Святилище утраченной надежды

Прошёл месяц. Война, казалось, замерла где-то за горизонтом: караваны с провиантом всё реже пересекали пески, гонцы не приносили ни вестей, ни приказов. Салах ад-Дин молчал, и это молчание было самым тревожным, оно растягивало дни до невыносимой вязкости. Лагерь жил в ритме ожидания. Селина в ритме работы. Она вставала ещё до рассвета, когда багровое солнце только поднималось над барханами, и шла в палатку с ранеными. Проверяла бинты, мази, заваривала отвары. Некоторые больные уже начинали ходить, кто-то смеялся, кто-то ругался, как прежде. Для неё это было лучшей наградой. После полудня, короткие тренировки с Тиберием. Он настоял, чтобы она не теряла навык владения мечом, хотя она и вздыхала каждый раз, когда приходилось бросать склянки и брать клинок. Иногда между ними происходили почти дуэли, с насмешками и коротким вспыхивающим азартом. Она становилась ловчее. Он терпеливее. Вечером уколы. Она измеряла дозу, колола Балдуину лекарство и записывала всё на потрёпанный пергамент : день, реакция, цвет кожи, пульс. Балдуин сперва относился настороженно, но вскоре привык к этим вечерам, к тому, как она молча садится рядом, как тонкие пальцы уверенно двигаются, как она чуть морщит лоб, глядя на шприц. Тиберий и Онфруа шутили, что он теперь не король, а подопытный кролик, но и сами иногда следили с интересом. Месяц прошёл в тишине, в которой постепенно росло странное ощущение: будто время дышит между ними всеми, будто жизнь, это уже не просто выживание. *** День выдался жаркий, тянущийся, как мёд. Селина вошла в палатку Балдуина чуть позже полудня. Он сидел, опершись на подушки, с видом человека, которому давно наскучило быть пациентом. На лице тонкие следы заживающих ран, кожа уже не была серой, как раньше, а возвращала себе живой оттенок. — Пришла мучить меня снова? — хрипло усмехнулся он. — Как же иначе, — ответила она, проверяя пульс. — Ты ещё не достаточно жив, чтобы возражать. Она достала шприц, привычным движением наполнила его янтарной жидкостью и вколола в вену. Балдуин вздрогнул, резко, будто обжёгся. Рука дрогнула, мышцы напряглись. Селина насторожилась. — Что? Больно? Он смотрел на неё, словно не верил сам себе. — Я… чувствую, — тихо сказал он. — Боль. Она застыла, потом быстро осмотрела место укола, пульс, кожу. Сердце колотилось где-то в горле, не от страха, от восторга. — Это значит, что нервы восстанавливаются, — прошептала она. — Слышишь? Это не просто реакция. Это значит, ты действительно… живёшь. Он выдохнул, улыбнулся с трудом, но впервые за всё это время улыбнулся искренне. — Значит, я могу снова ругаться, если ты ошибёшься с дозой? — Да хоть кричи, — рассмеялась она. — Главное, что теперь это будет больно. Она убрала шприц, не скрывая радости. Онфруа и Тиберий, стоявшие у входа, переглянулись. Тиберий первым не выдержал, коротко выругался и хлопнул ладонью по плечу Онфруа. — Ну, святые небеса, это чудо! — пробормотал Онфруа. — Король ожил! Селина подняла взгляд, и впервые за долгое время позволила себе улыбнуться не устало, а с облегчением. — Это надо отметить, — сказала она. — Сегодня вечером. Без возражений. Балдуин хотел что-то ответить, но махнул рукой, впервые за месяц его движения были живыми, не деревянными. И впервые за месяц в лагере было ощущение не просто надежды, а возвращающейся жизни. *** Костёр уже потрескивал, а трое мужчин сидели, как наказанные: Балдуин, Онфруа и Тиберий, глядя на пустое место, где должна была сидеть Селина. — Куда эта ведьма подевалась? — буркнул Тиберий, вытаскивая занозу из пальца. — Сказала «сейчас приду» и исчезла, как дым. — Может, новое лекарство варит, — лениво предположил Онфруа. — Или яд, — хмыкнул Балдуин. — Вдруг решила, что я уже достаточно пожил. Тут из-за палатки раздаётся позвякивание стекла, и Селина появляется, сияя как победитель. В руках стеклянная бутылка, почти прозрачная, но с характерным, чуть мутным блеском. — Вот! — гордо произносит она. — Праздник без вина, не праздник, но я принесла кое что получше. Троица переглянулась. — Что это? — спросил Онфруа с подозрением. — Спирт, — небрежно отвечает Селина, ставя бутылку у костра. — Почти чистый. Разбавила немного, чтобы горло не сжечь. Тиберий сразу оживился: — Из чего ты это сделала? — Из того, что было, — ухмыльнулась она. — Зерно, патока и то, о чем вам знать не положено. Балдуин поджал губы. — Я не уверен, что хочу это пить. — Ты месяц пил мои отвары, — напомнила она, — и до сих пор жив. Так что риск минимальный. Тиберий уже налил себе. Поднёс к носу, вдохнул, глаза округлились: — Господи, как ужасный запах! — Так и должно быть, — гордо сказала Селина. — Это сила. Она разлила по походным рюмкам. Балдуин колебался, но она всунула ему ее прямо в руку. — За нервы, которые снова чувствуют! Они выпили. В горле запекло, кто-то кашлянул, кто-то выругался. Тиберий заржал: — Вот это, зелье жизни! *** Минут через двадцать бутылка уже ополовинилась. Разговоры стали громче, смех чаще. Селина сидела ближе к Балдуину, чем обычно, опершись плечом на его колено, будто так удобнее слушать. — Ну и как чувствует себя мой главный подопытный? — прищурилась она. — Как будто меня обдало пламенем изнутри, — усмехнулся он. — Если так действует твоё лекарство, неудивительно, что пациенты умирают со счастливыми лицами. — Ой, давай не надо, — фыркнула она. Онфруа махнул рукой, но потом снова прищурился, когда Балдуин что-то шепнул Селине на ухо, и та расхохоталась. — А ты не слишком близко сидишь, а? — буркнул он, заливая себе ещё рюмку. Селина даже не повернулась: — Не начинай, ревнивец. Балдуин, мой лучший эксперимент. — И, кажется, самый опасный, — заметил Тиберий, кивая на то, как Балдуин чуть улыбнулся, глядя на Селину. Онфруа застонал, налил себе до краёв и махнул залпом. — Всё, я сдаюсь. Делайте что хотите, только не при мне. Тиберий залился хохотом, а Селина хлопнула Балдуина по плечу. — Видишь, теперь ты не просто жив, ты всех бесишь, значит, полностью выздоравливаешь. *** Бутылка пустела, костёр горел, смех стихал, превращаясь в усталое тепло. Балдуин смотрел на огонь, а Селина, подперев щёку, думала, что, может, впервые за долгое время им действительно хорошо, без тревоги, без боли, просто тихо и живо. Селина кашлянула, отступила, быстро поднялась, будто спешила куда-то по делу. — Я скоро вернусь, — бросила она через плечо. — И куда ж это? — лениво спросил он, поднимая бровь. — По делам медицинским. Очень важным, — отозвалась она, не оборачиваясь. На деле “медицинские дела” заключались в том, что она, шастая по лагерю, наткнулась на любимого мальчишку из обозных, у которого в руках была балалайка, единственная на весь лагерь. После короткого диалога и парочки подмигиваний инструмент сменил владельца. Селина, прижимая балалайку к груди, вернулась к костру . — Ну что, господа, — сказала она, усаживаясь, поправляя волосы и оглядываясь. — Месяц без песен, это преступление. Кто-то засвистел, кто-то подшутил, Балдуин лишь слегка улыбнулся. Она провела пальцами по струнам, звук хриплый, но живой, как и они сами. — Посмотрим, не разучилась ли я за месяц… *** — Трудно быть одинокой, но легко быть свободной… — вздохнула, качнула головой, глядя в огонь — Быть ничьей, быть далёкой, как звезда, да… Онфруа тихо присвистнул: — Ну вот, пошло, — сказал он Тиберию. — Сейчас начнётся. — Трудно быть одинокой, умной и сумасбродной… Нежной быть и жестокой иногда, да… На слове «жестокой» она подняла глаза прямо на Балдуина. Тот не отводил взгляда, но челюсть чуть сжалась. — Да, так сильно ошибалась я, Да, так больно обжигалась я… Она на секунду прикрыла глаза, чуть усмехнулась, как будто вспомнила кого-то. — Только больше не попалась я На уловки твои… И тут, подняв брови и слегка вытянув губы в озорной полуулыбке, она перешла в припев уже громче, с акцентом на каждое слово: — Эти глазки, эти голубые глазки… — в этот момент она прямо посмотрела на Балдуина, чуть прищурившись. Он, хоть и остался неподвижен, всё-таки отвёл взгляд в сторону. — Эти ласки, эти неземные ласки, Эти сказки, эти колдовские сказки… Всё игрушки… Онфруа прыснул со смеху: — Ну, ваше величество, кажется, вас тут разоблачают! Селина хихикнула, но не сбилась с мелодии, наоборот, ещё выразительнее: — Эти глазки, эти голубые глазки… Эти ласки, эти неземные ласки… Эти сказки, эти колдовские сказки… Лишь ловушки… — Я сильней, мой обманщик, вновь любовь отыщу я, Завладеть ей сумею навсегда, да… — она чуть вытянулась, голос стал мягче, почти шепотом — А тебя, глупый мальчик, никогда не прощу я… Разве что пожалею иногда, да… Балдуин приподнял бровь, а потом с тихим, едва слышным сарказмом: — Какое счастье, что я не мальчик. Она хихикнула, не прерываясь: — Да, так сильно ошибалась я, Да, так больно обжигалась я… Только больше не попалась я На уловки твои… Тут она уже открыто подмигнула ему и, будто играя, повторила припев, вытягивая “эти глазки” на каждом повторе, всё медленнее, всё тише. Тиберий уже вытирал слёзы со смеху, Онфруа просто откинулся на спину, глядя в потолок, а Балдуин… сидел, глядя на неё, почти не моргая. Последние строчки прозвучали уже тихо, почти шёпотом, с придыханием: — Эти глазки… эти голубые глазки… Эти ласки… эти неземные ласки… Эти сказки… эти колдовские сказки… Лишь ловушки… Последний аккорд, и тишина. *** Пламя костра отразилось в её глазах, она с улыбкой наклонила голову. — Ну? — спросила она, обводя всех взглядом. — Как вам моя баллада о великой женской боли и ещё более великой глупости? Онфруа захлопал, смеясь: — Я официально влюблён в эту женщину. Тиберий, не открывая глаз: — Я просто хочу жить. Можно мне не слушать продолжения? Балдуин тихо сказал, с хрипотцой: — Ты в следующий раз предупреди, когда начнёшь намекать песнями. Я почти поверил. Она ничего не ответила, только начала еще шире улыбаться. — Ну, — наконец сказал Тиберий, — если кто сегодня и поднял дух армии, так это ты. — Да, — отозвалась Селина, ухмыляясь. — И, по-моему, кое-кто теперь обязан купить певице меха. Все взгляды, будто по команде, скользнули к Балдуину. Он, сидевший до этого спокойно, поднял глаза от кружки и с лёгкой усмешкой бросил: — По-моему, трат у нас и так достаточно на тебя. Селина сделала невинное лицо, но в глазах блеснул тот самый искорёженный огонёк: — Для женщины, ваше величество, трат никогда не бывает достаточно. Или вы жмот? — Я — король, а не бездонная золотая яма, — холодно отозвался он, но уголок губ предательски дёрнулся. Селина, не сдаваясь, подалась чуть вперёд, в голосе зазвенел мягкий вызов: — А если бы я за тебя замуж вышла, ты что, оставил бы меня без мехов? Тиберий прыснул в кулак, а Онфруа резко выпрямился, поднял кружку и сказал с самым серьёзным видом: — Эй, напомню, я твой муж! Куплю тебе меха. Какие хочешь. Селина повернулась к нему, всё ещё улыбаясь, и лениво произнесла, не сводя взгляда с Балдуина: — Ну вот… пока один бездействует, другой содействует. Балдуин на миг задержал взгляд на её лице чуть дольше, чем следовало. Потом хмыкнул, медленно поставил кружку на землю и тихо, почти устало, но с усмешкой сказал: — Может, я просто выбираю момент, когда содействовать будет… выгоднее. Селина коротко рассмеялась, а Тиберий прыснул, едва не расплескав спирт. *** Костёр потрескивал. Селина, уже изрядно навеселе, держала балалайку, щурилась на огонь и усмехалась в уголке губ, мол, сейчас будет что-то эдакое. — Ну, господа рыцари, — сказала она с театральной серьёзностью, — пора перейти к лирике. Но не благородной, а… народной. Тиберий тихо фыркнул: — Народная лирика у тебя обычно заканчивается побегом, дракой или… — он выразительно посмотрел на Онфруа. — …чужой палаткой. Она сделала вдох, слегка выдохнула сквозь смех и заиграла. Голос её был чуть сиплым, но весёлым, с тем самым лукавым тембром, от которого даже костёр будто ярче вспыхнул. *** — Вечером, на лавочке, парочка сидит… Слышен звон тальяночки, вся деревня спит… Тиберий ухмыльнулся: — Уже страшно. — Вань, о чём ты думаешь? — Мань, о чём и ты! Она нарочито поддела голос под мужской и женский за «Ваню» говорила низко, за «Маню» тоненько и жеманно. — Ох, какие пошлые у тебя мечты! — она игриво вздохнула, чуть прикрыла глаза. Балдуин покачал головой, но уголок губ дрогнул. — Как бы мне её обнять? Эх, боюсь, ядрёна мать! Я ведь женщин никогда не обнимал! — Ага, ага, — сказала Селина в промежутке между аккордами. — Чистая ложь. Не верьте, господа, никто так не говорит, если не обнимал. Тиберий хлопнул ладонью по колену, смеясь: — Признание из первых уст! — Как рукам я волю дам, вдруг получишь по рогам, Эх, попалась тёлка, чёрт бы её побрал! Онфруа хохотнул: — Вот она, романтика! Селина не унималась, продолжая с тем же блеском: — Эх, попался мне чувак, как пенёк сидит, вахлак, И на плечи мои руки не кладёт… Тут она выразительно посмотрела на Балдуина и чуть качнула головой: — Вот типичный случай, — сказала она, не переставая бренчать. — Холодный, правильный, неприступный. Прямо как некоторые здесь. Онфруа тихо кашлянул: — Уточни, пожалуйста, какие “некоторые”? Она продолжила, игриво подмигнув Балдуину: — Надо как-то намекнуть, может носом шмыгануть, С понтом я замёрзла, он, глядишь, поймёт! Тиберий уже смеялся открыто: — Всё, я сдаюсь! Эта песня шедевр! — Тут мы друг друга поняли без слов, Ведь у нас очень чистая любовь! Она на последних словах сделала голос мягким, тянущим, почти мурлыкающим. Балдуин вздохнул, тихо сказал: — Если это “чистая любовь”, то я священник. Онфруа и Тиберий прыснули одновременно. — Так, за плечи я обнял, аж со страха навонял, Надо дальше продвигать свои дела… Она с трудом сдерживала смех между строчками: — Ну вот, вот он, первый успех мужчины! — добавила между аккордами. — Мне б её поцеловать, так она по роже может дать… Тут она театрально подняла руку, будто замахиваясь, и мужчины инстинктивно отшатнулись. — Вдруг она ещё с мужчиной не была! — Ох, Пресвятая Дева… — простонал Онфруа. — Что ж, и будем так сидеть и на звёздочки смотреть? Хоть бы в щёчку меня чмокнул, идиот! Селина театрально надула губы, глядя на Балдуина: — Узнаёшь себя, да? Тот сухо бросил: — Я бы хотя бы притворился, что не слушаю. — Надо голову склонить, губки бантиком сложить, В общем, намекнуть, а он, глядишь, поймёт! Она чуть запрокинула голову, изображая кокетство, и сделала губами “бантик”. Тиберий чуть не подавился от смеха. — Тут мы друг друга поняли без слов, Ведь у нас очень чистая любовь! Онфруа хлопал в ладоши под такт, уже не сдерживаясь. — Так, её поцеловал, правда, дуба чуть не дал… — Вот это я понимаю реальность! — хохотнул Тиберий. — Как бы вон чего с ней сделать, вот вопрос! Она прыснула, едва не сбившись с мелодии, но взяла себя в руки. — Надо бы её раздеть, а потом уж и впереть, Так ведь можно получить за это в нос! Онфруа: — Боже, а это точно баллада, а не инструкция по обращению с ведьмой? — И чего сидит дурак, не осмелится никак, Что же лифчик на спине не расстегнёт? Балдуин тихо буркнул: — Что такое “лифчик”? Селина, не останавливаясь: — Тайна, открывающаяся лишь избранным. — Надо дать ему намёк, чтобы он со мной прилёг, И раздвинуть ножки, он, глядишь, поймёт! Тут у Тиберия просто не выдержали нервы, он свалился на бок, катаясь от смеха. Онфруа хлопал по колену, а Балдуин закрыл лицо рукой, глядя в землю и шепча что-то вроде молитвы. — Тут мы друг друга поняли без слов, Ведь у нас очень чистая любовь! Последние слова она спела, почти мурлыча, притворно невинно, вытягивая “чииистая…” так, что у костра воцарилась короткая тишина. *** Селина тихо улыбнулась, опустила балалайку и хрипло выдохнула: — Вот, господа. Настоящая философия отношений. Онфруа, задыхаясь от смеха, сказал: — Я официально не могу больше пить. И слушать тоже. Балдуин наконец поднял взгляд: — Селина… в следующий раз просто пой что-нибудь про войну. Это хотя бы безопаснее. Она, подмигнув, налила себе ещё глоток спирта: — А смысл? Война, тоже про любовь, просто с другой стороны меча. *** — Всё, я спать, — пробурчал Онфруа, поднимаясь. — Нет, — резко сказала Селина, и её глаза блеснули в отблесках костра. — Ещё одна песня. И никто не уходит. Она снова достала спирт. Балдуин, опершись локтем на колено, смотрел на неё с полуулыбкой. — Ты же сказала, бутылка кончилась. — Значит, нашлась новая, — просто ответила она и, поставила на камень рюмки, крошечные, но равномерно полные. — За храбрость. — За твою безрассудность, — буркнул Балдуин, но выпил. — За твою наглость, — добавил Онфруа, тоже поддался. — А я, просто потому что можно, — резюмировал Тиберий. *** Она закрыла глаза, вдохнула, и… начала: — Чё ты гонишь… — выдохнула, будто пробуя вкус слов. — Мусор… шнягу не по делу?.. Смех за костром стих, кто-то привстал. Она выпрямилась, качнула плечом. — Чё ты паришь мне про нары… и конвой? Голос у неё дрогнул, но снова окреп. — Чё мазуришь ты на понт… я не товарка! И пугаешь, падла… бабу Колымой?.. — Господи, что за слова… — прошептал Балдуин, но Селина только бросила в его сторону хмельной, дерзкий взгляд. — От вашей грязи… мусорской… я настрадалась, Поела вдоволь у хозяина харчей… Она почти шептала, и вдруг резко ударила голосом: — Я раньше срока, было дело, отзвонилась! По актировке… лазаретовских врачей!.. Мужчины переглянулись, будто она и правда пела про кого-то, кого знала. — Хоп, мусорок, — она дернула плечом, — не шей мне срок… Машина «Зингера» иголочку сломала!.. Она сделала паузу, улыбнулась. — Хорошо пошло, — и снова, громче: — Всех понятых, полублатных… Да и тебя, бля, мусор, — я в гробу видала! Онфруа прыснул, не выдержав, но тут же осёкся, потому что Селин шагнула к нему, опершись ладонью о стол: — Быки твои мне ласты лихо завернули, Браслеты сжали белы рученьки мои… Она сделала жест, словно действительно браслеты защёлкнулись. Мужчины молчали. Только потрескивал огонь. — На воронке вонючем подлецы катали, И под конец в гадюшник этот привезли… — Святые небеса, — пробормотал Балдуин. — Но фраернулись в этот раз менты что надо… Я тот лопатник даже близко не брала! Она снова рассмеялась, хрипло, почти зло. — И подписал ты зря, начальник, под терпилу… Того под шляпою очкастого козла!.. — Хоп, мусорок, не шей мне срок! Машина «Зингера» иголочку сломала! Всех понятых, полублатных… Да и тебя, бля, мусор, я в гробу видала! С каждым припевом голос её креп, хрип, будто она выдыхала всю злость на этот мир. Кто-то подхлопывал в ладоши, кто-то таращился как на колдунью. — Я на себя брала всё дело под Самарой… Не подтянула паровозом корешей… Она кивнула сама себе, будто подтверждая, “да, правильно”. — В бараке лагерном фасон такой держала, Не опустилась я до лагерных мышей… — А ты звони мне по ушам, катай волыну… Про тот лопатник из лоховской скулы… Она сделала паузу, вдох, будто собиралась кричать: — Твой мусорок поднял пропуль, потом, как Тузик… То нюхал руки мне, то грязные полы!.. Она уже почти танцевала, подрагивая от ритма и вина. Тиберий шепнул, чуть усмехаясь: — Да она бесноватая, святой Бог, какая сила… — Хоп, мусорок, не шей мне срок! Машина «Зингера» иголочку сломала! Всех понятых, полублатных… Да и тебя, бля, мусор, я в гробу видала!.. — Хоп, мусорок, не шей мне срок! Машина «Зингера» иголочку сломала! Всех понятых, полублатных… Да и тебя, бля, мусор, я в гробу видала!.. *** Последнюю строчку она почти выкрикнула, откинув голову назад. Пламя дрогнуло, кто-то выронил кубок. Она опустилась на скамью, тяжело дыша, губы приоткрыты, щеки горят. Тишина. — …что это, было? — хрипло сказал Онфруа. Селина усмехнулась, не поднимая глаз: — Песня про тех, кого заперли. И кто всё равно плюнул на страх. Онфруа тихо, уже почти уважительно: — А ведь будто сама сидела в темнице. — А может, — отозвалась она, — сидела. Просто не в этой жизни. Тишина после последнего припева стояла гробовая. Только где-то потрескивал огонь и пахло дымом, вином и мёдом. *** Онфруа выдохнул, провёл рукой по лицу: — Селина… ради всех святых… на сегодня твоих песен достаточно. Тиберий, хрипло смеясь: — Если ты ещё раз откроешь рот, я клянусь, побегу на стены караулить сам себя, лишь бы не слышать продолжения. Балдуин не сказал ничего. Просто сидел, опершись локтем о стол, глядя на неё. Половина кубка пролилась на землю, но он даже не заметил. Селин улыбнулась, будто ничего не случилось: — Значит, не петь нельзя, пить тоже нельзя… — она кивнула, медленно поднимаясь. — Ну тогда что остаётся? Пойдём спать, раз приказы отданы. Она подошла к Балдуину, чуть покачиваясь, и легко взяла его под руку — будто так и должно быть. — Пошли, мой король, а то вдруг опять сбежишь к своим трактатам, — шепнула она, смеясь. Он не успел даже моргнуть. Она уже тянула его от костра, шурша платьем и смеясь почти детски, но в этом смехе сквозила сила, такая, что Тиберий лишь глянул на Онфруа и сказал: — Ну, держись, святой человек. — Да её спиртом не возьмёшь, — буркнул Онфруа. — Она и дьяволу дозу отмерит точно. А Селина уже тащила Балдуина в палатку. Он шёл за ней почти покорно, тяжело дыша, чувствуя, как в голове пульсирует и от выпивки, и от того, как её пальцы держат его руку. Полог за ними опустился, мир за ним стих. Внутри пахло травами, дымом и чем-то сладковато-пряным, остатком её лекарств. *** Он пытался уложить её спать. — Лучше выспись ведьма. А то завтра опять кого-то лечить придётся, а ты с похмелья. — Ой, не начинай, — махнула рукой Селина и подалась ближе. — Мне нормально. Видишь, — она ткнула себя в грудь, — пульс есть, речь связная, настроение отличное. Всё, диагноз: «живу». Балдуин протянул руку и осторожно убрал с её щеки выбившуюся прядь. — Слишком живая, — пробормотал он. — Спать, Селина. — Опять командуешь, — вздохнула она, но глаза смеялись. — Всё ты король, да король. — А ты всё ведьма, — тихо сказал он. — Да еще и пьяная. — Ха, ведьма, говоришь? — она наклонилась, их лица почти соприкоснулись. — Тогда бойся, я могу тебя заколдовать. — Поздно, — сказал он, едва слышно. — Уже. На секунду между ними повисло молчание. Где-то за палаткой хрустнула ветка, ветер качнул полог, и только дыхание, её чуть учащённое, и его, тяжёлое. Селина первая отстранилась, усмехнувшись, будто нарочно разрядила воздух: — Всё, всё, я сплю. Смотри. — Она театрально улеглась, накрывшись одеялом, но глаза не закрыла. — Только если мне ночью приснится что нибудь плохое, в пьяном бреду, это ты виноват, понял? — Договорились, — ответил он, улыбнувшись краем губ. — Я возьму всю вину на себя. — Вот и славно, — пробормотала она, уже уткнувшись носом в подушку. Он тихо рассмеялся, поправил одеяло, сел рядом на край и, прежде чем лечь, долго смотрел на неё, с тем самым непонятным чувством, которое ни сам, ни она пока не готовы были назвать.