Святилище утраченной надежды

Селина проснулась от тяжёлого вздоха прямо под ухом. Первым делом она подумала, что кто-то умирает, а потом осознала, что лежит поперёк кого-то, уткнувшись носом в его плечо. — Боже, — выдохнула она, приподнимаясь. — Балдуин, если ты сейчас испустишь дух, знай: я ни при чём. — Я и не собирался, — глухо ответил он, с трудом выдыхая. — Просто… дышать нечем. Она моргнула, посмотрела вниз и, осознав, на ком лежит, поспешно перекатилась в сторону. — Ну, так уж и быть, — пробормотала, поправляя волосы. — Видимо, ночью замёрзла. — Замёрзла? Ты чуть не задушила меня пока спала. Она фыркнула, подтягивая сапоги. — Зато я спала прекрасно. А вот кто-то, между прочим, опять закидывал на меня ноги! — Это клевета, — сухо сказал он. — Ты во сне храпишь, я проверял. Селина мгновенно повернулась к нему: — Я что делаю?! — Храпишь. Громко. Как старый солдат. Она сузила глаза. — Вранье, — отрезала коротко, но улыбнулась. — Ладно, теперь мы квиты. Оба вышли из палатки помятые, невыспавшиеся, но с тем выражением лиц, которое бывает только после мирного утра без тревог. Тиберий что-то буркнул про “сладкую парочку”, Онфруа только хмыкнул. *** После завтрака, Селина спокойно взяла свои перевязочные мешочки, присела рядом с Балдуином и, не давая ему и пикнуть, сменила повязки. Раны уже подсыхали, кожа затягивалась. Болезнь отступала снаружи, но она всё равно глянула серьёзно, с привычной строгостью: — Если будешь пропускать перевязки и препараты, всё пойдёт обратно. Он посмотрел на неё устало, но в уголках глаз мелькнула тень улыбки: — После такого наставления я, пожалуй, не рискну. Она поднялась, отряхнула колени и направилась к своей “лаборатории”, где уже ждали гнилой хлеб, сушёные корни и зловещие банки. *** В палатке пахло густо и непривычно, смесью трав, старой кожи и чего-то едва уловимо горького, что придавало воздуху тяжесть. Котёл булькал ровно и упрямо; оттуда время от времени поднимались клубы пара, в которых мерцали частички. Селина стояла над столом в фартуке, руки её были в мелких пятнах, не то крови, не то каких то настоев. На столе валялись стеклянные пузырьки, свёрнутые тряпочки, порошки в керамических мисках; вещи, понятные только тому, кто привык помешивать и ждать результата. Она работала методично, почти машинально: брала по горсти, смотрела, нюхала, уносила чашку к котлу, снова возвращалась. Иногда она останавливалась, закрывала глаза и прислушивалась, к шипению пара, к дыханию своих мыслей. Иногда шла к мешку с лекарственными корнями и выбирала другой корень, потому что завтра потребности могут поменяться. Её пальцы знали меру, но голос в голове подсказывал, что меру ещё нужно уметь хранить. *** Селина стояла над столом, руки заляпаны тёмно-зелёным настоем; она переносила из чаши в чашу, нюхала, прижимала к губам свёрток сухой травы и без лишних слов записывала в помятый листок заметки. Всё было в её привычном ритме: почти механически, но с той сосредоточенностью, которой требовали и врачебная сметка, и военная хитрость, одновременно лекарство и предохранение на войну. — Войдите, — сказала она, не оборачиваясь, когда в отверстие палатки показался силуэт. Голос был ровный, привычный, но в нём слышалось не мало усталости. Балдуин опустился на низкую скамью у края стола и снял капюшон. В лагере было тихо; звуки боя затихли, но в его взгляде ещё коптились остатки тревоги. Он оглядел стол, взглянул на смеси и на неё саму, на те руки, которые обрабатывают ему раны, на те глаза, что умели быть хладнокровными и ласковыми в одном лице. — Ты опять будешь варить так, чтобы перенести весь лагерь на противоположную сторону? — сухо, но с лёгкой усмешкой спросил он. Это было шуткой, за которой пряталась реальная тревога. Селина отложила ложку и на миг позволила себе улыбнуться. Улыбка была быстрой и чуть ироничной, хозяйка, и в то же время женщина, которая знает меру между шуткой и угрозой. — Не весь лагерь. Я варю только то, что надо королю и солдатам после боя, — ответила она. — И пара вещей на крайний случай. Возможно парочку ядов. Это тоже на крайний случай, чтобы нам не пришлось просить пощады у тех, кто считает себя хозяином. Балдуин вскинул брови, и в его глазу мелькнуло нечто почти удивлённое. — Ты серьёзно говоришь «на крайний случай» так, будто завтра нам придётся сдаваться. — Он сделал паузу, глаза смотрели на её заляпанные руки. — Ты упомянула… яды? Для человека, который все еще хочет остаться в выигрыше в бою, это пожалуй тяжело слышать. Селина оперлась локтём о стол и посмотрела прямо на него. В её голосе не было ни просьбы, ни оправдания, была расчётливость врача, смешанная с хитрой решимостью женщины. — Я знаю, что это тяжело для вас всех. И для меня тоже. — Она ткнула пальцем в лист с пометками. — Но мало ли что может произойти. Никогда не знаешь, где ты окажешься скоро, даже если сейчас, чувствуешь, что способен вознестись на небеса. Если придётся, я сделаю то, что потребуется. Да и варю я не только отраву, но и лекарственные настойки, способные поднимать людей, чтобы идти в бой дальше. Возможно это эгоистично, но ты знаешь, что победа никогда не бывает легкой. Он молчал несколько секунд. Потом шагнул к ней и, не делая лишних движений, снял грязный платок с её шеи и аккуратно уложил его в сторону. — Ты всегда действуешь с расчетом на будущее, — сказал он тихо. — Я просто не привык, что кто-то из моего окружения, так спокойно предлагает ставить на карту все и даже себя. Это заставляет меня чувствовать себя бессильным. Но ты должна знать, что если тебе нужна будет помощь, ты всегда получишь её от меня. Она улыбнулась, совсем по-женски, устало, но искренне. — Я так привыкла к одиночеству, что иногда забываю, как выглядят хорошие кавалеры, — сказала она. — Но учиться никогда не поздно. Он тяжело, почти бесшумно выдохнул и вышел из палатки, оставив её с котлом и записями. Она снова наклонилась над работой, и в этом хороводе жёсткости и заботы оба знали: они воюют не только ради земель, но и ради тех, чьи жизни пыталась удержать одна ведьма с зелёными глазами. *** Три дня она почти не выходила из своей палатки. Костёр там, казалось, не гас ни на минуту, вонь трав, гари и разложения стояла такая, что к палатке уже старались не подходить. Она спала в промежутках между варкой и тех маленьких моментов, когда нужно подождать, чтобы ингредиенты настоялись. Иногда днем ходила к своим больным в соседнюю палатку. Там, где лежали раненые, пахло металлом, потом и сухими травами, всё смешивалось в такой дух, что даже самые стойкие солдаты старались туда не заходить. Селина заходила, как домой: молча проверяла бинты, щупала пульс, что-то тихо записывала в свой потрёпанный блокнот. Потом как по часам приходила к Балдуину, перекидываясь парочкой фраз, меняла повязки и использовала новые мази. После этого она почти не появлялась среди людей. Её место, лабораторная палатка. Там она варила, мешала, кипятила. Пахло горько, едко, мерзко. Даже крысы, те, что еще не вошли в ее эксперимент, казалось, обходили стороной. Она не замечала времени. Только когда за окном темнело, а пальцы переставали гнуться, Селина вдруг понимала, что день прошёл. Иногда вспоминала, что не ела, и, если находила кусок хлеба, запивала его глотком воды из котелка. На второй день она почти перестала говорить. Руки всё время были в ожогах, глаза красные, на губах трещины. Она проклинала всё подряд, травы, медь, воду, котёл, себя, даже того алхимика, который когда-то придумал эту формулу. — Сука, чтоб тебя кипятком обдало, — шептала она, помешивая очередную жижу, от которой поднимался белёсый пар. Но именно на третий день, когда она уже не верила, что доживёт до утра, вдруг всё сложилось. Пропорции, которые до этого никак не сходились, совпали. Цвет настоя — тот самый, мутно-зеленый, как во дворце. Но на вкус, чуть мягче, без той металлической горечи. Она записала формулу дрожащей рукой, трижды перечеркнула и снова записала, чтобы не потерять. — Получилось… — выдохнула она. Ни радости, ни восторга. Просто усталость. Она знала: если всё правильно, то курс длиной в полтора-два месяца выведет болезнь. Не навсегда, может быть, но достаточно, чтобы человек мог жить. Не просто выживать, жить. *** Вышла из палатки только вечером. Лицо бледное, под глазами тени, руки дрожат. Но в глазах стальной блеск. Солдаты обернулись, кто-то даже перекрестился, потому что запах от её лаборатории стоял такой, будто там воскресили чёрта. Ветер пах гарью и травами. Она села у костра, бледная, с потемневшими от усталости глазами, но с выражением человека, который наконец добился нужного. К ней подошли Балдуин, Онфруа и Тиберий. Сели рядом. Балдуин протянул ей деревянную миску с чем-то вроде похлёбки. — Поешь, Селина, — сказал он, хрипло, но мягко. Она едва заметно усмехнулась: — Если рука не отвалится, может, и поем. Потом, выдохнув, глухо добавила: — Всё. Формулу вывела. Завтра начнём курс. Если всё пойдёт как надо, за полтора, может, два месяца выведем заразу. Балдуин не ответил сразу. Смотрел на пламя, будто там было проще найти слова. Когда наконец заговорил, голос его звучал тихо, но твёрдо: — Значит, шанс всё-таки есть. Она кивнула, хоть понимала, он уже смирился с тем, что не проживет еще хотябы пару десятков лет. Просто теперь у него появился повод держаться. Селина попыталась даже пошутить, но получилось слабо: — По крайней мере, теперь от меня не так сильно воняет. Прогресс. Тиберий прыснул. Онфруа ухмыльнулся. А Балдуин впервые за долгое время позволил себе короткий, тихий смех. *** Когда костёр почти догорел, Селина поняла, что больше не может держать глаза открытыми. За последние трое суток она почти не спала, дремала по несколько минут, сидя у котла, слушая, как булькает отвар, будто сердцебиение самой болезни. Она поднялась, шатаясь, и пробормотала, почти не глядя на мужчин: — Если кто будет искать, я возвращаюсь наконец в королевские походные покои, чтобы вкусить прелести сна. Онфруа фыркнул, но без привычной насмешки. Балдуин хотел что-то сказать, но передумал, только слегка подвинулся, чтобы она вошла в его палатку. Там было тепло. Костёр снаружи ещё бросал дрожащие отсветы на ткань. Селина не раздумывая опустилась на грубый плащ, свернулась, и уже через минуту дыхание её стало ровным и глубоким. Мужчины у костра ещё долго переговаривались вполголоса. Тиберий про что-то шутил, Онфруа смеялся, а Балдуин молчал, глядя в угли. *** Проснулась она только к концу обеда. В гордом одиночестве. Солнце уже клонилось к западу, воздух был тёплый и ленивый, словно день сам не хотел двигаться дальше. Селина потянулась, чувствуя, как ломит спину и плечи, но впервые за эти трое суток тело слушалось. Она выползла из палатки ближе к обеду. Она выглядела так, будто варила не лекарства, а собственную плоть: глаза чуть запавшие, волосы на лбу, на руке следы от трав и мазей. У костра уже сидели трое: Онфруа, Тиберий и Балдуин. Последний спал ночью на краешке, чтобы не попадало в нос её вонючими мазями, но сейчас, он был полностью собран, и наблюдал за Селиной. — Вот, наконец-то, наша звезда вылезла, — пробормотал Тиберий, не скрывая улыбки. — И снова в строю, — подхватил Онфруа. Селина только кивнула, не обращая внимания на их шутки, и почти сразу услышала странный шорох с другой стороны лагеря. Селина вскинула голову, на неё это действовало как молния. Она мгновенно поднялась и, не спрашивая у кого-то разрешения, помчалась к месту, где случился шум. — Что там? — крикнул Тиберий, бросаясь рядом с ней. — Солдат кричит, — ответила Селина, не сбавляя шага. — Быстрее. Они подбежали, и увидели странную сцену: посреди разоренного мешка со сбросившейся обмундировкой, в грязи, корчилась длинная белая змея. Рядом на коленях сидел молодой солдат и держал руку, словно боялся сделать шаг, змея извивалась и шипела, показав маленький, но ядовитый рот. Селина замерла на секунду с улыбкой на губах, будто увиденное было самым нормальным делом на свете. — О, божечки, — пробормотала она, и в голосе прозвучало не испуг, а радость. — Белая. Какое чудо! Она аккуратно приблизилась, склонилась и, словно в танце, прижала змеиную шею ногой к земле, чтобы она не убежала, а потом быстро схватила за голову, удерживая, чтобы та не укусила. — Дайте мне какую-нибудь емкость! — скомандовала она, поворачиваясь к солдатам у костра. — Прозрачную! Срочно! — Что ты делаешь? — успел спросить Балдуин тихо, но сурово. — Ты же можешь пострадать! — Если бы я хотела пострадать, — ответила она, не отводя взгляда от змеи, — я бы не ждала. Я бы взяла нож. Альбиносные белые, универсальны: в малых дозах стимулятор, в других, ключ к антитоксинам. У большинства ядовитых змей зрачки вертикальные, как у кошек. И мне повезло. — она усмехнулась, — Если получится вывести из нее яд, то у нас будет шанс сделать лучшее лекарство, или жидкую смерть в чистом виде. *** — Ты что, зверолов? — первым выдавил Тиберий, голос у него проскользнул между смехом и ненастной опаской. — Брось это сейчас же, Селина. Мы тебя просим, она тебя укусит. Балдуин встал медленно, шагнул поближе и сдержанно прищурился, как будто пытался прочесть упрямую женщину в его тылу: — Ты серьёзно собираешься её припрятать в палатке? Селина посмотрела на него так, будто отвечать требовалось не словами, а действием: она аккуратно разогнула пальцы, змея обвила их, язык коснулся воздуха, свет костра играл на белом луске. Её глаза зеленые, холодные, светились от тихой радости, как у девчонки, нашедшей котёнка. — Это не игрушка, — спокойно, почти наставительно сказала она. — Я не собираюсь держать её ради забавы. Я взяла её потому, что у неё яд. Мне пригодится яд для… ремёсел, если кто-то решит по‑особому обращаться с нами. Тиберий выпучил глаза: — Для ремёсел? Ты не серьёзна. Ты будешь делать яд? Селина, ты знаешь, что это значит? — Я знаю, — она улыбнулась коротко и остро. — Я врач. Я знаю, как обращаться с ядом. А ещё я понимаю цену жизни. Онфруа небрежно сжал челюсть, затем, почти по‑военному, спросил: — А если она укусит не того, кого надо? Если ранит кого‑нибудь из наших? — Тогда это будет плохо для нас, — признала Селина. — Поэтому я держу её под контролем. Я возьму банку, положу туда влажную тряпку, замотаю и снабжу меткою. Никто не подойдёт без моего ведома. Балдуин, который до этого молчал, тихо, но твёрдо сказал: — К моему шатру — ни в коем случае. Поняла? Селина кивнула, но в голосе её слышалась шутка: — Нет, ваше величество, мне не выгодно держать змею там, где я обычно сплю. Но возможно, если вы будете себя плохо вести, в одну ночь, я переберусь к Онфруа, а вам вместо себя оставлю другую подружку, разницы вы не заметите, уверяю. Балдуин тихо что то пробормотал себе под нос, едва сдерживая улыбку: — Ладно, Селина…оставь её у себя, только без глупостей. Селина кивнула, затем, игриво подняв ладонь с змеёй, произнесла: — Хорошо. Я придумаю ей имя. Пусть будет… Змеёныш, оно универсальное для обоих полов, и полностью описывает животное. Тиберий хлопнул ладонью по лбу, Онфруа тихо рассмеялся, Балдуин хмуро покачал головой, но в уголках губ у него играла лёгкая улыбка. Вокруг костра снова разлилось то привычное, тяжёлое смешанное чувство, удивление, тревога и бесспорное уважение к женщине, которая с улыбкой на губах и змеёй в руке готова была делать и лекарства, и яды, всё ради тех, кого считала своими. *** Селина вошла в палатку тихо, как та, что привыкла приходить в чужие сны и уходить прежде, чем они успеют испугаться. В руках у неё была грубая полотняная сумка; внутри, несколько пузырьков с мутноватой жидкостью, склянка с настоем и шприц, который она сама соорудила за эти дни. Запах трав и горелой кожи шёл от её рук, от того, что она мешала и варила не переставая три дня подряд. Балдуин сидел, что то разглядывая на своем столе. Он поднял глаза, когда она вошла; в них было и недоверие, и усталая надежда, и та самая королевская гордость, из‑за которой людям иногда так трудно признать страх. — Ты уверена? — тихо спросил он. Голос ровный, но в уголках губ дернулась нерешительная улыбка. — Ты ведь, не проверяла его на других, как в прошлый раз? — Да, — ответила она коротко. Её пальцы на секунду дрогнули, когда она открывала пузырёк. — Я изменила дозировку, убрала тяжёлые настои, добавила то, что даёт иммунитет, и убрала то, что слишком бьёт по печени. Будем колоть курсами, и мы увидим результат. Балдуин вздохнул. В этой паузе весь лагерь будто бы уменьшился до размеров этой палатки: ветер шевелил ткань, где‑то вдали были слышны голоса, где‑то шаги. Он посмотрел на неё внимательно, на руки, на глаза, на те черты лица, которые за последние дни стали для него чужими и необходимыми одновременно. — Я доверяю тебе, — сказал он наконец так, хриплым голосом, и в нём слышалось и приказ, и прошение. — Делай. Селина аккуратно обработала место укола: спиртовой тряпочкой, лёгким нажимом, как делала это сотни раз на чужих ранах и лицах. Балдуин не дернулся; лицо его оставалось каменным, но по руке, что лежала на колене, пробежала едва заметная дрожь. Она взяла шприц, наполнила иглой вязкую, мутную жидкость, свет был плох, но её рука не дрогнула. Вколола в вену, медленно, ровно, отточенными движениями. — Готово, — сказала она, и её голос был ровным, но в нём проскользнуло что‑то почти человеческое, усталость, страх и надежда в одном флаконе. — Через час почувствуешь слабость, потом прилив. Не пугайся, это реакция. Если станет хуже, зови. Он смотрел на место укола, на след от иглы, потом на неё. На секунду в его взгляде промелькнуло смущение, король, который привык принимать приказы и решать судьбы, сейчас был пациентом в руках женщины, которой мог бы командовать, но не мог заставить её не рисковать. — Если это… ничего не даст? — спросил он, тихо, почти себе. Это не был вопрос к Селине; больше, к небу за палаткой, к судьбе, к тому жестокому времени. — Мы будем пробовать ещё, — ответила она твёрдо. — Я рассчитала коэффициенты. Это не мгновенно. Но у нас есть шанс. Я буду рядом. Он кивнул, будто подтвердив себе что‑то. Потом, неожиданно для самой себя, Селина позволила себе чуть улыбнуться; та улыбка была жёсткой, как лезвие, но в ней можно было прочесть обещание. Селина аккуратно убрала шприц, сложила пузырёк в сумку и поняла: теперь остаётся ждать. Ждать и работать. Ждать, чтобы проверять температуру, записывать реакции, менять режим. Ждать, потому что война и медицина редко идёт рука об руку, но иногда встречаются и делают невозможное вместе. Балдуин опустил голову и пробормотал, почти молитвенно: — Пусть будет так. Селина села на низкую табуретку у его стола и, не отводя глаз, положила ладонь на его запястье, чтобы почувствовать пульс, чтобы не отпускать надежду. В палатку вернулась тишина, разрезанная лишь ровным дыханием двух людей: одного, человека который дал приказ жить, и другой, у которого теперь была эта возможность.