лицо. — А у тебя своя. Ты ведь даже когда молчишь, не отдыхаешь. Всё время думаешь. Он хотел было возразить, но промолчал. — Если бы я позволял себе отдыхать, давно бы всё рухнуло, — сказал тихо. — Всё рухнет и без тебя, если ты сгоришь раньше, — ответила она спокойно. Он посмотрел на неё сбоку, чуть приподнял бровь. — Ты говоришь, как старая жена. — Старая жена не сказала бы тебе этого, — усмехнулась Селина. — Она бы просто дала тебе настой от головной боли и велела лечь спать. Балдуин едва заметно улыбнулся. — А ты велишь думать. — Потому что если ты перестанешь думать, кто тогда будет? — она зевнула, глаза её почти закрылись. — Все эти люди верят, что ты знаешь, куда идёшь. Даже если сам не знаешь. Он опустил взгляд, чуть сильнее прижал её к себе. — Тяжёлое это знание, идти, не видя дороги. — Иногда дорогу видно, — сонно прошептала она. — Просто не туда смотришь. Он не ответил. Ветер шевелил пламя, ночь сгущалась, и где-то вдали перекликались стражники. Селина уже почти спала, её дыхание стало ровным. Балдуин провёл пальцами по её волосам, тихо, чтобы не разбудить. — Хоть бы ты ошибалась, — прошептал он. Она не услышала, или сделала вид, что не услышала. А он сидел так ещё долго, глядя в тёмное небо, чувствуя под рукой её плечо, живое доказательство того, ради чего стоило держаться. *** Селина уснула прямо сидя, голова на его плече, плащ сполз, дыхание ровное, хоть тормоши, не шелохнётся. Балдуин пару минут просто смотрел на неё, огонь отражался в её ресницах, и от этого всё вокруг будто смягчилось. — Прекрасно, — пробормотал он тихо. — Спасительница королевства, мать всех упрямцев, а теперь ещё и груз живой. Он осторожно освободил плечо, но Селина только пробормотала что-то невнятное вроде «не трожь, я почти закончила перевязку» и снова замолкла. Балдуин закатил глаза, вздохнул и, опершись на колени, всё же подхватил её на руки. Селина, конечно, была не из тяжёлых, но из за болезни для него каждая ступень казалась подвигом. — Святой Лазарь, помоги мне донести эту женщину и не помереть на полпути, — процедил он себе под нос. Огибая палатки, он шёл медленно, стараясь не споткнуться. Один из стражников что-то шепнул товарищу, увидев, как король тащит женщину на руках. Балдуин метнул на них такой взгляд, что оба мгновенно сделали вид, будто просто проверяют факелы. *** В своей палатке он аккуратно опустил её на постель, плащом подложил под голову, другой накинул поверх. Она вздохнула, повернулась на бок и что-то пробормотала про «отвар из шалфея», и снова уснула, как будто ничего не случилось. Балдуин опёрся рукой о край кровати, отдышался и усмехнулся. — Вот скажи мне, Господи, — прошептал он устало, — зачем мне эта женщина? Ответа, разумеется, не последовало. Он снял сапоги, рухнул рядом, не касаясь её, просто лёжа на спине, глядя в потолок. От костра тянуло дымом, ночь была тихой. Он повернул голову, Селина спала спокойно, с чуть приоткрытыми губами, будто и не она сегодня убивала разбойников, торговалась с купцами и доводила его до инфаркта. — Непокорная ведьма, — пробормотал он уже с нежностью, прикрыв глаза. — Хоть бы не снилась… И, сам не заметив как, уснул рядом.