Святилище утраченной надежды

Когда Селина, наконец, добралась до своих комнат, всё было таким, как в ту ночь перед её похищением. На столе свитки, открытая книга, кинжал на подоконнике. Она стояла долго, не двигаясь, будто боялась, что всё исчезнет, если прикоснётся. Потом вдохнула, сняла перчатки и тихо сказала самой себе: — Ну что, живы… значит, будем жить дальше. Переоделась, умылась, и уже ближе к полудню вошла в покои Балдуина. Он сидел у камина, опершись на подлокотник кресла, в руках кубок вина. При её появлении отложил его в сторону, чуть улыбнулся. — Проходи. Как ты? — Не знаю, — честно ответила она, садясь напротив. — Кажется, чувствую себя чуть лучше, чем мертвецы. — Это уже что-то. Слуга внёс поднос: хлеб, сыр, немного мяса и вина. Балдуин жестом велел оставить. — Ешь, — сказал он. — Ты выглядишь так, будто последний раз брала в руки ложку на поле боя. — Враньё, — фыркнула она, беря кусок хлеба. — На поле боя ложку не дают. Только бинты и оружие. Он усмехнулся. — Вот она, Селина, — пробормотал он тихо. — Я уж думал, что потерял твой острый язык. — Я сама думала, что потеряла, — ответила она, чуть улыбнувшись. — Но, видимо, остались крупицы. *** Несколько минут они ели молча, слушая треск камина. Потом она тихо сказала: — Знаешь… я думала, что, когда вернусь, всё будет иначе. Что дом встретит теплом. Но сейчас понимаю, дом это не стены. Это те, кто рядом. Он посмотрел на неё внимательно. — Тогда, думаю, ты уже дома. Она подняла глаза. — Может быть. Только этот дом теперь с пустым местом за столом. Он не ответил сразу. — Пустые места не исчезают, — сказал он наконец. — Но мы учимся с ними жить. Селина чуть кивнула. Потом вдруг добавила с лёгкой усмешкой: — А ты знаешь, я, кажется, начинаю привыкать к твоему философскому тону. — Осторожнее, — ответил он, — ещё начнёшь цитировать меня на советах. Она тихо рассмеялась. Смех был негромкий, но живой, как первый звук весны после долгой зимы. *** Огонь в камине потрескивал, бросая на стены рыжие отблески. За окнами уже темнело, и Иерусалим будто выдохнул после долгих недель тревоги. Балдуин сидел рядом с Селиной на низком диване, полулежа. Она, уставшая, но неожиданно оживлённая, держала кубок вина обеими руками. — Я, кажется, напилась, — честно сказала она, глядя в огонь. — Но не так, чтобы терять честь. Просто чтобы вернуть вкус к жизни. — Это редкий случай, когда ты что-то делаешь без расчёта, — усмехнулся Балдуин. — Ошибаешься, мой король. Всё просчитано, — она ткнула пальцем в его бок. — Я пью, чтобы не думать, а ты, чтобы не спорить. Он поймал её руку, не давая убрать. — Значит, ты всё ещё считаешь, что я спорю со всем, что движется? — Нет, — с притворной серьёзностью сказала она. — Иногда ты споришь даже с тем, что стоит. Особенно если это я. Он тихо рассмеялся, глядя на неё. — Знаешь, я начинаю думать, что с тобой легче, когда ты язвишь. — Конечно легче. Я хотя бы живая. И, если честно… — она прижалась плечом к нему, опустив голову. — Мне надоело быть призраком при живых. Он осторожно обнял её за плечи, притянув ближе. — Тогда не будь им. — Это не так просто, — тихо выдохнула она. — Стоит улыбнуться, и сразу совесть шепчет: «стыдно, он только что умер». — Совесть иногда путает время, — сказал он. — Он хотел, чтобы ты жила. Селина задумчиво повертела кубок, потом, чуть улыбнувшись, посмотрела на него. — А ты, оказывается, неплохой утешитель. Раньше я думала, ты можешь только приказывать и устраивать допросы. — Не знал, что у тебя обо мне было такое мнение. — У меня обо всех мужчин такое мнение, — хмыкнула она. — Пока не докажут обратное. — И как, я уже доказал? — Пока под вопросом, — сказала она с невинным видом и тут же рассмеялась. Он взял её кубок, поставил на стол и сказал тихо: — Тогда я постараюсь заслужить доверие. *** Некоторое время они просто сидели молча, чувствуя, как тепло от огня и вина разливается по телу. Селина положила голову ему на плечо, тяжело выдохнула: — Как же всё странно… Я ведь столько раз видела смерть, чужую, но не свою. И всё равно каждый раз будто впервые. — Мы живём на войне. Кто-то уходит, кто-то остаётся. Это не перестаёт быть болью, но перестаёт быть неожиданностью. — Вот и я думаю, — сказала она, чуть устало улыбнувшись, — может, стоило родиться монахиней. Тихо, спокойно, никого не теряешь, кроме здравого смысла. — Уверен, монастырь не выдержал бы твоего характера дольше недели. — Ну… может, двух. Если бы там было хорошее вино. Он рассмеялся, и этот смех, негромкий, но тёплый, вернул в комнату жизнь. Она подняла глаза и посмотрела на него снизу вверх, взгляд уже мягкий, без прежней обороны. — Спасибо, — тихо сказала она. — За что? — За то, что не оставил меня наедине с этой пустотой. Он хотел что-то ответить, но она уже устроилась удобнее, прижимаясь ближе. — Только не думай, что я так к каждому прижимаюсь, — пробормотала она, зевая. — Просто ты сейчас… подходишь по росту. — Это, пожалуй, лучший комплимент, который я получал, — усмехнулся он. — Не привыкай, — пробурчала она, закрывая глаза. — Завтра я снова буду язвительной и несносной. — Тогда наслаждаюсь моментом, — сказал он тихо, накрывая её своим плащом. На мгновение мир будто замер, позволив им обоим просто быть живыми. *** Праздничный ужин устроили прямо во внутреннем дворе дворца, под сводами, увитыми плющом, где расставили длинные столы и горели факелы. Воздух был тёплый, с ароматом вина, жареного мяса и ладана, который жрецы жгли у входа в знак благодарности за возвращение войска. Коридор перед залом был залит светом факелов, воздух густой от ладана и запаха смолы. Селина шла неторопливо, чувствуя, как мягкая ткань нового платья ложится по телу. Слуги не пожалели стараний: из всех чёрных нарядов, что ей предложили, она выбрала тот, в котором траур выглядел не уныло, а достойно, плотный шёлк с лёгкой вышивкой по рукавам и тонкой вуалью на плечах. В этот момент в коридоре показался Балдуин. Он замер на секунду, глядя на неё, как будто видел впервые. — Чёрный цвет тебе к лицу, — тихо сказал он, приближаясь. Она чуть усмехнулась: — Приятный комплимент для вдовы, не находишь? — Я говорил не о трауре. Она задержала на нём взгляд, потом медленно подняла руку к вороту платья, и, не говоря ни слова, расстегнула несколько верхних пуговиц. Брови Балдуина приподнялись: — Селина… — начал он, уже успев перехватить её запястье. — Я всего лишь хотела показать, — спокойно ответила она, и, отодвинув ткань, показала колье, спрятанное под воротом. — Я ношу его. Просто не напоказ. Он отпустил её руку, опустив взгляд на мгновение, будто не доверяя себе. — Спасибо, — тихо произнёс он. — Я думал, что ты… — Что я забуду? — перебила она. — Нет. Просто некоторые вещи, не для глаз толпы. Они оба замолчали. И лишь спустя минуту, когда он предложил локоть, она спокойно зацепилась за него. *** Трубы возвестили начало ужина. Глашатай громко возгласил: — Его Величество, король Иерусалима Балдуин Четвёртый, и госпожа Селина де Торон! Имя эхом пронеслось по рядам гостей. Селина почувствовала, как взгляды пронзают настороженные, любопытные, завистливые. Она выпрямила спину и, слегка сжав руку Балдуина, шагнула вперёд. Золото кубков отражало факелы, вокруг тихо журчали фонтаны. Селина села рядом с королём, напротив, Сибилла, сияющая, как всегда, но с настороженной улыбкой, чуть дальше Тиберий, привычно задумчивый, и Агнес де Куртене, холодная, величественная, с лицом, где не дрогнул ни один мускул. — Леди де Торон, — первой заговорила Агнес. — Я слышала о ваших… подвигах. Мой сын редко кого хвалит. — Значит, я буду считать это исключением, — мягко ответила Селина. — Возможно. Но исключения опасны. Люди о них слишком быстро начинают говорить. Балдуин метнул короткий взгляд на мать, но промолчал. Сибилла вмешалась, явно стараясь смягчить тон: — Я хотела выразить вам соболезнования. Ваш супруг был храбр. Селина чуть наклонила голову: — Благодарю. Храбрость… иногда заканчивается слишком плачевно. — Он погиб с честью, — добавил Тиберий. — Возможно. Хотя, — она чуть улыбнулась, — мёртвым честь уже безразлична. Агнес приподняла бровь. — У вас острый язык, леди де Торон. — Пожалуй, на мне сказалось то, что я так часто была среди армии, у них госпожа, весьма интересный жаргон, — ответила Селина с тем самым оттенком иронии, что возвращался к ней вместе с жизнью. Балдуин тихо усмехнулся, и кто-то за столом позволил себе улыбку. Музыканты заиграли тихо, и слуги подали вино. — Выпейте, леди, — предложил Балдуин. — Кажется, мы и так выпили с вами достаточно — она начала шепотом. — Я всё ещё умею держать себя в руках, Ваше Величество. — Это спорный вопрос, — пробормотал он, наклоняясь ближе. Сибилла перевела взгляд с брата на Селину с интересом, но и лёгкой тенью тревоги. Агнес тоже молчала, но её глаза неотрывно следили за женщиной рядом с королём. *** Трапеза длилась уже добрый час. Воздух наполнился ароматом мяса, вина и пряностей. Слуги то и дело подходили, подливая в кубки густое вино, а Селина, опершись локтем о край стола, молча наблюдала за пестрой толпой вокруг. Разговоры текли свободно, смех, тосты, всплески голосов. Кто-то вспоминал, как сам Балдуин, несмотря на боль, поднимался в седло; другой расписывал, как солнце будто само палило сарацинов на равнине. — И вот, представляете, — увлечённо говорил пожилой рыцарь с пышными усами, — я уже думаю: всё, конец. А тут государь — он кивает в сторону Балдуина, — летит с копьём, будто сам Архангел Михаил. Так их смело! За столом раздался одобрительный смех и звон кубков. Селина чуть улыбнулась уголком губ. Вино разливалось по венам мягким теплом, и в какой-то момент она позволила себе просто слушать. Балдуин тихо наклонился к ней: — Тебе, кажется, скучно. — Нет, — ответила она. — Наоборот. Интересно, как красиво мужчины умеют приукрашивать собственные подвиги. — А ты бы рассказывала иначе? — Я бы просто не рассказывала. Война, не пир, и не повод для песен. Она снова отвела взгляд в зал. Сибилла что-то говорила матери улыбалась, наклонялась к ней, как будто вкрадчиво, но за улыбкой читалось напряжение. Селина невольно отметила, что за весь ужин ни одна душа не произнесла имени Ги де Лузиньяна. Не было ни слова соболезнования, ни намёка на память, ни тоста. Как будто человека просто вычеркнули, сожгли, развеяли прах и вытерли пепел со стола. Она повернулась к Балдуину: — Твоя сестра удивительно стойкая. — Сибилла? Да, она такая. — Или просто умеет притворяться. Он чуть прищурился: — Думаешь, ей есть о чём притворяться? — Думаю, ей удобнее быть вдовой, чем женой того, кого ненавидела, — произнесла Селина негромко. — Я таких женщин видела. Они не плачут на похоронах, потому что внутри давно всё уже умерло. Балдуин медленно отпил из кубка. — Ты слишком наблюдательна. — Нет, просто трезва, — с лёгкой усмешкой ответила она, покачав кубок. — В отличие от половины стола. В этот момент за соседним столом рыцарь из Акры громогласно рассказывал, как «госпожа Селина де Торон спасала жизни прямо на поле боя, не щадя себя». За ним подхватили ещё двое, восхищённые, громкие. Агнес де Куртене смотрела на неё пристально, почти изучающе, как будто пыталась понять, кто она на самом деле, эта женщина, которая внезапно оказалась рядом с её сыном и стала частью легенды. Селина не отвела взгляда. Просто кивнула чуть вежливо, иронично, почти с вызовом. Балдуин заметил это, склонился ближе и едва слышно прошептал: — Осторожнее, она не любит, когда ей бросают вызов даже взглядом. — Я и не бросаю, — ответила она. — Просто не склоняю голову без нужды. Он тихо усмехнулся, но взгляд его стал чуть теплее. Музыканты сменили мелодию, вино продолжало литься рекой, а ночь медленно опускалась на Иерусалим. Селина поймала себя на мысли, что впервые за долгое время ей не хочется бежать. Она просто сидела рядом с ним, слушала шум голосов, и чувствовала, жизнь всё же продолжается, даже если кто-то из неё ушёл. *** Когда последние кубки были опустошены, а слуги начали убирать блюда со стола, Селина почувствовала, как по залу снова прокатилась волна почтительных поклонов, король поднялся из-за стола. Балдуин обменялся несколькими короткими фразами с Тиберием, потом бросил взгляд на мать. Агнес что-то сказала одной из дам, и Селина отчётливо уловила, как её глаза на секунду скользнули к ней, холодно, оценивающе, будто прикидывая, успеет ли перехватить до того, как Балдуин вмешается. Но он оказался быстрее. Он лёгким движением коснулся локтя Селины и наклонился: — Пойдём, тебе нужно отдохнуть. Она поняла по его тону, без лишних вопросов. Встала, склонила голову в вежливом поклоне и пошла рядом, чувствуя на себе взгляды. Сибилла проводила их насмешливо-усталым взглядом, мать с невысказанным недоверием, а за спиной шумел двор, гул голосов таял в каменных переходах. Когда они вышли из зала, воздух стал свежее, ночной Иерусалим дышал ароматом жасмина и пыли. Слуги с факелами шли на почтительном расстоянии, шаги отдавались эхом по каменному полу. — Кажется, твоя матушка не в восторге от моего существования, — заметила Селина тихо, глядя вперёд. — Она не в восторге почти от всех, — спокойно ответил Балдуин. — Но она умна. Дай ей время, она поймёт, что ты не опасна. — А я опасна, — усмехнулась она. — Просто не для неё. Он посмотрел на неё сбоку, уголки губ дрогнули, и в его взгляде мелькнула едва заметная улыбка. Они поднимались по лестнице медленно, не потому что устали, а будто бы каждый шаг отсрочивал то, что неизбежно. У самого конца коридора Селина остановилась, и он тоже замер рядом. Молчание тянулось, спокойное, чуть натянутое, как струна между ними. Она, не глядя на него, чуть улыбнулась, словно пытаясь разрядить момент: — Ну что ж… вечер удался, не находите, государь? — Более чем, — ответил он тихо. — Хоть и не так… как я ожидал. — Это ты о чём? — прищурилась она, в глазах мелькнула насмешка. — О том, что слишком быстро всё закончилось. Селина на секунду растерялась, потом невольно, почти с нежностью, шагнула ближе и обняла его. Просто, тепло, без слов. Он хотел было что-то сказать, но она уже отстранилась, взглянула чуть сбоку, как будто боялась встретиться глазами, и шепнула: — Спокойной ночи, Балдуин. Она повернулась и исчезла за дверью. А он ещё долго стоял в коридоре, глядя на тёмное дерево створок, будто ожидая, что она снова откроет их и скажет хоть что-то. Но нет, тишина. *** Вернувшись в свои покои, он понял, что эта тишина преследует его. Ни приглушённого голоса, ни лёгкого смеха из-за ширмы, ни того вечного шороха, что раньше мешал заснуть, а теперь почему-то казался… родным. Он лёг, повернулся на бок, туда, где раньше слышал её дыхание. И лишь тогда осознал, как непривычно пусто стало.