Святилище утраченной надежды

Если вы когда-нибудь решите пить чистый спирт, начинайте с завещания. Селина подумала об этом, когда открыла глаза и поняла, что мир не просто качается, он кружит, гремит, как котёл, который она сама три дня не мыла. Голова трещала, будто кто-то внутри с утра точил меч. Воздух в палатке был густой, тёплый, пах чем-то мужским и слегка дымом от костра. Рядом, вытянувшись почти поперёк койки, спал Балдуин. На лице, ни следа похмелья, словно этот человек не пил с ней один и тот же яд. «Может, у мужчин печень из камня, или я просто потеряла хватку…» — Живой, — пробормотала она, упершись ладонью ему в плечо. Ноль реакции. Селина попробовала ещё раз, чуть громче: — Эй, герой… если ты умер, я в мед книжке так и запишу: «скончался от спирта». Он пошевелился, но не открыл глаз. Тогда она легонько ткнула его пальцем в щёку. — Подъём, ваше сиятельство! Солнце уже встало, птички поют, а ты всё дрыхнешь! — Пусть поют, — пробормотал он глухо и попытался натянуть одеяло выше. — Да? А если я начну петь? — она с прищуром подалась ближе. — У меня ведь репертуар богатый. — Не смей… — тихо простонал Балдуин, не открывая глаз. Она фыркнула, коснулась его плеча, потом шевельнула локтем. Он среагировал инстинктивно, резко, но мягко, притянул её к себе, обняв как мешок с провизией, чтоб не дёргалась. — Вот и всё, — пробурчал он сонно. — Тихо теперь. Селина пару секунд сопротивлялась, потом сдалась, уткнулась лбом в его грудь и пробормотала: — Ну хоть не холодно… Он чуть улыбнулся сквозь сон. Палатка стихла. И на какое-то время оба снова провалились, в тот редкий утренний покой, который даже похмелье не смогло испортить. *** Когда они всё-таки проснулись во второй раз, солнце уже влезло в палатку, как наглый гость без приглашения. Воздух был тяжёлый, пропитанный теплом, похмельем и чем-то домашним, почти уютным. Селина попыталась пошевелиться, и не смогла. Рука Балдуина лежала у неё на талии, крепко, намертво, как будто охраняя от утренних демонов. — Ты, кажется, перепутал меня с мечом, — хрипло пробормотала она, голос ещё сиплый после сна. Балдуин открыл один глаз. — С мечом я обычно не сплю, — ответил он, не убирая руки. — О, вот оно что, — она усмехнулась. — Значит, я повышена в звании. *** Она снова пошевелилась, тщетно. Рука Балдуина лежала на ней, как железная балка, прижимая к земле. — Ты, конечно, тёплый, — пробурчала Селина, — но я всё-таки не бурдюк с вином, чтобы меня так обнимать. Он что-то невнятно пробормотал, не открывая глаз. — Или это твой новый способ охраны? “Схватил, не отпускай, пока жертва не сдастся”? — добавила она, дернувшись, но безуспешно. — Молчи, — выдохнул он, глухо. — Ещё час сна, прошу. — Ещё час? Так я уже в плену, командир, — усмехнулась она, прижимаясь щекой к его груди. — Только предупреждаю, за выкуп ты не выручишь ни гроша. Максимум, еще бутылку спирта. Он слегка шевельнулся, но всё ещё не отпустил. — И вообще, если ты решил жениться, то обычно хотя бы колечко приносят, — продолжала она невозмутимо. — А не хватают посреди ночи и держат до утра. И вообще я уже замужем. — Селина… — протянул он, приоткрыв один глаз, — ты когда-нибудь молчишь? — Очень редко, — задумчиво ответила она. Он закрыл глаза обратно, проигнорировав её. — Ага, значит, молчание не входит в план спасения, — хмыкнула Селина, аккуратно двигая рукой. — Ладно, не отпускай, только знай, если я задохнусь, тебе потом придётся меня целовать, чтобы реанимировать. — Даже не думай, — пробормотал он сквозь зевок. — А что, — тянет она с притворной задумчивостью, — вполне романтичный конец истории. Погибла от любви… точнее, от крепких объятий. Он моргнул, будто только сейчас понял, как именно они лежат: её волосы на его груди, дыхание у самой шеи. Рука всё ещё держит, будто не отпустит ни при каких условиях. Он тяжело выдохнул, открыл глаза и, наконец, разжал хватку. — Всё, свободна, — хрипло сказал он, садясь. — Как-то без энтузиазма ты освобождаешь женщин, — усмехнулась она, садясь рядом. — Я, между прочим, могла бы считать, что ты меня разлюбил. — Чтобы разлюбить, нужно сначала полюбить, — спокойно ответил он, поднимаясь на ноги. — А ты уверен, что не на полпути? — прищурилась она, улыбнувшись лениво, как кошка, которая только что перевернулась на спину под лучом солнца. Он ничего не ответил, только взял флягу с водой и протянул ей. — Пей. И умойся. У тебя глаза как у совы, — сухо сказал он. — Зато живая, — ответила она, отпивая. — А это, между прочим, редкость после ночи с чистым спиртом и мужчиной, который закидывает на меня свои ноги так, что иногда я думаю меня придавит во сне. Он качнул головой, усмехнувшись, едва заметно. — Ты преувеличиваешь. — Да ладно, — сказала Селина, расправляя волосы. — Я просто стараюсь поддерживать боевой дух нашего лагеря. Особенно в твоей постели. — Из неё марш. — Он поднялся, взял плащ и направился к выходу из палатки. — Ага, — крикнула она ему вслед. — Притворяйся, что не улыбаешься! Он не ответил, но уголок губ всё-таки дрогнул. *** Селина с Балдуином вышли из палатки почти одновременно. Она, с видом человека, которого ночью то ли пытались приручить, то ли били группой. Волосы, в адском беспорядке, половина выбилась из косы и торчит, как солома из подушек. Глаза полуприкрыты, губы пересохшие, шаг неуверенный, зато выражение лица, как будто она только что вернулась с бала, где ей аплодировал сам Господь. Балдуин, ну вроде как держится. Плащ застёгнут, сапоги на ногах, осанка даже есть, но если посмотреть внимательней, глаза мутноваты, челюсть сжата, а внутри у него, судя по всему, всё кипит и он молится, чтобы никто не сказал ничего громче шёпота. Они подошли к Тиберию и Онфруа, которые уже сидели у походного стола. Сидели, громко сказано. Онфруа выглядел, как человек, которого ночью катали в бочке с вином, а потом выжали, но не насухо. Голова опущена, взгляд где-то в точке между реальностью и забвением. Тиберий, легендарный человек. Сидит, держит кружку с водой, но смотрит так, будто там яд, и он просто ждёт, когда тот его прикончит. Селина, прищурившись, протянула сипло: — Ну, с добрым…утречком, господа. Онфруа поднял взгляд и только простонал что-то нечленораздельное вроде: — Пусть кто-нибудь это утро отменит… Балдуин, хрипловато усмехнувшись, сел рядом. — Ты сам вчера сказал “ещё одну, и спать”. Селина, тяжело опускаясь на скамью, ответила: — Не драматизируй. Мы просто слегка переборщили с дозировкой счастья. Тиберий, не поднимая головы, пробурчал: — Если это счастье, я выбираю страдания. Селина хохотнула, но тут же схватилась за голову: — Ай, нет, не смей меня смешить, у меня мозги звенят, как монастырские колокола… Онфруа выдохнул: — Кто вообще пил это, а? Это же не вино, это дьявольская эссенция для воскрешения покойников. Балдуин, устало потирая лоб: — Спирт, Онфруа. Почти чистый. И кто-то, — бросил взгляд на Селину, — решил, что это прекрасная идея. Селина фыркнула: — Ну, как видишь, идея сработала. Мы все живы. Тиберий поднял бровь: — Вопрос, надолго ли. Селина посмотрела на него, потом на Балдуина, и ухмыльнулась: — Если доживу до обеда, обещаю больше никогда не пить спирт. Пауза. Хотя… ладно, вру. *** В палатке Балдуина стояла тихая полутьма, только свет утреннего солнца, пробивавшийся сквозь полог, ложился на стол, где он сидел, задумчиво крутя в пальцах нож для писем. За стеной слышались приглушённые голоса и лошадиные шаги, но внутри, только шелест ткани и запах металла. — Государь, — мальчишка осторожно заглянул в палатку, переминаясь с ноги на ногу. — То, что вы заказывали. Готово. Балдуин поднял взгляд, и в уголках его губ мелькнула тень улыбки. — Покажи. Юный гонец достал из плотной бархатной ткани небольшую шкатулку. Откинул крышку. Внутри колье. Тонкая филигранная работа. Золото мягко переливалось, будто впитывая утренний свет. В центре крупный изумруд, чистый, прозрачный, как ручей в горах, а вокруг, мелкие камни чуть темнее, создающие глубину. Каждый отблеск ловил оттенок зелёного, точь в точь как глаза Селины, когда она смеётся. Линии оправы изящные, плавные, будто само ожерелье дышит. Балдуин тихо выдохнул, кивнул: — Работа достойная. — И, сунув мальчишке пару монет, добавил: — Передай ювелиру мою благодарность. *** Позже, когда солнце клонилось к полудню, Селина, как обычно, вошла в палатку, с привычной походкой и деловым видом. — Так, где наш герой? — сказала, оглядываясь. — Готов принимать пытку в виде укола? — Как всегда, — спокойно ответил Балдуин, отложив перо. Она, ругаясь вполголоса, достала инструменты, приготовила всё. Укол быстро, уверенно, привычно. — Ну вот, — откинулась, — жив, цел, почти здоров. Я пойду посмотрю, жив ли Онфруа после похмелья. — Селина, — негромко сказал Балдуин. Она обернулась. — Что? Опять кровь, синяк, перевязка? — Нет. — Он встал, подошёл к столу, открыл шкатулку. Селина сначала даже не поняла, что это. Потом ахнула. — Что это?.. Он поднёс колье ближе, и изумруды вспыхнули живым светом. — Это подарок. Для тебя. — А это… за какие мои достижения? — спросила она, слегка наклонив голову, будто пытаясь разглядеть каждую огранку. — Селина… — начал он, голос чуть тихий, чуть дрожащий, — ты даже не представляешь, сколько всего ты сделала для меня. Она моргнула, не ожидая такой откровенности, но не отводила взгляд. — Ты несколько раз спасала меня от смерти… буквально вытаскивала из боя, полуживого. Самостоятельно довезла до палаточного лагеря… И продолжаешь лечить меня от болезни, из за которой, я уже должен был доживать свои последние годы. Но благодаря тебе, у меня появилась не только надежда на жизнь, но и шанс. Селина чуть обомлела, но ещё не позволила эмоциям полностью выдать себя. — Ты нашла способ вылечить меня… и ежедневно наполняешь мою жизнь теплом и светом. — Он сделал паузу, пристально смотря на неё. — Это колье… оно для тебя. Чтобы ты знала… что я ценю каждое твоё действие, каждую твою заботу. Она посмотрела в его глаза. — Красиво… невероятно красиво. — Потом, будто смутившись, добавила: — Поможешь? — Разумеется. — Балдуин подошёл ближе. Селина повернулась к нему спиной, откинув волосы. Он аккуратно обвёл цепочку вокруг её шеи, застегнул замок. Его пальцы чуть коснулись её кожи, и Селина непроизвольно задержала дыхание. — Тяжёлое? — спросил он. — Нет, — тихо ответила, глядя на него через плечо. — В самый раз. И прежде чем Балдуин успел хоть что-то ответить, Селина резко повернулась к нему. Почти налетела, обвив руками его плечи, так стремительно, что он едва не пошатнулся. От неё пахло травами, волосы щекотнули его щёку. — Се… — начал он, но договорить не успел. Она прижалась ближе, коротко поцеловала его в щёку, мягко, но с таким искренним теплом, что даже он замер. Её ладони остались у него на шее, а лоб она склонила к его щеке, словно не спешила отдаляться. — За колье, — сказала она тихо. — И за отменный вкус. Он выдохнул, чуть качнул головой, с тем самым сдержанным выражением лица, которое всегда бесило её: — Ты неисправима. — Зато предсказуема, — улыбнулась она, обвивая его шею руками. — Признайся, тебе нравится. — Я предпочитаю не отвечать на провокации, — произнёс он, но руки его легли ей на талию, хоть и осторожно. Селина хмыкнула: — Ну и не отвечай. *** На мгновение всё стихло. Ни ветра, ни шороха, только дыхание, едва слышное между ними. Потом она чуть отстранилась, глаза её блестели, а на губах всё ещё жила улыбка, настоящая, без привычной иронии. — Ты… — выдохнула она, чуть улыбаясь. — Самый лучший мужчина, которого я встречала. Он тихо рассмеялся, коротко, низко, с той самой хрипотцой, от которой у неё внутри всё сжималось. — Осторожнее с такими словами, Селина, — ответил он. — Я могу и поверить. — Так верь, — не унималась она. — У тебя для этого все основания: ум, честность, справедливость, и взгляд этот… — она чуть прищурилась. — Когда ты так смотришь, любой женщине хочется сразу сдаться, просто чтоб ты перестал смотреть. — Селина… — выдохнул он, качая головой, но усмешка всё же прорезала губы. — Что? Я честная женщина, — заявила она, прижимаясь щекой к его плечу. — И если вижу перед собой мужчину, который умеет быть щедрым, надёжным и красивым одновременно, я не буду молчать. Таких, как ты, не каждый век рождают. Он тихо рассмеялся коротко, но с тем редким теплом, которого она у него почти не слышала. — Ты безнадежна, — сказал он. — Да, — согласилась она, не поднимая головы. — И, к счастью, тебе нравится меня терпеть. *** Они сидели рядом. Между ними, полусгоревшая свеча, мягкий янтарный свет дрожал на стенках кубков. — Не хочешь вина? — спросил он, наливая ей, не дождавшись ответа. — А я думала, ты решил, что после вчерашнего мне уже хватит, — усмехнулась она, беря кубок. — Я решил, что сегодня можно, — спокойно ответил он. Она чуть покачала головой, улыбнулась. — Вот ведь, — протянула, — как ты это делаешь? Всё время говоришь так, будто не споришь, а просто ставишь точку. — Это называется воспитание, — хмыкнул он. — Нет, — возразила она, глядя на него поверх кубка. — Это называется харизма. Ты ведь даже когда молчишь, всё равно производишь впечатление. Он поднял бровь. — Это уже второй комплимент за вечер. — Ошибаешься, — улыбнулась она. — Десятый. Просто не все ты успел посчитать. Он фыркнул, покачал головой, но уголок губ дрогнул. — Селина, тебе не кажется, что ты злоупотребляешь красноречием? — Совсем нет. Я просто констатирую факт, — сделала она невинное лицо. — Вот посмотри на себя: плечи, как у героя древней баллады, взгляд, как у человека, которому лучше не врать, а голос… — она прищурилась. — Голос у тебя, вообще преступный. Таким можно исповедовать женщин и губить их одновременно. — И всё это ты поняла за пять минут разговора? — он усмехнулся, подперев подбородок рукой. — Нет, — покачала она головой. — Я наблюдаю давно. Просто раньше не решалась сказать, а то вдруг решишь, что я, — она изобразила томный жест, — без ума от тебя. — А ты не без ума? Она прикусила губу, глядя в бок, будто задумалась. — Хм… может, чуть-чуть. Но это не болезнь, а так, лёгкое помутнение от хорошего вина и красивого мужчины. Он рассмеялся коротко, но искренне. — Опасная ты женщина, Селина. — Смотря для кого, — отозвалась она и, потянувшись, аккуратно коснулась пальцами его руки. — Для тебя нет. Ты слишком умен, чтобы попасться. Он посмотрел на неё чуть дольше, чем следовало бы, потом тихо сказал: — Может быть, но ты слишком талантлива, чтобы не попробовать. Она хитро прищурилась: — Значит, я всё-таки произвожу впечатление. — Боюсь, слишком большое, — ответил он, не сводя взгляда. Между ними повисло короткое молчание, не неловкое, а густое, будто в воздухе на миг стало теплее. *** Он рассказывал истории из детства, делился интересными историями с военных походов, негромко, но в голосе у него было что-то тёплое, низкое, с чуть хриплым бархатом, который мог бы заставить любого слушать, не перебивая. Селина слушала с ленивой улыбкой, подбородок на ладони, глаза полуприкрыты. — Всё в порядке? — спросил он вдруг, чуть нахмурившись. Она вздрогнула, будто очнулась. — А? Да, конечно. Просто… я слушаю. — Улыбнулась и добавила с тем самым оттенком, что заставлял любого мужчину чувствовать себя чуть выше ростом: — У тебя голос такой… тёплый. Он будто окутывает. Можно закрыть глаза и просто слушать, даже если ты рассказываешь про старую собаку или налог на соль. Он приподнял бровь. — Голос, говоришь? — Ммм. — Она кивнула. — У некоторых мужчин голоса резкие, как лезвие, а у тебя как мед. Тягучий, обволакивающий, чуть глуховатый на концах фраз. — Она прищурилась. — В нём есть что-то… опасное. — Опасное? — Ну… — она сделала вид, что подбирает слова. — Знаешь, бывает скажет мужчина «сядь», и женщина, сама не понимая почему, берёт и садится. Не из страха, нет, из за того, как это звучит. Она чуть прикусила губу, усмехнулась. — Не у всех такой голос. Но вот если бы ты сказал мне «сядь»… я бы, пожалуй, села. Без промедления. Он приподнял бровь, уголки губ дрогнули. — Забавно. Потому что обычно всё, что я тебе говорю, у тебя мимо ушей пролетаeт. Она встала напротив него, прищурилась и сказала с лукавой улыбкой: — Вот скажи мне… сядь. Он моргнул. — Что? — Ну скажи, — настаивает она, чуть подаваясь к нему, — скажи сядь. — Селина… — в его тоне уже слышалось лёгкое недоумение, — я не собираюсь… — Ну пожалуйста, — вытягивает она слова, с насмешливой мягкостью, — ради науки. Проверим одно предположение. Он закатил глаза, выдохнул и, подчинившись, произнёс ровно, спокойно, чуть ниже обычного: — Сядь. Тон у него вышел низкий, уверенный, почти бархатный. И всё, будто по команде. Селина выдохнула и плавно упала на его колени. — Всё, — выдала она драматическим шёпотом, — дурман пошёл. Голос, как зелье. И, не удержавшись, театрально прижала руку к груди. — Всё, сил нет… Меня нужно спасать. И желательно тем же голосом. Он, ошеломлённый её манёвром, усмехнулся, обхватил её за плечи, чтобы не скатилась на пол, и тихо сказал: — Прекрати, безумная женщина. — Ничего не могу поделать, — отозвалась она, уже смеясь, приподнимая голову, — это была чисто физиологическая реакция. Тебе опасно вообще разговаривать при женщинах. — Особенно при таких, как ты? — уточнил он с усмешкой. — Особенно при таких, как я, — подтвердила она, подмигнув, — у меня, видишь ли, слабость к людям, которые отдают приказы. Он чуть усмехается, но не двигается. Смотрит сверху вниз, взгляд цепкий, изучающий. — Ты все еще на моих коленях. — Да? Ну раз уж я тут… — Она проводит пальцем по вороту его рубашки, чуть задевает кожу. — Можно я тут полежу? Ты же сам приказал сесть. Он чуть склоняет голову, в голосе ленивый флирт, уже откровенно играющий: — Интересная логика. Я сказал “сядь”, а не “ложись”. — Но у меня получилось лучше, — мурлычет она. Он смотрит прямо ей в глаза, почти не моргая. — Ты слишком уверена, что умеешь управлять ситуацией. — А ты слишком уверен, что я не умею. — Нет. Я просто вижу, когда женщина перестаёт играть. Она улыбается, но дыхание сбивается. — И когда же я перестала? Он чуть подаётся ближе, так что между ними, одно дыхание. — Примерно секунду назад. Она не отвечает. Только тише усмехается, чтобы не показать, как сердце ударило сильнее. Он видит, как она пытается сохранить невозмутимость, и именно этим наслаждается. — Что, Селина, твоя наука дала сбой? — спрашивает он тихо. — Скорее открыла новое направление, — отвечает она, глядя на него снизу вверх. — “Влияние баритона на женскую волю”. Он смеётся тихо, низко, приятно вибрацией. — Осторожнее, а то я начну тебе диктовать результаты исследования. — О, милорд, я вся во внимании, — отвечает она, опуская взгляд на его губы. Он чуть наклоняется, голос почти шёпотом, с той самой интонацией, от которой у неё снова перехватывает дыхание: — Тогда слушай. Они так и остались сидеть. Он, сдержанно чуть придерживая ее за спину, но близко, она расслабленно, почти растворившись на его коленях, их дыхание всё ещё едва касалось друг друга, и напряжение висело в воздухе, сладкое, густое, как предвкушение.