Святилище утраченной надежды

Он всегда просыпался раньше других, привычка, выработанная не годами, а самой жизнью. Тишина лагеря перед рассветом была особенной: в ней не слышно было мечей, приказов и людских голосов, лишь ветер трепал знамёна, словно спрашивая: «Ну что, готов?» Король сидел на стуле у палатки, глядя на линию горизонта. Где-то там, за песками, стоял Салах ад-Дин. Он знал, не отступит. Никто из них не отступит. И всё же нужно найти способ, чтобы эта война не истребила всё, что он строил столько лет. Он перебирал в голове имена, союзников, вассалов, тех, кто ещё остался верен не титулу, а человеку. Кого можно призвать, кого купить временем, кого удержать обещанием. «Если я ошибусь, падут тысячи. Если промедлю, падёт Иерусалим.» Он уже почти не чувствовал разницы между усталостью и бодрствованием. Всё смешалось в один непрерывный поток дел, решений, мыслей. Он понимал: величие правителя измеряется не триумфами, а числом ночей, когда ты не спал, просчитывая, как спасти чужие жизни. Иногда он думал, что корона не золото, а раскалённое железо. И чем дольше носишь, тем глубже прожигает кожу. Он взял перо, открыл карту. На пергаменте линии фронтов, стрелки, значки. Его рука двигалась чётко, без дрожи, но взгляд выдавал тревогу. «С юга можно было бы подтянуть армию графа де Блуа… Но Блуа нерешителен, трус и торгаш. Он поднимет знамёна только тогда, когда победа станет очевидной. Тиберий советует укрепить лагерь. Он прав. Но одними укреплениями войну не выиграешь. Онфруа предлагает подкупить разведчиков Саладина, может, стоит рискнуть?» Он выдохнул и потёр переносицу. Всё повторялось. Сначала переговоры, потом кровь, потом, снова переговоры. «Мир, это всего лишь передышка между войнами.» Он слышал собственные слова, сказанные когда-то на совете. Тогда они казались мудростью. Сейчас приговором. И всё же, несмотря на мрачные мысли, в голове то и дело всплывала Селина. Селина. Проклятая женщина, которая умудрялась влезть в его мысли так же легко, как в палатку. Он не понимал, как так получилось, что среди песка, пота и крови появилось что-то настолько живое. Иногда он ловил себя на том, что ждёт, когда она войдёт, со своей наглой походкой, с насмешкой на губах, с тем особым взглядом, будто весь мир её. Она будто сбивала с него пыль войны. Пусть ненадолго. Пусть иллюзией. Но, без неё всё вокруг снова превращалось в песок и кровь. Он поднялся, взял чашу с водой и отпил. — Война ждёт, — пробормотал он. — А я всё размышляю о женщине. Смешно. Но где-то в глубине понимал, не смешно. Потому что именно ради таких мгновений человеческого, он и держится. Не за престол, не за титул, а за то, чтобы хоть что-то в этом мире всё ещё стоило спасать. Он бросил взгляд на горизонт, где в свете солнца дрожали линии песков. — Ну что же…сыграем ещё одну партию. *** Палатка совета горела в огнях факелов, карты были разложены на тяжёлом столе, знаки войск, гвоздики красные и чёрные, лежали между свитками. Балдуин стоял во главе стола, плечи ровные, взгляд строгий. В углу палатки сидели Тиберий и Онфруа, слушая. — Наш союз с Раймундом и орденом тамплиеров, это единственный шанс сдержать Саладина, — начал Балдуин. — Но даже с их силами мы не можем выйти на фронт с уверенностью в лёгкой победе. Это будет бой, в котором взвешивает не столько сила, сколько расчёт. Он ткнул пальцем в северо-восточную часть карты: — В «Мезафат» они подойдут с юга через ущелье. Мы там уловим перевес. Я хочу две линии: первая половина наших тяжёлой кавалерии и тамплиеры под командованием Одо атакуют с востока. Вторая пехота и лучники, под командованием Тиберия и Онфруа, действуют из позиции крепости. Мы удерживаем оборону, пока восточный удар не пробьёт линию. Тиберий наклонился к карте: — Если укрепить правый фланг и сделать ложный отступ, можем заманить их в ловушку. — Верно, — подтвердил Балдуин. — Но оступиться нельзя. Если они поймут уловку, мы окажемся между двух огней. Онфруа поднял голову: — Что насчёт резерва? — Резерв, мои личные рыцари. Мы держим их в тени. Как только ситуация выйдет из-под контроля, выйдут, сменят фронт, внесут хаос в тыл врага. Балдуин задумчиво посмотрел на карту, затем отвёл взгляд в сторону, будто видя за стеной палатки линию песка у горизонта. — Мы должны действовать так, чтобы выиграть, не ради славы, а ради мира. — Он глубоко вдохнул. — Если не победим, цена проигрыша будет слишком велика, для моей земли, для вас всех и для тех, кто ещё нуждается в нашей защите. Тишина опустилась. Онфруа морщился. — Мы готовы, государь. — сказал Онфруа. — Я стою за тобой. — добавил Тиберий. Балдуин кивнул, тяжело, но решительно. — Тогда завтра на рассвете. Встанем первыми. Не за славу, а за сохранение жизни. Он закрыл карту, поднялся. — Отдыхайте. Только завтра станет ясно, кто ведёт войну, а кто ведётся. *** Все эти недели после того, как Балдуин подарил ей колье, пролетели незаметно. Время будто растворилось в бесконечной суете лагеря, в стуке шагов, лязге металла, в шорохе карт и сухих переговорах. Селина чувствовала, что что-то назревает. Это ощущение висело в воздухе, словно гроза над пустыней, не видно молний, но дыхание становится тяжелее. Она ловила это не только в слухах, но и во взглядах, усталых, сосредоточенных, иногда пустых. Даже Балдуин, Тиберий и Онфруа, всегда такие разные, теперь были едины: сосредоточенные, упрямые, молчаливые. С утра они запирались в палатке, и изнутри доносились только голоса и шелест карт. Иногда, глухие удары по столу, когда очередной расчёт рушился. К вечеру они выглядели измотанными, глаза красные, губы сжаты. Селина приносила им еду: хлеб, мясо, немного вина, но чаще всего еда оставалась нетронутой. Балдуин только бросал короткое «Спасибо», не отрывая взгляда от свитков. Она уже знала этот взгляд, тяжёлый, напряжённый, когда он будто держит в голове тысячи ходов вперёд. Селина не вмешивалась. Она знала свою задачу. Все её дни теперь проходили в тишине палаток, среди запахов сушёных трав, масел и горячего железа. Она готовила настойки, мази, перевязочные растворы, зелья от лихорадки и боли. Из змеи, которую она оставила, ей удалось извлечь яд, но к сожалению, змея не выжила. Она отдельно пометила колбу с ядом, и сделала маленькую версию, чтобы носить с собой. Она проделала на крышке дырку, и продела через нее веревочку. Теперь на ее шее висел не только подарок балдуина, но и смерть в жидком виде. Она старательно прятала оба украшения под слоями одежды, от греха подальше, но колбу с ядом укрепила, чтобы она случайно не вылилась или не треснула. Она знала, какая учесть обычно ждала женщину, если её сторона падет вместе с королем, она не собиралась ожидать плена. В крайнем случае, яд можно использовать как оружие для других, так и спасение от мук для себя. Конечно это были крайние меры. В остальное время она занималась исключительно полезными настоями и мазями. Она понимала: если бой всё-таки начнётся, количество раненых всегда превысит любые запасы. Всегда. Пару раз она посылала посыльных за колбочками и банками для мазей, когда свои заканчивались. Когда место в её рабочей палатке закончилось, она без колебаний перенесла часть ящиков в палатку Балдуина. Он только приподнял бровь, но ничего не сказал. — Здесь будет безопаснее, — коротко ответила она. — И под рукой. Он тогда усмехнулся, устало, но с каким-то теплом, и больше не мешал. Теперь в его палатке пахло не только картами, пергаментом и вином, но и лавандой, шалфеем, розмарином. Иногда, проходя мимо, она слышала, как он кашляет или тихо стонет от боли. Болезнь отступала, но иммунитет был очень слаб. Тогда заходила, даже если было некогда. Проверяла пульс, делала укол, меняла повязку. Курс скоро подходил к концу. Через полгода нужно будет повторить. Если будет кого лечить. Иногда, поздно ночью, когда она возвращаясь, думала, что он спит. Но Балдуин редко спал. Он лежал на боку, глаза закрыты, дыхание ровное, слишком ровное. Она знала: притворяется. Просто не хочет говорить. Иногда ей казалось, что тишина между ними стала гуще, чем раньше. Не холодная, нет. Напротив, насыщенная, как натянутая струна. Стоило ей сказать хоть слово, и она бы зазвучала, пронзительно, слишком честно. И всё же… она не говорила. Она просто сидела рядом, слушала, как за стенками палатки ветер треплет флаги, а где-то далеко звенит оружие. Всё знали: скоро начнётся бойня. И всё равно никто не был готов. *** Селина едва переставляла ноги, когда добралась до палатки. За день она вымоталась так, что руки дрожали, от усталости, не от страха. Но, откинув полог, она увидела, что Балдуин всё ещё сидит за столом. Масляная свеча кидала на его лицо неровные тени. Карты и письма лежали перед ним, будто он всё ещё искал на них ответ, которого уже не было. Он не поднял головы, только сказал тихо: — Ты опять не спишь. — А ты? — отозвалась Селина, стягивая плащ. — Уже ночь. Завтра всё решится. Ты должен хотя бы немного отдохнуть. Он усмехнулся. В этом звуке не было ни радости, ни покоя. — Спать… Как будто это поможет. — Он провёл рукой по лицу, устало. — Я не могу. — Всё равно придётся, — твёрдо сказала она. — Если не уснёшь, просто полежи. Завтра ты должен быть жив. Он взглянул на неё. В этом взгляде было что-то человеческое, очень простое, усталость, благодарность, и то, чего он не произносил вслух. Она подошла ближе. — Сколько можно перебирать эти свитки? Ничего нового ты в них уже не найдёшь. — Она опёрлась рукой о стол, заглянула ему в глаза. — Всё, что можно, ты уже сделал. Дальше, только Бог знает, какой будет исход сражения. Он молчал. Только выдохнул тихо, как будто воздух вдруг стал тяжёлым. — Я должен быть уверен, что никто не умрёт зря. — Никто и не умрёт зря, — мягко ответила она. — Но если ты не отдохнёшь, то сам станешь первым. Он усмехнулся снова, уже чуть теплее. — Ты говоришь со мной, как с ребёнком. — А ты ведёшь себя, как упрямый мальчишка, — сказала Селина, глядя на него поверх плеча, пока убирала бумаги в сторону. — Ты Король, да. Но и человек тоже. Она взяла его за руку, едва заметно, кончиками пальцев. — Пойдём. Хватит смотреть на эти карты, они не ответят тебе. Он поднялся неохотно. И когда огонь свечи осталась позади, их палатка будто потонула в темноте. *** Селина опустилась на постель, привычно сбросив сапоги. Он лёг рядом, не раздеваясь, просто вытянулся и уставился в потолок. Тишина вокруг была вязкая, почти священная. — Страшно? — спросила она тихо. — Нет, — ответил он, после долгой паузы. — Не за себя. За них. Он замолчал, потом добавил: — Я всегда думал, что если когда-нибудь умру, то хоть с пользой. Но сегодня я хочу остаться живым. — Он повернулся к ней. — Странно, да? — Не странно, — сказала она. — Это… правильно. Она улыбнулась слабо. — Значит, есть ради кого. Он долго смотрел на неё, не отвечая. Потом тихо, почти шёпотом: — Если бы я мог… выбрать, кого взять с собой завтра, — это была бы не ты. Она усмехнулась. — Доброе пожелание перед сном. — Я не хочу, чтобы ты умерла, — просто сказал он. Она отвернулась, пряча глаза. — Тогда не умирай сам. Он медленно протянул руку, коснулся её пальцев. Тёплые, живые. — Попробую. *** Некоторое время они просто лежали, рядом, но каждый в своей тишине. Снаружи где-то звякали мечи, кто-то шептался у костров. Лагерь не спал, как и они. Селина легла ближе, осторожно, не касаясь сразу, потом всё же позволила себе прижаться к нему плечом. Балдуин не отстранился. Напротив, обнял её так естественно, будто так и должно быть. Долгое время они молчали. Слышно было только, как за тонкими стенами палатки шумит ветер, и как где-то вдали ржут кони. — Не спишь? — тихо спросила она. — Нет, — ответил он, глухо. — И, думаю, уже не усну. — Тогда хотя бы полежи спокойно, — она провела пальцами по его груди, чуть улыбнулась. — Завтра тебе нужно вести армию, а не падать с коня от бессонницы. Он выдохнул коротко. — Я не хочу, чтобы ты была там. — Там — это где? — В самом пекле. Я не пущу тебя в бой. Она повернула голову, глядя в темноту, где угадывались его черты. — Обычно я не спрашиваю разрешения, — тихо произнесла она. — Селина… — Но я понимаю, — перебила она, — если я пойду туда, где мечи встретятся прямо перед носом, меня убьют в первые три секунды. — Она вздохнула, почти смеясь. — Я хоть и тренируюсь, но мужская сила — всё равно значительно превосходит мою. Он молчал. Её слова резали воздух — спокойно, без драмы, но так, что внутри сжималось. — Я не хочу, чтобы ты рисковала, — наконец сказал он. — Я не вынесу, если тебя не станет. — А я не вынесу, если не спасу хотя бы одного из тех, кого смогу. Она подняла взгляд. — Ты не понимаешь, я не иду туда, чтобы умереть. Я иду, чтобы жить, чтобы они жили. Он сжал её руку сильнее. — Ты думаешь обо всех. А я кажется, только о тебе. — Тогда считай, что мы в расчёте, — мягко ответила она. — Я буду лечить твоих людей, а ты защищать меня. Он чуть усмехнулся, устало, но искренне. — Договорились. — Только ты, — прошептала она после короткой паузы, — не иди в самую гущу. Я знаю, ты поведёшь армию, но… хоть раз послушайся меня. — Как я могу вести их, если сам останусь позади? — тихо сказал он. — Тогда просто… возвращайся, Балдуин. Что бы ни случилось. Вернись. Он посмотрел на неё, и в этом взгляде было слишком многое, страх, тепло, привязанность, то самое “если бы всё было иначе”. — Постараюсь, — прошептал он. Селина чуть повернула голову, будто хотела что-то ответить, но он уже наклонился медленно, как будто через силу, и коснулся губами её виска. Поцелуй вышел почти неощутимым: он лишь задел прядь волос, прошёлся дыханием по коже. Она не открыла глаз. Просто слушала, как ровно и упрямо бьётся его сердце, и думала, что, может быть, этого одного короткого поцелуя, хватит, чтобы пережить ночь. *** 10 июня Утро встретило их жарой и запахом пыли. Едва солнце поднялось над холмами, как стало ясно, Салах ад-Дин двинулся. Разведчики подтвердили: его войска уже перешли границу, и теперь отступать было некуда. В лагере стояла напряжённая тишина. Мужчины надевали доспехи, лошади фыркали, топча землю копытами, а над шатрами пролетала первая чайка, будто насмешка над теми, кто сегодня может не увидеть заката. Селина стояла у выхода из лагеря, держа в руках плащ Балдуина. Тиберий и Онфруа уже были в седле готовые, собранные, как всегда перед боем. — Ты остаёшься, — сказал Балдуин твёрдо, даже не поворачиваясь к ней. — Если лагерь захватят уходи. Без споров. — Я знаю, — кивнула она спокойно. — Не беспокойся обо мне. Он посмотрел на неё коротко, будто хотел что-то добавить, но не стал. Селина подошла к Тиберию, тот наклонился к ней едва заметно, с какой-то грустной теплотой. Она легко поцеловала его в щёку. Онфруа, чуть смутившись, только усмехнулся, когда она сделала то же самое с ним. — На удачу, — тихо сказала Селина. Балдуин оставался последним. Она подошла к нему ближе, чем позволяли правила приличия, и, не говоря ни слова, коснулась его щеки. Только мгновение, но он не отстранился. Лишь закрыл глаза на долю секунды, будто впитывая этот жест. Она накинула плащ ему на плечи. — Вернитесь, — сказала она, почти шёпотом. — Пожалуйста, просто вернитесь. — Постараемся, — ответил он коротко, но голос дрогнул, и она это услышала. Он сел на лошадь, натянул поводья, поднял меч и, не оборачиваясь больше, поскакал вслед за остальными. Пыль поднялась стеной, заслонив горизонт. Селина стояла неподвижно, пока последний отряд не скрылся из виду. И лишь потом, когда лагерь опустел, она позволила себе сделать первый вдох, глубокий, будто заново училась дышать.