Святилище утраченной надежды

В палатке стоял запах крови, трав и горячего железа. Воздух был тяжёлым, тягучим, будто сам пропитался болью и потом. Селина, скинув плащ, закатала рукава и уже третий час подряд переходила от койки к койке. У кого-то перевязывала раны, у кого-то снимала гнойные повязки, кого-то заставляла пить отвары. Солдаты смотрели на неё, кто с уважением, кто с облегчением, она вернулась. Её считали пропавшей, а тут стоит, командует, ругается, будто и не было этих трёх дней ада. — Кто это вам шов так накладывал, а? — рявкнула она, склонившись над плечом молодого парня. — Или это кто-то решил вас вторично казнить? Парень виновато молчал. — Всё ясно, — буркнула Селина. — Не хирург, а мясник. Потерпите. Она ловко, привычно перешила рану, заменила повязку. Руки дрожали, не от страха, а от усталости. Те, кто лежал рядом, старались приободрить: — Госпожа Селина, да отдохните вы хоть немного… — Мы справимся пару часов и без вас, — улыбнулся кто-то с повязкой на голове. Она вздохнула, посмотрела на них, эти глаза, полные доверия, эти лица, измождённые, но живые. — Ладно, — тихо сказала она. — Только потому что я лучше работаю, когда высплюсь. Она вымыла руки, накинула плащ и вышла в прохладную ночь. Ветер шевелил полог палатки, луна мягко освещала лагерь, усталый, но живой. Шаги сами повели её туда, где горели одиноко свечи. *** В палатке Балдуина горела лишь один подсвечник мягкий, тёплый свет скользил по столу, устланному картами, пергаментами и кубком, в котором давно было налито вино. Он сидел, уронив плечи, и впервые за долгое время позволил себе просто… устать. Полог палатки тихо шелохнулся, и на секунду ему показалось, что это опять ветер. Но нет. — Надо же, — тихо сказала Селина. — Я думала, вы уже спите, ваше величество. Он поднял голову, и усталость на лице сменилась чем-то похожим на облегчение, почти на свет. — А я думал, ты наконец-то решила дать себе отдых, — тихо ответил он, но уголок губ дрогнул. — Вижу, ошибся. Она усмехнулась, присаживаясь на край стола, аккуратно отодвигая карту, чтобы не порвать. — Я пыталась, — сказала она. — Но увидела, в каком состоянии госпиталь. Эти лекари, прости Господи, чуть не убили половину твоих людей своими перевязками. Я полдня исправляла за них. — Конечно, — пробормотал он. — Кто бы сомневался. Ты вернулась из плена, и сразу в бой. Только теперь с бинтами вместо меча. — А что мне оставалось? — усмехнулась она. — Не могу же я просто сидеть. Она помолчала, потом добавила мягче: — Знаешь, я скучала по этому лагерю. Даже по этим палаткам с запахом дыма и крови. Он откинулся на спинку стула, рассматривая её. — А я по тебе, — сказал он просто, без пафоса. Она замерла, потом посмотрела на него — взгляд мягкий, но немного растерянный. — Я знаю, — тихо ответила. — Я тоже. Он поднялся, подошёл ближе. Тени от лампы скользнули по его лицу. — Знаешь, когда мне сказали, что тебя нет в лагере, я… — он запнулся, — я решил, что, возможно, судьба решила наказать меня ещё раз. — Ну, в этот раз судьба обошлась милостиво, — попыталась улыбнуться Селина. — Вернула живой. Ещё и на коне. — И в приличном плаще, — с лёгкой усмешкой добавил он. — Я уже подумал, может, ты там, у султана, новое положение получила. — Очень смешно, — фыркнула она. — Меня там держали не как гостью, а как головную боль. Но раз уж предложили лошадь, я решила не отказываться, я вообще не из тех женщин, которые не принимают подарки. Он тихо рассмеялся, шагнул ближе, и в следующую секунду она оказалась в его объятиях. Она позволила, но тут же отстранилась. — Я лучше переоденусь, — вздохнула она. — От меня пахнет… мёртвыми. — Не думаю, что это меня отпугнёт, — мягко заметил он. Селина только фыркнула: — Ещё бы. Но я сама себя не могу выносить в таком виде. Он отвернулся, пока она стягивала с себя запачканную одежду. Ткань зашуршала, послышался тихий вздох, и когда она наконец сказала: — Всё, можно, он обернулся, и на секунду просто замер. На ней была лёгкая хлопковая ночнушка, простая,тонкая, но после всего мрака последних дней она казалась в ней почти нереальной, как будто светилась. — Пойдём спать, — устало, но мягко сказала она. — Или ты так и собираешься стоять, как статуя? Он усмехнулся, подходя ближе: — Я просто не ожидал, что лекарь может выглядеть так… опасно. — Опасно? — приподняла бровь Селина. — Значит, пора не только смотреть, но и действовать. Он чуть прищурился, но промолчал, лишь кивнул, будто принимая вызов. *** Позже, уже за полночь. Полог палатки тихо шелестел от ветра. На столе догорали свечи. Они лежали на кровати, вполголоса перебрасываясь словами. Селина, растрёпанная, с распущенными волосами, лежала поперёк его груди, лениво чертя пальцем по его рубашке. — Что будет завтра? — спросила она, не поднимая головы. — После этих трёх дней перемирия. — Завтра приедет гонец, — ответил он. — Будут новые переговоры. Может, продлим мир. А может, всё снова начнётся. Она тихо кивнула. — Значит, сегодня мы просто отдыхаем, — сказала она, прижимаясь крепче. — Сегодня, — повторил он. — Сегодня я хочу только быть рядом с тобой. — Даже если я опять сбегу? — поддела она. — Даже если. — Он поцеловал её в висок. — Главное, чтобы потом вернулась. Она улыбнулась едва заметно. — Я ведь всегда возвращаюсь. *** Он тихо усмехнулся, проводя пальцами по её волосам. — Знаешь, — сказал он, — я иногда думаю, что у тебя талант находить неприятности. Селина приподнялась на локтях, глядя на него сверху вниз. — А что мне оставалось? Ты же всё время занят спасением мира. Кому-то нужно было напомнить судьбе, что я тоже умею вмешиваться. Он чуть приподнял бровь, глядя на неё с мягким прищуром. — Судьба, значит? А я думал, ты просто не можешь без того, чтобы кому-нибудь жизнь не перевернуть. — Не начинай, — с тёплой усмешкой ответила она. — Я, между прочим, спасла твоих солдат. — И наверняка успела отругать каждого. — Конечно. Кто-то же должен был. Балдуин рассмеялся тихо, глухо, будто отвык от звука собственного смеха. Его ладонь легла на её спину, чуть прижимая ближе. — Я скучал по тебе. Даже по твоим бесконечным нравоучениям. Селина улыбнулась уголками губ. — Тогда тебе повезло. Я как раз вернулась. Она чуть наклонилась и, не задумываясь, коснулась его губ. Легко, осторожно, почти как касаются чего-то хрупкого, что боялись больше никогда не увидеть. Балдуин на мгновение замер, будто в нём что-то оборвалось, то ли дыхание, то ли страх, что это сон. Но уже через секунду он ответил. Его рука легла на затылок Селины, пальцы мягко скользнули по её волосам, и он сам углубил поцелуй, медленно, сдержанно, но так, что в этом не осталось ни сомнения, ни растерянности. Поцелуй стал чуть глубже, увереннее. Не страстным, не требовательным, а тихим, родным. Как будто два человека, уставшие от потерь и тревог, наконец нашли друг друга. Селина почувствовала, как у него дрогнули пальцы на её спине, не от сомнения, а от того, что слишком многое пришлось сдерживать. Тепло его дыхания касалось её щеки, и в этом тепле было всё: усталость, благодарность, невысказанная боль и тихая, упрямая нежность. Она закрыла глаза. Всё вокруг будто исчезло: война, шум, боль, тревоги. Остался только этот миг, этот человек, и ощущение, что впервые за долгое время можно не защищаться. Когда она отстранилась, дыхание у обоих было неровным. Селина, опершись на ладонь, всё ещё глядела на него сверху вниз, в глазах усталость, нежность и что-то невыразимо домашнее. — Вот теперь всё на своих местах, — прошептала она. Он чуть улыбнулся, притянул её обратно к себе и тихо сказал, прямо ей в губы: — И всё равно, каждый раз, когда тебя нет рядом, — тишина становится невыносимой. — Тогда я не буду уходить тихо, — прошептала она. — Обещаю. Он тихо усмехнулся, глядя на неё. В его взгляде было всё, и усталость, и любовь, и тихая благодарность судьбе. Снаружи гудел ветер, но внутри палатки стояла тишина, наполненная их дыханием. И впервые за долгие дни, спокойствие. *** Ветер едва шевелил полог палатки, солнце осторожно пробивалось сквозь ткань, наполняя всё золотистым светом. Селина проснулась первой, Балдуин всё ещё спал, обнимая её, будто боялся отпустить. Его дыхание было ровным, тяжёлым, тёплым. Она осторожно повернулась лицом к нему, чуть приподнялась, глядя, как солнце ложится на его волосы и скулы. Хотелось просто лежать и смотреть. — Балдуин, — прошептала она, улыбаясь. — М-м, — отозвался он хрипло, не открывая глаз. — Просыпайся, герой. У нас день начался. — Пусть начнётся без меня, — пробурчал он, притягивая её ближе. — Нет, нет, — она засмеялась, — я не позволю тебе отлеживаться, когда у нас целая армия на ногах. Он всё-таки открыл глаза, чуть приподнялся на локте и посмотрел на неё. — Я бы предпочёл смотреть только на тебя. — Да-да, — усмехнулась она, — вот только у тебя талант, говорить такие вещи, будто ты не человек, а книжка с благородными цитатами. Он хотел что-то ответить, но Селина уже встала, расправила волосы и потянулась. Ночная сорочка мягко скользнула по коже, тонкая, почти прозрачная в утреннем свете. Она открыла сундук, достала своё платье и начала переодеваться. Балдуин, конечно же, сразу отвёл взгляд, демонстративно глядя куда-то в угол палатки. — О, — протянула Селина, усмехнувшись, — ну ты вообще невозможен. — В каком смысле? — спросил он, не поворачивая головы. — В прямом. Другие мужчины хотя бы делают вид, что смотрят ненароком, — она растянула слова, — а ты, как святой Михаил, всё время смотришь в сторону. Может, тебе крылья пришить? Он усмехнулся. — Просто воспитание, — ответил спокойно. — Воспитание, говоришь? Да ты сам себе враг, — Селина покачала головой. Она специально повернулась чуть боком, натягивая платье, и именно в этот момент он, не выдержав, всё-таки обернулся. Всего секунда, утренний свет, лёгкая ткань, открытая спина, и Селина, которая заметила, что он всё же посмотрел. Она прыснула со смеху. — Ага! Попался! Балдуин снова отвёл взгляд, но уголки губ дрогнули. — Ты неисправима, — сказал он с усталой улыбкой. — Зато весело живу, — парировала она. Она постояла секунду, потом прижала ладонью платье на груди и сделала пару шагов к нему. — Раз уж ты всё равно стоишь тут, помоги делу. — — В каком смысле? — он насторожился. — В буквальном, — она обернулась к нему спиной, показав ряд маленьких пуговиц. — Мне нужно, чтобы кто-нибудь их застегнул. Он не двинулся сразу, будто проверяя, насколько серьёзна просьба. — Селина… — Балдуин, — перебила она мягко, — ты же не позволишь, чтобы я полдня пыталась застегнуться сама? Он тихо вздохнул и подошёл. Его пальцы коснулись ткани осторожно, будто боялся порвать или причинить боль. Пуговица за пуговицей, движения медленные, аккуратные, почти трепетные. Селина чувствовала, как у неё бегут мурашки вдоль спины, и старалась не оборачиваться. — Видишь, — сказала она тихо, — не так страшно, как ты думал. — Страшно не это, — ответил он, еле слышно. Он застегнул последнюю пуговицу и чуть замер, не отступая. Её волосы мягко скользнули по его руке, лёгкий запах трав смешался с запахом утра. Селина тихо вздохнула, не оборачиваясь, и, улыбнувшись, сказала: — Спасибо, рыцарь. Теперь я снова приличная женщина. Он усмехнулся едва слышно, но не отошёл. Вместо этого медленно наклонился ближе и положил подбородок ей на плечо, чуть в угол шеи. — Знаешь, — тихо произнёс он, — иногда я думаю, что долго я так не выдержу. Голос у него был низкий, спокойный, но в нём слышалось что-то, от чего по спине пробежал лёгкий ток. Селина коротко хмыкнула, не двигаясь: — Так кто ж тебе мешает? Он рассмеялся тихо, глухо, почти беззвучно. — Ты, — ответил он просто. Она повернула голову чуть вбок, улыбнулась, едва заметно. — Тогда жду не дождусь, когда ты не выдержишь. Он снова коротко усмехнулся и, прежде чем отступить, склонился ближе и мягко коснулся губами её шеи осторожно, почти благоговейно. От этого прикосновения у неё словно перехватило дыхание. Она не двинулась, только чуть глубже вдохнула, и, не глядя на него, прошептала: — Опасная игра, Балдуин. — Заметь, я не проигрываю. Он выпрямился, будто ничего не случилось, но в глазах промелькнула тёплая искра, а Селина, поправляя рукава, сделала вид, что полностью спокойна, только уголки губ предательски дрожали от улыбки. *** Они вышли из палатки, воздух был свежим, лагерь уже ожил: слышались голоса, звон котлов, шаги. У костра сидел Тиберий, с миской в руке. Увидев их, он поднялся, слегка улыбнулся. — Ну наконец-то. Я уж думал, вы решили проспать весь день. — После последних событий мы заслужили утро без тревог, — ответила Селина, садясь рядом. — Хотябы одно, — добавил Балдуин. *** Гонец прибыл ближе к полудню запылённый, уставший, с лицом, которое будто боялось собственного послания. Он почтительно склонился перед королём, но взгляд старательно избегал его глаз. — Саладин приглашает на переговоры, — произнёс он, чуть дрогнувшим голосом. — Но при одном условии. С вами должна быть ваша лекарь. В палатке повисла такая тишина, что даже дыхание стражников стало слышно. Балдуин не сразу ответил. Он лишь медленно поставил кубок обратно на стол и так сжал подлокотник, что суставы на пальцах побелели. Селина, сидевшая рядом, почувствовала, как в нём буквально закипает злость, не та, что яростная, а холодная, осмысленная, от которой даже воздух в палатке будто потемнел. — Значит, теперь он диктует, с кем мне ехать на переговоры, — наконец произнёс он тихо. — Сначала выкрал моего лекаря, а теперь, видите ли, переговоры, но только если она будет рядом. — Он пытается задеть тебя, — спокойно ответил Тиберий, наблюдая за ним поверх кубка. — Проверяет, выдержишь ли ты. Балдуин усмехнулся без радости. — Пусть думает, что выиграл. Но я поеду. Селина поднялась, не говоря ни слова. Она понимала: спорить бесполезно. Через несколько минут она уже стояла в доспехах, аккуратно затягивая ремни. Волосы убраны под лёгкий капюшон, лицо спокойно, но в глазах, то же упрямое пламя, что и в день битвы. — На всякий случай, — бросила она, замечая, как он хмуро следит за каждым её движением. — Надеюсь, драться не придётся, — сухо ответил он. — Я тоже, — мягко усмехнулась она. — Но лучше быть готовой. Балдуин коротко кивнул, Тиберий, как всегда рядом, сдержан и внимателен. Когда Селина вывела из-за ограды своего нового коня, того самого, что подарил ей Саладин, взгляд Балдуина стал ещё темнее. Лошадь была великолепна: гордая, породистая, с чёрной блестящей гривой. — Подарок от врага, — пробормотал он, подходя ближе. — Слишком щедрый жест для простого уважения. Селина чуть приподняла подбородок. — Я не выбирала, кто дарит, — сказала она. — Но если он думал, что этим купит моё расположение, то ошибся. Он задержал взгляд на ней чуть дольше, чем нужно, потом сдержанно кивнул. — Когда вернёмся в Иерусалим, я куплю тебе коня получше. Того, кто будет принадлежать только тебе. — Ревнуешь? — в голосе Селины мелькнула насмешка. — Не хочу, чтобы ты ездила на вражеских подарках. — тихо ответил он. Тиберий, наблюдавший за ними, едва заметно усмехнулся, но благоразумно промолчал. Их отряд двинулся к лагерю Саладина. Пыльный ветер поднимал золотистые завитки песка, солнце било прямо в глаза. Балдуин держался прямо, гордо, но Селина видела, как в каждом его движении, в каждом коротком взгляде к ней проскальзывает не только гнев, но и тревога. *** Путь до лагеря Саладина занял меньше часа. Когда они подъехали, солнце уже стояло высоко, золотя копья и шатры. Вокруг было тихо, слишком тихо для военного лагеря. Всё выглядело как показная мирность, за которой чувствовалась выжидающая осторожность. Навстречу им вышел сам Саладин. Высокий, спокойный, с той особой царственной невозмутимостью, что раздражала Балдуина куда сильнее открытой враждебности. — Рад, что перемирие дало нам возможность вновь говорить, а не сражаться, — произнёс он с лёгким поклоном. — Посмотрим, о чём сегодня пойдёт речь, — холодно ответил Балдуин, спешиваясь. Селина спрыгнула с коня следом, и, как всегда, не удержалась от лёгкой насмешки, пряча её за вежливостью: — Должна признать, султан, обычно на переговоры зовут военачальников, а не лекарей. Неужели вы так опасаетесь, что я смогу повлиять на решение короля? Саладин усмехнулся краем губ, глаза блеснули интересом. — Напротив, Селина де Торон. Я зову вас из уважения. Не часто встречаются те, кто лечит врагов с таким усердием. — Болезнь и боль не различают цвета знамён, — спокойно ответила она. — А лекарь не различает, чей это воин, если он ещё дышит. — Мудрые слова, — заметил он. — Хотелось бы, чтобы и короли порой говорили столь же здраво. Балдуин, стоявший рядом, сделал шаг вперёд. — Я думаю, к переговорам стоит перейти без проповедей. Саладин кивнул, не меняясь в лице. — Конечно. Но прежде, если позволите, госпожа Селина могла бы взглянуть на одного из моих больных. Вы ведь уже заботились о нём. Пусть убедится, что мои лекари не подводят. Селина сразу поняла подтекст: он просто хотел убрать её из палатки, когда начнутся настоящие разговоры. Она повернулась к Балдуину, но тот лишь коротко кивнул, дескать, придётся. — Хорошо, — тихо сказала она. — Покажите, где он. Один из воинов повёл её через лагерь, мимо ряда палаток, откуда тянуло ладаном и дымом трав. Селина, не оборачиваясь, чувствовала на себе взгляд Балдуина тяжёлый, напряжённый, будто он каждую секунду удерживал себя. Она всё же обернулась на миг, уже у входа в другую палатку. Их взгляды встретились, коротко, но достаточно, чтобы в этом молчании прозвучало всё: тревога, ревность, нежелание отпускать. А потом полог закрылся, и Селина оказалась среди запаха бинтов и крови, где снова была нужна не как женщина, а как лекарь. А Балдуин тем временем шагнул следом за Саладином в главную палатку туда, где воздух был натянут, как тетива, и где от каждого слова мог зависеть завтрашний день. *** В шатре, где стоял густой аромат благовоний, воздух был тяжел от жара и недосказанности. За столом из тёмного дерева, накрытым свитками карт и списков, напротив друг друга сидели два человека, от решений которых зависели судьбы тысяч. Балдуин говорил негромко, но твёрдо. Каждый его аргумент был выверен, будто он отбивал удары невидимого клинка. — Наши люди вымотаны, — сказал он наконец. — Ваши тоже. Если мы продолжим, потери станут бессмысленными. Саладин, всё так же спокойный, словно вырезанный из бронзы, некоторое время молчал. В его взгляде не было злобы, только внимательность, усталость и, быть может, крупица уважения. — Вы говорите разумно, — произнёс он. — Но мы оба знаем, что мир, это лишь передышка. — Пусть так, — коротко ответил Балдуин. — Но и передышка, это милость. Саладин кивнул, медленно провёл рукой по карте. — Хорошо. Я отведу свои войска от границы. Не из страха, — подчеркнул он, чуть приподняв подбородок, — а потому что мой народ нуждается в отдыхе не меньше вашего. Он откинулся на спинку кресла, словно сбросив невидимое бремя. — Но знайте, король Иерусалима, — добавил он уже тише, — если вы вновь двинетесь вперёд, я встречу вас не с переговорами, а с мечом. — Тогда надеюсь, что меч ваш долго не покинет ножен, — спокойно ответил Балдуин, поднимаясь. Некоторое время они молча смотрели друг на друга. Это молчание было почти уважительным, как между равными противниками, которых судьба сделала врагами, но не лишила разума. *** Снаружи уже клонилось к вечеру. Крики воинов стихали, и лишь вдалеке слышалось ржание лошадей. Когда Балдуин вышел из шатра, Селина уже ждала его пыльная, усталая, но всё такая же прямая и спокойная. Он коротко кивнул ей, и она поняла без слов: переговоры закончены. — Что решили? — спросила она тихо. — Он отведёт войска. — ответил он. — Тогда, может быть, впервые за долгое время, кто-то из наших солдат сегодня уснёт спокойно, — сказала она, чуть улыбнувшись. И впервые за всё время он позволил себе усталую, но искреннюю улыбку. *** Когда они уже готовились уезжать, Саладин лично вышел проводить их до коней. Всё было внешне чинно и спокойно, стража стояла в двух рядах, копья мерцали на солнце. Но в воздухе витело напряжение, едва уловимое, будто перед грозой. При прощании Саладин вновь сказал ей несколько слов на арабском. Она, уже понимая, что может это быть, чуть усмехнулась: — Вы снова называете меня ведьмой? Я попросила перевести вашу предыдущую фразу, и мне охотно помогли, так что я теперь вполне понимаю ваш лексикон. — Возможно, — ответил он с загадочной полуулыбкой. — А может, просто признаю, что даже в Иерусалиме не видел такого чуда. Селина лишь покачала головой и тихо, на том же языке, произнесла выученную фразу: — Шукран джазилан, султан. — Афван, — ответил он, и глаза его чуть потемнели. Она повернула коня. Балдуин, весь в тени шлема, молча тронул поводья. Только Тиберий заметил, как пальцы короля сильнее сжали рукоять поводьев, и тихо подумал, что если бы взгляд мог сжечь человека, Саладин бы уже обратился в пепел. *** Дорога обратно была слишком тихая. Селина, сидя на своём гордом жеребце, пыталась отвлечься лёгкой болтовнёй, но Балдуин отвечал коротко. Он не упрекал, не говорил ни слова, и в этом молчании было куда больше ревности, чем в любых криках. Только когда лагерь показался впереди, она мягко тронула его за руку. — Надеюсь, ты не ревнуешь к человеку, с которым я только спорила, — тихо сказала она. — Ревную, — ответил он наконец, не глядя на неё. — Но не к нему. К тому, как на тебя смотрят. Она усмехнулась и наклонилась ближе: — Ну, тогда придётся смириться мой господин, я женщина на расхват, раз уже двое великих правителей, ко мне не равнодушны. Балдуин ничего не ответил, только повернул голову, и в уголках его губ мелькнула улыбка. *** Селина вошла в палатку Онфруа, не ожидая увидеть там ничего, кроме холода и тишины. Но стол был не пуст, на нём лежал его меч, узнаваемый по гравировке “De Toron”, и аккуратно сложенный лист пергамента. Она застыла. Пальцы дрогнули, когда она дотронулась до меча, холодного, как сама мысль о смерти. Она открыла свиток. Знакомый почерк. Онфруа. Буквы, будто вырезанные лезвием по сердцу. *** Моей дорогой и непокорной сердцу, Селине де Торон. Если ты читаешь это письмо, значит, воля Божья распорядилась так, что я не смог вернуться. Я оставил его для тебя, если моё тело не найдут или я паду в бою. Я завещаю тебе всё, что принадлежит дому де Торон. Замок, земли, гарнизон, слуг, людей, давших мне клятву верности. Отныне всё это — твоё. Никто не вправе оспаривать твоё имя и твою власть. Ты, единственная наследница рода де Торон, и пусть знамёна моего дома отныне принадлежат тебе. Мой меч, с гравировкой нашего имени, отдаю тебе как символ памяти. Пусть он хранится там, где свет касается камня, напоминанием о доме, который мы успели разделить, пусть и на короткий срок. Я вспоминаю наш путь до лагеря, каждый миг, когда ты приходила ко мне в палатку, уставшая, и ворчала на меня из-за того, что я храплю или нечаянно перевернул одеяло. Как ты тихо смеялась, когда я пытался ворчать в ответ, и всё равно оставалась рядом. Я помню, как ты заботилась обо мне: когда я был не в состоянии позаботиться о себе сам, когда усталость давила на плечи, когда утром ты поднимала нас, чтобы подготовить лошадей и проверить караул. Я помню, как ты готовила еду на костре, как пахли пряности и дым, и как мы сидели рядом, чувствуя, что этот мир всё ещё может быть добрым. Я помню, как ты тихо пела в сумерках, а я слушал, и сердце моё успокаивалось, зная, что даже в этом хаосе есть что-то вечное. Я помню твои руки, когда ты обхватывала мои запястья, чтобы перевязать раны, твой взгляд, когда ты следила, чтобы никто не оступился в темноте, как ты тихо шептала слова утешения и поддержки. Эти воспоминания, моя крепость, мой покой и моё счастье, и я ношу их с собой, куда бы меня ни занесла судьба. Ты знаешь, Селина, когда всё начиналось, наш брак был формальностью, расчетом. Но ты оказалась больше, чем союзница по необходимости, ты стала моей родственной душой. Даже после двух предыдущих браков я никогда не чувствовал того, что чувствую к тебе. Благодарю судьбу за это, за каждый день, когда мы могли быть вместе, за каждый смех, каждое слово, каждый тихий вечер. Бог любит троицу, как ты любила повторять. Это мой третий брак, и, возможно, первый, где я смог увидеть покой и счастье рядом с человеком, который понимает меня. Я не прошу тебя хранить верность тени. Если судьба пошлёт тебе другого, люби, живи, смейся. Если же решишь остаться верной имени де Торон, знай, у тебя есть сила и мудрость, чтобы сохранить его честь. В тебе достаточно духа, чтобы справиться со всем, что ждёт тебя. Пусть Господь хранит тебя, Селина. Навеки твой, преданный сердцем и душой, Онфруа II де Торон *** Чем дальше она читала, тем сильнее ком поднимался к горлу. Строки расплывались — …моя дорогая и непокорная сердцу… Слова, как удары: ровные, уверенные, последние. Она не смогла дочитать сразу. Губы дрожали, дыхание сбилось, глаза застлала пелена. Когда дошла до фразы «Ты, единственная наследница рода де Торон», в груди что-то оборвалось. Он ведь всё предусмотрел. Даже это. Даже её. Пергамент выскользнул из пальцев. Меч упал на пол с глухим звоном, будто отдалённый отклик утраты. Она закрыла лицо руками, и всхлип, вырвавшийся из груди, прозвучал слишком тихо для той боли, что её рвало изнутри. Она вспомнила, как он смеялся, как отмахивался от её упрёков, как каждый раз, уходя, говорил, что вернётся. Теперь не вернется. Колени подкосились. Мир поплыл, пол, стены, тьма. Последнее, что она ощутила, это вкус соли на губах и ледяной холод стали, когда её ладонь снова скользнула по эфесу меча. Потом снова, только тьма.