Святилище утраченной надежды

День первый Она стояла у длинного стола, на котором лежали пучки иссушенных трав, чабрец, мирра, семена фенхеля. В воздухе стоял терпкий, едкий аромат, от которого жгло глаза. Рядом на огне кипел котёл, пузырясь густым зелёным отваром. Саладин вошёл бесшумно, как тень. — Снова работаете? — спросил он. — Я не останавливалась, — коротко ответила она, не отрывая взгляда от варева. — Если хотите, чтобы ваш родственник выжил, я должна закончить. Он подошёл ближе, сложив руки за спиной. — Мои люди так не умеют. — Еще бы, — холодно бросила она. Он тихо усмехнулся. — Ты всё ещё злишься. — Я в плену. Мне дозволено злиться. — Не плен. — Его голос стал мягче. — Я не держу тебя в цепях. — Нет разницы, если у тебя не закованы руки, еще не значит что ты свободен. Саладин медленно кивнул, не споря. — Что тебе нужно? — Мне нужны чистые сосуды, кипячёная вода и больше трав. Он отдал распоряжение, и через час травы уже принесли. Перед уходом он задержался у входа. — Сегодня ты не спросила, чем закончился бой. Она подняла взгляд. — Потому что ещё не закончился? Он ответил не сразу. — Перемирие. На три дня. Селина чуть улыбнулась с горечью. — Три дня… как удобно. Этим же вечером, она встретила Фарука, военачальника, который сопровождал её с утра. — Слушайте… а как будет «спасибо» или «спасибо большое» по-арабски? — спросила она, стараясь не выглядеть глупо. Военачальник улыбнулся, чуть удивлённый, но с готовностью повторил: — «Шукран», — медленно проговорил он, делая ударение на последнем слоге, — а «спасибо большое» будет «шукран джазилан». Селина повторила за ним несколько раз, пытаясь уловить правильную интонацию: — Шукран… джазилан… — пробовала она, и у неё получалось почти правильно. *** В это время, в своём лагере, Балдуин метался между шатрами, как человек, потерявший себя. — Здесь хоть кто-нибудь видел женщину? — повторял он снова и снова. Солдаты переглядывались, не смея смотреть ему в глаза. Тиберий вошёл, откинув плащ, и протянул свиток. — От купца из Дамаска. Он сказал, что у султана в лагере есть новая лекарка. Никто не знает, кто она, но женщина, и работает денно и нощно. Балдуин замер. — Сколько он хочет за информацию? — Пять золотых. — Дай ему десять, — резко бросил он. — И пускай достанет подтверждение. Имя, приметы, хоть что-то. Тиберий кивнул. — Мы должны быть осторожны. Перемирие, не повод шпионить. Если узнают… — Пусть узнают, — холодно перебил Балдуин. — Если она у него, я всё равно туда пойду. Хоть один, хоть против всей его армии. Онфруа по-прежнему не нашли. Только ветер носил по равнине куски рваных штандартов, и ночь наступала слишком рано. *** День второй Она проснулась на рассвете, не от сна, а от усталости. Всю ночь она готовила лекарства, меняла повязки, следила за дыханием больного. Султан выделил ей палатку отдельно, даже приказал приносить еду, но не отпускал ни на шаг. Когда он вошёл, она сидела у очага с закрытыми глазами. — Ты не ешь, — заметил он. — Пока вы молчите султан, это уже пища для души, — устало произнесла она. Он усмехнулся. — Острые слова и холодные руки. — Холодные руки спасают от горячей крови, — ответила она, опускаясь к больному. — Ему лучше. Завтра он сможет встать. — Тогда завтра ты уйдёшь, — сказал он после паузы. — Слово султана? Он посмотрел прямо, без улыбки: — Слово султана. *** В шатре стояла жара. Свечи оплывали на столе, капая на карту, по которой Тиберий водил пальцем. — Если она у них, — говорил Тиберий, — значит, в центральной части лагеря. Туда никого не подпускают. Даже торговцев. — Тогда найдём тех, кто носит туда еду, — сказал Балдуин. — Или воду. Кто-нибудь должен был видеть женщину. Тиберий покачал головой. — Султан умеет скрывать своё. — А я умею ждать, — резко сказал Балдуин. — Но не вечно. Он поднял взгляд на пламя свечи. — Завтра будет третий день. Если до вечера она не вернётся, я пойду сам. *** День третий Она сидела у низкого стола, перекладывая бутылочки и свитки с рецептами. Всё было готово: три полных ящика отваров, порошков и настоев. Когда Саладин вошёл, она не обернулась. — Всё, что нужно там. Больному хватит на месяц, — сказала она ровно. — С ним всё будет в порядке. Он кивнул, медленно. — Ты хочешь уйти? — Я хочу вернуться туда, где мой дом. — Дом это не место, — тихо сказал он. — Это там, где тебя ждут. Она впервые за все дни посмотрела на него по-настоящему. — Тогда вы знаете, где мой дом. Он долго молчал. Потом коротко кивнул и отдал приказ. — К вечеру ты покинешь лагерь. *** На закате он стоял у палатки, вглядываясь в горизонт. Ветер гнал песок, солнце било в глаза, но ему казалось, он видит движение. — Там! — крикнул Тиберий. *** Солнце клонилось к закату, и пыль над пустыней окрасилась в цвет старого золота. В лагере Саладина царила редкая тишина: бойцы отдыхали, кто-то чинил доспехи, кто-то читал суры из Корана, готовясь к вечеру. Селина стояла у входа в шатёр султана. Её лекарская сумка, почти пустая, висела через плечо. Она выдохнула коротко, как перед прыжком в воду. Саладин сидел у низкого стола. При её приближении поднялся. — Ты уходишь, — произнёс он. — Как и обещано, — кивнула она. Он шагнул ближе, изучая её лицо. — Больному лучше. Ты сдержала слово. — А вы своё, — сказала она спокойно. — Что редкость среди тех, кто берёт людей в плен. Он усмехнулся краешком губ. — Иногда обещание стоит больше, чем победа. Она на мгновение позволила себе улыбнуться. — Если вам снова понадобится помощь лекаря, — сказала она с лёгкой иронией, просто пришлите гонца. А не связывайте, не бейте по затылку и не тащите как мешок через поле боя. Это, знаете ли, не лучший способ начать сотрудничество. Саладин тихо рассмеялся коротко, почти беззвучно. — Ты слишком непокорная для женщины. — Или просто слишком уставшая, чтобы бояться. Он кивнул, что-то сказал своим людям по-арабски. Через несколько мгновений к шатру подвели коня, высокого, тёмного, с блестящей шерстью и живыми глазами. На нём лежала помимо седла, лёгкая дорожная попона из плотной ткани. Вся амуниция была украшена в восточном стиле. — Возьми, — сказал Саладин. — Его зовут Вафи, его имя обозначает «верный слову», «надёжный», «сдерживающий своё слово». Этот конь от моего лучшего жеребца. — Это подарок? — Награда, — ответил он. — За жизнь, которую ты спасла. Селина посмотрела на животное, потом на него. — Спасибо. Надеюсь, этот дар не обязывает меня возвращаться? — Только если сама захочешь, — произнёс он спокойно. — Но, Селина де Торон… — он произнёс её имя неожиданно мягко, почти как молитву, — …ты редкость среди людей. Я буду рад видеть тебя на своих землях. Она не ответила. Просто кивнула, взяла поводья и вскочила в седло. На ней был мужской плащ из плотной ткани, один из тех, что ей дали, чтобы укрыться от вечернего ветра. Он был слишком велик, но надёжно скрывал лицо под капюшоном. Селина сидела на спине скакуна, свежий ветер играл с краями подаренного плаща, а солнце мягко отражалось в гриве коня. Конь был крупный, статный, видно сразу, скакун, на котором можно и в бой, и в долгий путь. Она обвела взглядом лагерь, в котором ещё несколько минут назад кипела жизнь, теперь же тишина. Саладин стоял на небольшом расстоянии, наблюдая, как она собирается уезжать. Когда она неожиданно повернулась к нему и произнесла: — شكرا جزيلا لك — «Спасибо большое» Он едва заметно улыбнулся и ответил мягко: — Иди с миром, ساحرة «Ведьма» — Надеюсь это был комплимент — ответила ему, не понимая последнего слова. — Конечно, — он ответил ей с улыбкой. В его голове мелькнули мысли, едва уловимые даже для самого него: «Как может женщина, оказавшаяся в плену, сохранять такую гордость и достоинство? Как, попав в чужие руки, она умудрилась не сломаться? Это не простая пленница, а человек, равный любому, с кем я сталкивался за годы войны.» Он отметил, насколько точно она повторила арабскую фразу, не просто «спасибо», а «большое спасибо», с уважением и грацией. В этом коротком моменте он ощутил уважение и к её мужеству, и к её уму. Он знал, что её отъезд не просто освобождение. Это был знак, что уважение и человеческая признательность могут существовать даже среди врагов. Когда она выехала за пределы лагеря, стража расступилась без слов. Только Саладин, стоявший у входа, долго смотрел ей вслед, пока тень от коня не растворилась в золоте заката. *** Ветер был сухой и колкий. Селина ехала быстро, чувствуя, как земля под копытами коня отдаётся в груди гулом. Каждый вдох, горечь пыли и сладость свободы. Она не знала точно, где лагерь Балдуина, но помнила направление: по склону, где выжженная трава гнётся на закате. В сумке звенели бутылочки с остатками её снадобий. Внутри лёгкий страх и упрямое желание выжить. Она опустила взгляд на коня. — Ну что, Вафи, — прошептала она. — Если повезёт, успеем до темноты. Если нет… значит, будем драться. С каждой минутой горизонт наливался алым светом. Вдруг вдалеке мелькнуло знамя с крестом, она прищурилась, сердце дрогнуло. — Дом, — выдохнула она. Конь ускорил бег. *** Она успела заметить, как силуэты дозорных подняли копья, а затем знакомый стяг, серебряный крест на красном фоне. Сердце сорвалось где-то к горлу. Её конь шёл шагом, выдыхая тяжело, а потом вдруг перед ней распахнулся лагерь, измученный, дымный, живой. В это же время, около шатра стоял Балдуин. Он словно оцепенел не веря, что это не мираж, не бред. Селина едва успела спрыгнуть с седла, и тут же оказалась в его руках. Он крепко прижал её к себе, будто боялся, что если ослабит хватку, она снова исчезнет. — Селина… Господи… — выдохнул он, касаясь лба к её волосам. — Я думал, ты… — Ну, — перебила она, улыбаясь сквозь усталость, — я вернулась. Из плена. Очередного. Он отстранился, всматриваясь в её лицо, будто проверял, не призрак ли перед ним. — Ты… ранена? — Нет. — Она показала рукой в сторону коня. — Даже лошадь подарили. С каждого плена по одной, — хмыкнула. — Ещё пару раз возьмут, и у меня будет табун. Балдуин тихо рассмеялся, впервые за последние трое суток. Но смех тут же перешёл в дрожащий выдох: — Не смей так шутить. Я чуть с ума не сошёл, когда узнал, что тебя нет. Она прижалась к нему, чувствуя, как быстро бьётся его сердце. — Главное, что я теперь здесь, — сказала тихо. — И, кажется, даже не умерла. Сбоку послышался знакомый голос: — Вот уж кого не ждал увидеть сегодня, — сказал Тиберий, подходя с усталой, но широкой улыбкой. — Мы уж думали, тебя или враги забрали, или ты сама их всех в аду лечишь. Селина рассмеялась, чуть повернувшись к нему. — Не преувеличивай, Тиберий. Я просто решила проверить, что умеют восточные лекари. Решила показать, как надо работать. Он коротко обнял её, хлопнул по плечу: — Живая. Слава Богу. Она улыбнулась, но в следующую секунду — взгляд её потускнел. — Где… Онфруа? Мгновение повисло тишины. Балдуин опустил глаза. — Его нет среди пленных, — произнёс он глухо. — Мы искали. И… тела тоже не нашли. Селина застыла. Воздух вдруг стал тяжёлым, как перед бурей. — Не нашли… — повторила она, будто не веря. Тиберий медленно кивнул. — Ни следа. Возможно, он жив, просто не смог добраться до лагеря. Мы ещё пошлём людей. Она закрыла глаза, сделала вдох. Потом ещё один. — Он жив, — сказала твёрдо, открывая глаза. — Я почувствовала, если бы нет. Балдуин молча смотрел на неё. Ему хотелось верить. Хотелось так же, как ей, верить. Селина взяла поводья коня, тихо погладила по морде. — Значит, ищем, — сказала она спокойно. — Но сначала, мои любимые больные и раненые. И, не дожидаясь ответа, пошла в сторону лазарета, а плащ, подаренный султаном, колыхался за её спиной.