Святилище утраченной надежды

Торон встретил её тишиной. Ветер качал факелы у ворот, лошади фыркали в темноте, где-то вдали стонали ставни. Селина едва дождалась, когда её отпустят слуги, сил не было ни говорить, ни улыбаться. Хотелось только упасть в постель и забыться. Но, зайдя в покои, она застыла. На столе, рядом с подсвечником, лежал конверт. Тяжёлый, с печатью, знакомым знаком, от которого сердце вздрогнуло прежде, чем разум успел отрезвить. Письмо от Балдуина. Сначала она не подошла. Просто стояла, глядя на него, как на живое. Потом прошла мимо, будто случайно, и только пальцем провела по воску. — Поздно, — тихо сказала себе. — Слишком поздно. Но, как всегда, любопытство победило гордость. Она села. Распечатала. И узнала его почерк, ровный, уверенный, будто вырезанный сталью. *** Селина. Я не ответил сразу, не потому, что не хотел. Потому что не знал, как. Ты писала мне, с тем же упрямством, с каким однажды вошла в мой дом и осталась в нём, словно часть стены, воздуха. А я слишком долго учился не чувствовать. После твоего отъезда я думал, что всё это пройдёт. Что я вернусь к привычной тишине, к делам, к войне, ко всему, что всегда спасало. Но оказалось, что ты забрала с собой не только покой, но и смысл. Мне казалось, что, если промолчу, ты забудешь. Что твоё сердце холоднее, чем кажется, и я просто сотрусь из твоей памяти, как след на песке. Но если ты читаешь это письмо, значит, я ошибся. Не знаю, чего ты ждёшь от меня. Слов, объяснений, обещаний? Я не дам ни одного. Я просто хотел, чтобы ты знала: я помню. Всё. Балдуин IV, король Иерусалимский *** Она перечитала трижды. Никаких «прости». Никаких «вернись». Никаких слов, за которые можно зацепиться. Только то, что он помнит. И почему-то именно это, оказалось больнее всего. Она медленно сложила лист, будто боялась его порвать, положила обратно на стол и встала. В камине ещё тлели угли. На миг она подумала бросить туда письмо, но не смогла. Комната вздрогнула вместе с ней. Сначала просто лёгкий толчок, сдвинулся стул, потом глухой удар, опрокинутый подсвечник, и уже через минуту пол был усеян бумажными обрывками, кусками сургуча, перевёрнутыми книгами. Письмо с гербом Иерусалима лежало у стенки, смятое, будто враг. — Поздно, милорд, поздно, — процедила она, поднимая чернильницу и ставя обратно. — Решил вспомнить, когда я уже перестала ждать? Она прошлась по покоям, как по полю после шторма, рассеянно, сдержанно, но в каждом шаге сквозило бешенство. Потом резко остановилась, закрыла глаза, глубоко вдохнула. — Ладно, к чёрту. Не буду я на него тратить нервы. — Она усмехнулась, села за стол, подтянула к себе чистый лист. — Найду чем заняться. *** Селина задумалась, уткнувшись пером в губы. Что она может? Что умеет? Управлять, лечить, создавать. В военных шатрах, в больницах, везде её руки спасали. И что теперь? Страдать по королям, чья гордость выше собственных чувств? Нет. Надо делать то, что доставляет сердцу удовольствие. Она поднялась и, расхаживая по комнате, говорила сама с собой: — Маленькое помещение, как приёмная. Пусть приходят туда, кого не пускают в госпитали. Женщины, дети, крестьяне… И пусть учатся. Я найму двух людей из Торона, они будут учиться варить мази. Потом сделаем целую мастерскую. Она подошла к окну, ночь уже сгущалась, луна легла серебром на внутренний двор. — А потом… да, потом открою лавку в Иерусалиме. — Губы дрогнули в задумчивой улыбке. — Пусть носят мой знак. В голове уже мелькали образы: мешочки с травами, банки с густыми настойками, чистые салфетки, вываренные по всем правилам, запахи розмарина и уксуса. От гнева не осталось ни следа, только холодная решимость. — И лабораторная комната… — тихо добавила она. — Одну, хотя бы одну. Я сама обучу их. Чтобы могли варить всё, от мазей до противоядий. Она снова посмотрела на смятое письмо у стены и усмехнулась: — Вот, Балдуин, это и будет мой ответ. Не словами, делом. *** Поначалу всё выглядело почти смешно, огромная каменная крепость, и в ней маленькая комната, заваленная глиняными ступками, колбами, свёртками трав и банками с мутными настойками. Запах стоял такой, что один из стражей, проходя мимо, чихнул так, что упал факел. — Осторожнее, Жан, — усмехнулась Селина, поднимая факел и возвращая его на место. — Если тут всё вспыхнет, от Торона останутся только дым и лаванда. Она уже несколько дней почти не покидала эту комнату. С утра до вечера сновали люди, двое наёмных аптекарей, которых она вытащила из Акры, молодая вдова из деревни, что умела отличать иссоп от полыни, и мальчишка лет четырнадцати, что ловко растирал порошки и бегал с поручениями. — Не переборщи с миррой, — говорила она, проходя вдоль стола, — иначе мазь пойдёт пятнами. И не верь, что дорогое значит лучше. Иногда простая крапива спасает. Мальчишка кивнул, задыхаясь от запахов, и улыбнулся. Через неделю в соседней деревушке нашли подходящее здание, бывший склад купца, покосившийся, но крепкий. Его вычистили, побелили, поставили новые столы и полки. Селина сама вымеряла расстояния, где стоять лоткам и где будут приёмные лавки. — С этой стороны больные. Без платы за осмотр. Только если что-то серьёзное, — говорила она, указывая рукой. — Тут поставим перегородку, тут стол. Не хоромы, но хватит, чтобы спасти человека. — А лекарства где, госпожа? — спросила вдова, стирая пыль. — На другой стороне. Пусть покупают мази, настойки. Но если кто беден, берём полцены. Или ничего, если уж совсем беда. Пусть приносят травы, или просто благодарность. Она усмехнулась. — От благодарности, говорят, и сердце лечится. Через пару дней всё заработало. Люди стали приходить. Сначала робко: крестьяне с воспалёнными руками, старики с кашлем, дети с ожогами. Потом пошёл слух, и уже через неделю у дверей стояли очереди. *** — Госпожа Селина! — окликнул кто-то снаружи. — Парень кузнец руку прожёг! Она бросила нож, схватила котёлок с водой и вышла. Парень стоял, бледный, сжимая окровавленную ладонь. — Ну-ну, не геройствуй. Дай-ка сюда, — она осторожно взяла его за запястье. — Воды! И держи платок. Она залила ожог раствором, что пах уксусом и розмарином. — Потерпишь, да? Мужчина же. — Да, госпожа, — выдохнул он. — Молодец. Только кузнечное дело с умом веди, не спеши. Шрамы конечно красят мужчину, но не переусердствуй. Парень ухмыльнулся сквозь боль. — А вы всё знаете, госпожа. — Почти всё. Но иногда учусь у вас, — сказала она, и улыбнулась, отпуская его. *** К вечеру она устала так, что не чувствовала ног. На пороге лавки сидел мальчишка-помощник и считал монеты. — Что, много выручили? — Да. Почти серебряный. И ещё вот, кувшин молока и хлеб от вдовы, которой вы мазь дали. — Хорошо, — кивнула Селина. — Значит, всё не зря. Она села рядом, глядя, как солнце садится за холмы. С деревни доносились детские крики, запах свежего хлеба и дыма. И впервые за долгое время она почувствовала, что ей… спокойно. Без писем, без интриг, без чужих подкатов и обещаний. Только работа и жизнь. *** Позже вечером в замке она собрала своих помощников. На столе лежали свитки с расчётами, наброски флаконов, записи о травах. — Мы откроем вторую лавку, — сказала она. — В Иерусалиме. Там будут знать наш знак. — А какой знак, госпожа? — спросила вдова. Селина задумалась, потом взяла перо и нарисовала на краю листа простую эмблему, крест из четырёх лепестков лаванды. — Вот такой. Пусть знают: где лавандовый крест, там лечат, а не судят. Она поставила перо, посмотрела на пламя свечи и улыбнулась. *** На рассвете она выехала из Торона, на своём вороном коне, сопровождаемая тремя стражами. Дорога тянулась длинной лентой среди каменистых холмов. За спиной оставался её замок, лаборатория и первый лечебный дом, всё, что она построила собственными руками. До Иерусалима добрались ближе к вечеру. Город гудел: звуки рынков, запах пряностей, крики торговцев, визг колёс. По её наряду и осанке многие оборачивались, узнавали, перешёптывались. Селина же, не обращая внимания, направила коня к дому Исаака. *** Исаак встретил её с распахнутыми руками, всё тот же, седой, чуть сутулый, с запахом трав и вина на фартуке. — Леди Селина! Думал, и не увижу уж тебя. — Как можно, Исаак, — улыбнулась она. — Ты был первым, кто поверил в меня. Они долго сидели за столом, пили горячий настой, говорили о делах. — Мне нужно помещение, — сказала Селина, когда разговор перешёл к делу. — Просторное, чтобы можно было и больных принимать, и варить лекарства. Исаак задумался, почесал бороду. — Есть один барон, — сказал он. — Накупил земли и теперь платить за нее не может. Если хочешь, сведу тебя с ним. *** Барон оказался мужчиной грозным, с перстнями на пальцах и уставшим лицом. Его дом стоял на окраине Иерусалима, и в нём пахло пылью и прелой кожей. После долгого разговора и торга они сошлись на цене, здание переходило в её распоряжение. Когда они вышли во двор, небо уже окрасилось в черный, и над крышами зажглись первые звёзды. — Ночь, — сказал Исаак. — Не рискуй дорогой. Переночуешь у меня. Селина кивнула, усталость брала своё. В ту ночь она спала спокойно, впервые за много дней. *** Утром они выехали обратно. Воздух был прозрачным, солнце вставало из-за холмов. У городских ворот Селина заметила знакомую фигуру, высокий силуэт в белом плаще с золотым крестом. Она натянула поводья. — Тиберий? — позвала неуверенно. Он обернулся, улыбнулся, сдержанно, но тепло. — Селина! Вот уж встреча, — сказал он, подходя ближе. Она спешилась; один из стражей взял её коня под уздцы. Они обнялись коротко, как старые друзья. — Как ты? — спросила она. — Всё так же, — ответил он. — Служу, как умею. А ты, слышал, лечебницы открываешь? Весь Иерусалим говорит. — Есть немного, — усмехнулась Селина. — Теперь вот и в Иерусалиме буду строить дело. Он посмотрел на неё с одобрением. — Пусть Господь благословит тебя. Делай то, что велит сердце. В этом твоя сила, Селина. И приезжай почаще. — Обязательно, — мягко ответила она. Ни один из них не произнёс имени Балдуина. Словно невидимая грань стояла между ними, и оба знали, что лучше не касаться её. Селина вернулась в седло. Тиберий молча поклонился, и вскоре дорога разделила их, её к северу, его к стенам города.