Святилище утраченной надежды

Зал был погружён в полумрак. Пламя в очаге лениво колыхалось, отбрасывая тени на стены. Балдуин сидел за длинным столом, на котором лежали пергаменты, письма, отчёты, но уже давно он не читал ни одного из них. Его взгляд был устремлён куда-то сквозь огонь, в пустоту. Тиберий вошёл без лишних церемоний, за годы дружбы ему это позволялось. — Ты опять не ешь, — сказал он негромко. — Даже служанки скучают без крошек под столом. Балдуин чуть усмехнулся, но не ответил. Он выглядел уставшим: лицо заострилось, губы пересохли, руки тонкие, с заметно выступившими костяшками, лежали на подлокотниках кресла. — Ну хоть новости тебя отвлекут, — продолжил Тиберий, наливая себе вина. — Селина недавно приезжала в Иерусалим. Имя прозвучало, будто ударило по воздуху. Балдуин не пошевелился, но взгляд его стал жёстче. Тиберий продолжил, будто не заметив: — Говорят, она купила здание у одного разорившегося барона, близ рынка. Хочет там устроить место для лечения больных и лавку при нём, мази, настойки, всякие её чудеса. Уже и работников нанимает. Пауза. Только треск дров. — Вот как, — тихо сказал Балдуин. — У неё хватит сил на всё. — Похоже, хватает, — ответил Тиберий. — Люди её любят. И богатые, и бедные. Говорят, сама принимает больных, как простой лекарь. Балдуин кивнул, не поднимая глаз. Вино в его кубке оставалось нетронутым. — Странно слышать, что женщина, променявшая лекарства на управление Тороном, теперь снова стоит над чужими постелями, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Может, в том и её сила, — заметил Тиберий. — Она делает то, что другие боятся. Балдуин долго молчал. Потом резко поднялся, подошёл к балкону. С улицы тянуло прохладой и запахом дыма. Он стоял, глядя в темноту. — Пусть делает, что хочет, — сказал он наконец. — Я не стану вмешиваться. — И всё же ты написал ей письмо, — напомнил Тиберий. Балдуин обернулся, его взгляд вспыхнул короткой болью. — Потому что нельзя так долго молчать. — И всё же ты сказал меньше, чем хотел. — Сказал столько, сколько позволил себе, — жёстко ответил он. Тиберий вздохнул, осушил кубок и поднялся. — Иногда я думаю, ты путаешь гордость с достоинством, мой король. И сам от этого страдаешь больше, чем она. Балдуин не ответил. Только посмотрел на огонь, в котором отражались его глаза, усталые, измученные, но всё ещё горящие. Когда Тиберий вышел, Балдуин остался один. На столе лежало письмо Селины. Он сжал лист в пальцах, посмотрел на пламя… но не бросил. — Пусть живёт, как хочет, — тихо сказал он. — Пусть только не возвращается. Но в его голосе не было гнева. Только тихая боль человека, который слишком поздно понял, что потерял не просто женщину, а единственное, что хоть немного лечило его собственную душу. *** К нему приехала мать. Агнес де Куртене всегда умела входить без стука и, кажется, без разрешения самой совести. В комнату ворвалась ароматом благовоний, шелестом тканей, золотыми кольцами на руках и этим взглядом, прямым, требовательным, королевским. — Сын мой, — произнесла она, опускаясь в кресло напротив. — Мы должны поговорить. Балдуин отложил перо, устало потер виски. — Если опять о делах совета, то давай после… — Не о совете, а о тебе. Он чуть напрягся. — Что со мной? — Ты вырос, — сказала она просто. — Тебе восемнадцать лет, Балдуин. И ты больше не мальчик, которого нужно прятать от людей. Он молча посмотрел на неё. — О чем ты, о моей болезни? — спросил он наконец. — Или ты просто решила, что мне пора страдать по-новому? Агнес вздохнула. — Не будь язвительным. Ты прекрасно понимаешь, о чём я говорю. Ты уже не заразен, ты выглядишь достойно, у тебя есть имя, сила, и титул. Настало время подумать о браке. — О браке, — повторил он глухо. — С кем? Она с улыбкой подалась вперёд: — Я подбираю варианты. Несколько достойных домов готовы обсудить союз. Все девушки благородного происхождения. Умны, воспитаны, здоровы. И все, поверь, будут счастливы стать твоей женой. Он поднялся, медленно прошёлся по комнате, сцепив руки за спиной. — Матерь Божья, — тихо сказал он. — Только не это. — Это необходимость, сын мой. Союзы укрепляют трон. И не только трон, но и твоё сердце. — Моё сердце давно отдано, — сказал он, даже не думая. Она внимательно посмотрела на него. — Девушке, которая уехала в Торон и теперь, по слухам, строит госпиталь? — мягко спросила она. — Балдуин, пойми, ты король. Ты не можешь жить воспоминаниями о женщине, чьё место у аптечных колб, а не на троне. Он обернулся резко, глаза вспыхнули. — Она спасла мне жизнь. — Да, и я ей благодарна, — спокойно ответила Агнес. — Но не для того, чтобы ты теперь потратил её на бесплодные чувства. Она поднялась. — Через неделю приедет девушка. Мадлен де Шампань. Её отец граф, родственник моих давних друзей. Ты встретишь её, поговоришь. И решишь. — Я ничего не собираюсь решать, — сказал он. — Тогда я решу за тебя, — ответила мать. И ушла, оставив за собой аромат ладана и ощущение, будто в комнате стало душнее. *** Неделя пролетела быстро. Мадлен де Шампань приехала утром, хрупкая, почти невесомая, с волосами цвета полевого льна и глазами, в которых отражалась вся наивность её возраста. Ей было, кажется, не больше пятнадцати. Она вошла в зал, грациозно склонилась в реверансе. — Ваше Величество, для меня честь быть в Иерусалиме. Балдуин ответил сдержанно: — Добро пожаловать, мадемуазель. Она улыбнулась, робко. В её взгляде не было страха, только любопытство. Они присели, немного поговорили о путешествии, о Франции, о погоде, о её впечатлениях. Девушка говорила быстро, с живостью, всё время смущённо касаясь подвески на груди. Потом, набравшись храбрости, сказала: — Ваше Величество… можно попросить? Покажите мне дворец. Он такой огромный, я боюсь заблудиться. Он не смог отказать. — Конечно. Они шли по длинным залам, где каменные полы отдавали холодом сквозь подошвы. Он показывал картины, часовни, внутренние переходы. Девушка восхищённо восклицала: — О, здесь так красиво! И как свет струится через окна! Он лишь кивал. Всё в ней было правильным, уместным… и совершенно чужим. Они спускались к нижним залам, где прохладнее, где пахло влажным камнем. И вдруг Балдуин остановился. Навстречу им по коридору шла Селина. С ней Тиберий. Она шла уверенно, чуть приподняв подбородок. На ней было платье глубокого чёрного цвета, с узким корсетом, подчёркивающим талию. На плечах, странные кожаные вставки, в виде шипов. На шее новое колье, камень в котором горел алым, как кровь под солнцем. Тиберий что-то говорил ей вполголоса, но она лишь кивала, едва заметно. Когда их взгляды встретились, время будто остановилось. Мадлен, ничего не понимая, улыбнулась: — О, это, наверное, одна из придворных дам? Балдуин не ответил. Он просто стоял, глядя, как Селина приближается, холодная, сдержанная, с той самой невозмутимостью, которая раньше сводила его с ума. *** Последние дни были утомительны до невозможности. Каждый час приходилось что-то доказывать, подписывать, уговаривать, объяснять разницу между лекарем и ведьмой. Бумаги о разрешении на госпиталь тянулись по инстанциям уже вторую неделю, и терпение Селины заметно истончалось. В этот день она снова явилась к Тиберию, усталому, но по-прежнему благожелательному. — Селина, — сказал он, сложив руки за спиной. — Пожалуй, я знаю, кто сможет тебе помочь. В канцелярии есть один писарь, что служит у интенданта. Если он подпишет нужное распоряжение, дело пойдёт быстро. — Тогда веди, я готова уже на все, — спокойно ответила она. — Скоро я начну подозревать, что все эти бумаги размножаются сами. Он улыбнулся краем губ, тихо, почти незаметно, и жестом предложил идти. Они спускались по коридорам дворца, разговаривая о делах, о поставках трав, о врачах, которых она собиралась нанять, о больных, что уже обращались к ней в Тороне. Голоса мягко отдавались эхом от каменных стен, и всё казалось обыденным, до того самого момента. Селина повернула голову, и в нескольких шагах впереди, возле арочного окна, увидела Его. Балдуин. Он стоял чуть в стороне, рядом, девушка лет пятнадцати, тонкая, с мягкими чертами лица и безукоризненной осанкой. Юная француженка, вероятно из благородных, всё в ней говорило о воспитании и утончённости. «Настоящий ангелок», машинально отметила Селина. Не раздражённо, не с болью, а просто констатировала факт. Она замедлила шаг, Тиберий сразу понял, кого они встретили, и осёкся на полуслове. — Ваше величество, — произнёс он после короткой паузы, кивнув с почтением. — Леди Селина, — ответил Балдуин. Его голос звучал ровно, но глаза на мгновение вспыхнули, будто память о всех несказанных словах ожила в них разом. — Какая неожиданная встреча. — Ваше величество, — спокойно кивнула она. — Дела привели. Мне необходимо одно распоряжение из дворцовой канцелярии. Мы как раз направлялись туда. — Для вашего… госпиталя, верно? — коротко уточнил он. — Да. С разрешения Тиберия, — ответила она с лёгкой улыбкой. — Теперь всё будет законно. Молодая девушка рядом с ним наблюдала за ней с тихим любопытством, не без восхищения. Селина обратилась к ней, словно просто к собеседнице: — У вас прекрасный наряд, миледи. Искусная работа мастериц. — Благодарю вас, — девочка чуть покраснела, смутившись от внимания. — А у вас… необычное платье. — Иногда приходится напоминать мужчинам, что лекари тоже умеют удивлять, — легко ответила Селина, и уголки её губ едва заметно дрогнули. Балдуин невольно отвёл взгляд, будто не знал, смеяться или молчать. — Что ж, — тихо сказала Селина, сделав шаг назад. — Нам пора, ваше величество. Дела ждут. Она коротко кивнула девушке, затем королю и, не оборачиваясь, пошла дальше по коридору. Шипы на её плечах сверкнули при свете факелов, а шаги растворились в каменном эхе. *** Некоторое время после того, как Селина скрылась за поворотом, Балдуин стоял неподвижно, глядя в ту сторону, где только что звенели её шаги. Воздух вдруг стал тяжелее. — Кто это была? — спросила юная француженка, не скрывая интереса. — Такая необычная дама… Вы говорили, лекарша? — Да, — коротко ответил он. — Лекарь. — Она кажется… сильной. И немного пугающей. — Возможно, — произнёс он, всё ещё не глядя на собеседницу. Она чуть склонила голову, ожидая, но он не добавил ни слова. Только тихо развернулся и произнёс: — Пойдёмте, я покажу вам сад. И пока они спускались по ступеням, он ловил себя на мысли, что ее запах, сухих трав и мирры, всё ещё стоит в воздухе. И что он ненавидит тот факт, что помнит его слишком хорошо. *** Последние недели выдались относительно спокойными, насколько вообще может быть спокойно у человека, на плечах которого лежит корона и границы целого королевства. Балдуин вставал на рассвете, разбирал донесения о перемещении отрядов на севере, принимал гонцов из Акры и Триполи, слушал священников и казначеев. Всё то же самое, что и раньше. Разница была лишь в одном, теперь рядом с ним часто мелькала Мадлен. Юная, тихая, послушная, с мягким взглядом и лёгким смехом, она словно тёплый ветер, что задувает в холодные стены его покоев. С ней просто. Она спрашивает, улыбается, старается понять, а иногда просто сидит рядом, будто боится спугнуть его молчание. И, возможно, впервые за долгое время он чувствует не страсть, не упрямую бурю, а именно покой. Но покой этот странный, как будто обманчивый. Он не укореняется, а повисает где-то на поверхности, не касаясь сердца. Иногда, когда Мадлен говорит о пустяках, он ловит себя на том, что не слушает, что-то в её манере напоминало Селину, и тут же память подбрасывала совсем другие образы. Селина, смеющаяся хрипло, как будто смеётся в лицо опасности. Селина, бросающаяся в спор, будто в бой. Селина, что может одним словом обжечь, а другим исцелить. И всё же он помнил, как впервые услышал, что она замужем. Тогда, на поле, среди трупов, он почувствовал не ревность, а странную, тяжёлую пустоту. Не потому, что потерял женщину, а потому, что понял: она никогда и не могла принадлежать никому. Иногда он пытался представить, что было бы, если бы всё сложилось иначе. Но всякий раз приходил к одному и тому же выводу, с ней не бывает «иначе». С ней всегда крайности. Всегда боль, страсть, и то странное ощущение, что каждый день рядом с ней ты или живёшь на пределе, или горишь. А Мадлен тишина. Светлая, добрая, безопасная тишина. Только вот, чем больше он к ней привыкал, тем отчётливее понимал: это не любовь. Это отдых. Привал перед бурей. Балдуин не сопротивлялся судьбе, не потому что смирился, а потому что устал с ней спорить. Он просто решил не делать ничего. Ни шагов вперёд, ни назад. Пусть всё идёт так, как идёт. И лишь изредка, в тишине ночей, когда шум города стихал, а свечи догорали, он ловил себя на мысли, что скучает по её голосу, грубому, насмешливому, живому. И понимал, что где-то в глубине души эта женщина всё ещё была его самой большой ошибкой… и его самым настоящим чудом. *** Балдуин сидел за столом, глядя в окно, рассвет растекался по каменным крышам мягким золотом. — Вы сегодня кажется не спали, государь, — раздался робкий голос. Мадлен стояла у двери, всё такая же, светлая, аккуратная, с мягкими руками, в которых она держала кувшин воды. — Спал, — коротко ответил он. — Просто не помню когда. Она подошла ближе, поставила кувшин и тихо улыбнулась. — Может, всё дело в мыслях? Говорят, если что-то тревожит сердце, сон бежит прочь. Балдуин усмехнулся. — У короля слишком много поводов для тревоги. Даже с закрытыми глазами они не отпускают. Мадлен чуть нахмурилась, как будто это признание задело её. — А если бы я могла вас отвлечь? Хотя бы на миг? Он перевёл на неё взгляд. Глаза у неё были голубые, чистые, но пустые для него. — Вы уже отвлекаете, Мадлен, — ответил он мягко. — Иногда я даже забываю, что у меня есть королевство. Она улыбнулась, приняв это за комплимент. А он отвернулся, чувствуя, что это ложь, произнесённая без злого умысла, просто чтобы не разрушать покой, который он сам себе выстроил. *** Днём они вместе обедали в саду. Мадлен говорила много, о пустяках, о вышивке, о птицах в саду, о том, как солнце красиво падает на стены дворца. Балдуин кивал, не перебивая. — Знаете, — сказала она вдруг, — мне кажется, что вы редко смеётесь. Даже когда вам весело, улыбка у вас будто из камня. Он приподнял бровь. — Возможно, я просто забыл, как это делается. — Тогда вам стоит вспомнить, — сказала она решительно, но с теплом. — Я помогу. Он усмехнулся, и этот звук больше напоминал выдох. — Не думаю, что у вас получится. — Почему? — Потому что я смеялся в другой жизни, — сказал он тихо, — с другой женщиной. Мадлен замерла, а потом быстро отвела взгляд, делая вид, что не поняла. Но он знал, поняла. *** Позже, вечером, когда свечи мерцали в зале, она подошла к нему с книгой. — Вы позволите почитать вам вслух? — спросила она мягко. Он кивнул. И пока она читала, он слушал не слова, а тембр. Такой ровный, чистый, спокойный. Слишком спокойный. Он смотрел на неё и невольно вспоминал Селину, как та не могла читать вслух ровно, постоянно сбивалась, вставляла шутки, перебивала сама себя. Как могла в одном предложении помянуть и Бога, и дьявола, смерть, брак, прелюбодеяние и всё это с одинаковым равнодушием. *** Ночью, когда он остался один, Балдуин стоял у окна. Город спал. Тишина была почти звенящей. Он опёрся на подоконник, глядя на луну, и вдруг, без причины, вспомнил её голос, хрипловатый, с насмешкой: «Господь тебя не спасёт, государь, если ты сам себе не поможешь». И улыбнулся. Впервые за день, по-настоящему. *** Иерусалим дышал жаром и пылью. Люди расходились с дороги, когда по улице медленно проходил отряд всадников, впереди ехал Тиберий, рядом с ним сам король. За их спинами, блеск копий, шелест плащей. Селина шла по улице в сопровождении трёх своих стражей, задумавшись о том, что пора обзавестись жильём и в Иерусалиме. Госпиталь, не место для ночёвок, а останавливаться в домах знакомых она устала. Она заметила отряд только когда услышала голос Тиберия: — Милая леди Торон! Клянусь святым гербом, вас теперь чаще можно встретить на улицах, чем самого епископа. Она подняла взгляд, прищурившись от солнца. — А вас, милорд, в окружении вооружённых мужчин чаще, чем у алтаря. Видимо, вы молитесь теперь железом, а не словами. Тиберий засмеялся, спрыгнул с лошади и подошёл ближе, придерживая поводья. Балдуин тоже спешился, медленно, без слов. Лицо каменное, взгляд прямой, будто вечно взвешивает, а не смотрит. Тиберий снова заговорил. — Значит, ты пришла за покупками? — Решила развеяться, — ответила она и, прищурившись, добавила: — Хотя, если уж говорить о покупках, думаю, мне стоит прикупить себе дом. Постоянно ночевать у кого-то утомительно. — Дом? — переспросил Балдуин впервые, глядя на неё чуть снисходительно. — В Иерусалиме всё дорого. — Спасибо, что предупредил, — кивнула она. — А то я, глупая, думала, что на святых улицах недвижимость отдают за молитву и улыбку. Тиберий рассмеялся. — Я бы отдал, если бы ты пообещала молиться за меня. — За тебя я ещё могу, — парировала Селина. — Но за твоего молчаливого спутника вряд ли. Он, кажется, уже отлучён от всех разговоров. Балдуин прищурился, но промолчал. Тиберий с трудом сдерживал улыбку. — Вижу, остроумие ваше, леди, всё ещё острее меча, — заметил Тиберий. — Зато не требует заточки, — отозвалась она. — Хотя если бы требовало, попросила бы у вашего государя, у него, кажется, всегда под рукой клинок. Балдуин ответил почти с улыбкой: — Только не уверен, что рискнул бы вручить его вам. — Правильно, — сказала она, — я бы воспользовалась. — Господь милосердный, — пробормотал Тиберий. — Балдуин, скажи хоть что-нибудь, иначе подумают, что ты из воска. — Не вижу нужды, — тихо ответил тот, взглянув на Селину. — Конечно, — мгновенно подхватила она. — Зачем говорить, когда можно просто глядеть сверху вниз? Хотя на лошади это проще. — Селина, — предостерегающе сказал Тиберий, но в голосе слышалось веселье. — Что? — невинно улыбнулась она. — Мы же просто беседуем. — Так и есть, — наконец произнёс Балдуин, чуть холодно. — Только ты умеешь беседовать так, что у человека потом болит голова. — Зато ты умеешь молчать так, что у людей свербит язык, — парировала она. — Почти талант. Тиберий тихо кашлянул, пряча улыбку. — Осторожнее, Селина, он сегодня не в духе. — А когда он в духе, милорд? — невозмутимо ответила она. — Мне кажется, с тех пор, как мы познакомились, у него выражение лица не меняется. Балдуин посмотрел на неё чуть дольше, чем следовало. — Я просто привык сдерживать эмоции. Не все могут позволить себе говорить то, что думают. Селина ухмыльнулась. — Как хорошо, что я вхожу в число тех, кто может. Тиберий тихо усмехнулся, переводя взгляд с одного на другого. Между ними снова витало то старое, едва заметное электричество, не страсть, а воспоминание о ней. На миг тишина. Потом Тиберий громко рассмеялся, хлопнув Балдуина по плечу. — По-моему, я начинаю скучать по вашим ссорам. Хоть какая-то жизнь в этом городе. Селина кивнула с легкой полуулыбкой. — Что ж, милорд, жизнь нужно уметь себе устраивать. А не ждать, пока кто-то вдохнёт её в вас. Она поправила перчатки, взглянула на обоих мужчин и чуть мягче добавила: — Ладно, господа, мне пора. Дел у меня сегодня больше, чем у вас за неделю. — Как всегда, — буркнул Тиберий. — Как всегда, — согласилась она и, ловко взобравшись на лошадь, бросила взгляд через плечо. — Государь, — коротко кивнула. — Надеюсь, ваша французская графиня довольна погодой в Иерусалиме. Передавайте ей привет от Селины де Торон. Балдуин едва заметно напрягся, но промолчал. А она, чуть приподняв подбородок, направила лошадь вперёд. Тиберий смотрел ей вслед, усмехаясь. — Мне кажется, она снова возвращает себе прежнюю форму. Балдуин тихо ответил, не глядя на него: — Или просто больше не боится меня. — Кажется государь, — сказал Тиберий, — она вас никогда не боялась. *** Селина уже несколько дней подряд ходила по Иерусалиму, выискивая нечто подходящее. Дом, но не лачуга; место, где можно остановиться, но не затеряться среди каменных стен. После всех ночёвок у знакомых, госпиталя и бесконечных переездов ей хотелось… тишины. Пусть даже небольшой, но своей. На третий день поисков она снова встретилась с тем самым мужчиной, суховатым, благоразумным, у которого когда-то купила здание госпиталя. Он встретил её почти с облегчением. — Леди Селина, вы как раз вовремя, — сказал он, проводя её в дом. — Я как раз собирался уезжать обратно во Францию. Всё продаю, оставляю как есть, мебель, картины, утварь, даже слуг можете оставить, если пожелаете. — Решили бросить Святую землю? — спокойно спросила она, оглядываясь по сторонам. Дом был просторный, каменный, с тенистым внутренним двором и высоким порогом, не роскошный, но надёжный. — Надоело, — признался он с лёгкой усталостью. — Слишком много крови и пыли. Хочу чистого воздуха и… чтобы стены не помнили войну. — Стены редко слушают, — заметила Селина. — Но они всё запоминают. Он улыбнулся уголком рта. — Может, у вас получится заставить их забыть. Она прошлась по залу, касаясь взглядом мебели. Всё выглядело основательно, но не вычурно. То, что нужно. На стенах полотна, кое-где засохшие ветви лавра в кувшинах, аккуратно сложенные ткани. Дом дышал покоем, а не суетой. — И сколько вы хотите, чтобы всё это забыть? — спросила она, повернувшись к нему. Он назвал сумму, и Селина кивнула почти без раздумий. — Беру. Без торга. Он удивлённо поднял брови. — Вы даже не хотите осмотреть всё подробнее? — Я достаточно видела, — ответила она. — Дом мне нравится, и я не терплю длинных разговоров, когда решение уже принято. Оформление сделки заняло меньше дня. Когда мужчина наконец уехал, оставив ключи и пожелание “пусть стены служат верно”, Селина осталась в пустом, но не одиноком доме. Она обошла его медленно, словно примеряясь. Комнаты светлые, окна высокие. Из внутреннего двора открывался вид на старую оливу. Чуть дальше конюшня и небольшая пристройка, где можно было разместить стражу или хранить запасы. У ворот место для повозки. Всё по уму. — Не дворец, — сказала она вполголоса, — но и не палатка среди песков. Она провела рукой по прохладной стене, и на лице мелькнула почти детская, тихая улыбка. Теперь у неё было место, куда можно вернуться. Без извинений, без чужих взглядов. Уже к вечеру она нашла семейную пару, пожилых греков, которые согласились присматривать за домом и конюшней в её отсутствие. Селина объяснила им всё просто: — Я бываю в городе нечасто, но порядок люблю. Дом должен дышать, а не пылиться. И, прошу, не трогайте книги. Супруги кивнули, глядя на неё с уважением, не как на госпожу, а как на ту, кто знает, чего хочет. Перед уходом Селина ещё раз обернулась на пороге. Солнце скользнуло по каменным плитам, и в воздухе стояла тихая жара. — Ну что ж, — произнесла она, — теперь хотя бы одна точка на этой земле будет принадлежать мне. *** Последние дни тянулись ровно и тихо, будто после шторма море решило изобразить безмятежность. Балдуин вставал рано, как всегда, ещё до восхода, когда в окнах лишь серел свет, а тишина замка была почти священной. Он по привычке проверял отчёты, подписывал бумаги, обсуждал с советниками положение на границах. Всё как прежде. Только где-то в глубине всё время зудело чувство, будто кто-то наблюдает. Или, может быть, память. После последней встречи с Селиной, мимолётной, почти случайной, он снова не мог выкинуть её из головы. Не из-за слов, не из-за взгляда, а из-за того, как легко она вела себя. Слишком легко. Она больше не была той женщиной, в чьих глазах можно было утонуть; теперь в ней появилось что-то безразличное. И это странным образом раздражало. «Она будто бы простила всё, и этим сильнее наказала», подумал он тогда, возвращаясь в цитадель. *** Мадлен была добродетелью, воплощённой в живом теле. Каждое утро она встречала его у завтрака с неизменной улыбкой. Иногда приносила ему чай лично, хотя это и не входило в её обязанности. — Вы снова не спали полночи, милорд, — мягко упрекала она, наливая в чашку. — Дела, Мадлен, — отвечал он. — Вы всё время говорите “дела”. А я думаю, вам просто не хватает солнца. Или покоя. Он усмехался. — Покой — удел мёртвых. Она тихо замолкала, не зная, что ответить. Иногда они выходили прогуляться по внутреннему двору. Мадлен рассказывала о цветах, что распустились у западной стены, или о детях из деревни, которым она передала тёплые одеяла. Он слушал не из вежливости, а потому что ей удавалось на мгновение вернуть ощущение мира, в котором нет крови и железа. И всё же где-то между её светлыми словами проскальзывал призрак другой женщины. Когда Мадлен смеялась, Балдуину чудилось, что смех слишком тихий, слишком правильный. Селина смеялась бы иначе, громко, дерзко, так, что хотелось одновременно её заткнуть и заставить смеяться ещё. «Она пламя, а Мадлен свеча. И всё же я греюсь у свечи», пронеслось у него в голове, когда Мадлен в очередной раз поправила ему плащ перед выездом. И всё же он больше не делал ни шага в сторону той, что носила имя Селина де Торон. Не потому что не хотел. Потому что боялся, что если сделает хоть один шаг, возврата уже не будет. *** В один из вечеров, когда солнце уже клонилось к закату, Мадлен осторожно заглянула в покои. Балдуин сидел за столом, склонившись над картами и пергаментами, свет от свечи падал на его лицо, подчеркивая усталость и морщину между бровями. — Вы слишком много работаете, — сказала она, приближаясь, — даже короли иногда должны отдыхать. Он не отреагировал сразу, только отложил перо. Мадлен заметила стоящие на полке шахматы, резная доска из слоновой кости, фигуры уже чуть потемневшие от времени. — Вы играете? — спросила она, подойдя ближе. — Иногда. — Тогда, может, партия перед сном? Мне в детстве брат показывал, как ходят фигуры… Она улыбнулась так по-девчачьи открыто, будто предложила не игру, а прогулку под луной. Балдуин посмотрел на неё, и вдруг что-то кольнуло изнутри. Звон смеха, аромат вина, тёплое пламя свечи. Селина сидит напротив, держа ладью в пальцах, взгляд дерзкий, губы чуть приподняты. — Шах, ваше величество, — тянет она, нарочито медленно. — Неужели от женщины вы ждёте пощады? — От вас? — усмехается он. — Я давно понял, что просить её бесполезно. — О, наконец-то вы начали понимать женщин. Жаль, что поздно. — Не всех женщин можно понять. — Да и не всем это нужно, — бросает она и добивает: — Мат, милорд. Он почти слышал её смех, низкий, чуть хриплый, с каким-то опасным теплом. Мадлен, не подозревая, стояла рядом, ждала ответа. — Милорд? — тихо спросила она. — Так сыграем? Он резко моргнул, возвращаясь в реальность. — Нет… не сегодня. — Простите, если… — Всё в порядке, — перебил он, отодвигая шахматную доску. — Просто не в настроении. Мадлен кивнула, слегка смутилась и вышла, осторожно прикрыв дверь. Балдуин провёл ладонью по лицу, чувствуя, как под кожей шевелится что-то неприятное, смесь сожаления, злости и тоски. Он опустил взгляд на шахматы, коснулся пальцами ладьи, будто проверяя, настоящая ли она, а потом с тихим вздохом накрыл доску тканью. «Проклятая женщина… даже после всех клятв и решений, всё ещё живёт где-то между клетками этой доски.» *** День выдался ясным, редкое чудо для конца весны. Мадлен всё-таки уговорила Балдуина на прогулку верхом. — Я немного боюсь, — призналась она, глядя на лошадь. — Но, говорят, вы лучший наездник в королевстве, рядом с вами мне нечего опасаться. Он ответил лишь лёгкой улыбкой и помог ей взобраться в седло. Она держалась красиво, с прямой спиной, как учили благородных девиц, но руки у неё слегка дрожали. — Не спешите, — спокойно сказал Балдуин. — Пусть привыкает. — Да, милорд. И всё бы выглядело безупречно, тихий ритм копыт, солнечные лучи, лёгкий ветерок, играющий в её светлых волосах, если бы не странная тяжесть, поселившаяся где-то в груди короля. Память, как назло, ожила. Он видел другую женщину, чёрный плащ, блеск пряжек на сапогах, волосы выбившиеся из-под капюшона. Селина держалась в седле, как рожденная на лошади: уверенно, с вызовом. Он помнил, как она раз за разом обгоняла его на поле, бросая через плечо: — Ваше величество, ну неужели вам не стыдно проигрывать женщине? — Женщине? Вы не женщина, вы стихийное бедствие, — смеялся он тогда. — Главное, чтобы не ваше последнее, — отстреливалась она, и шпоры её звенели громче смеха. Он вернулся мыслями в реальность. Перед ним была Мадлен, в светлом платье, сдержанная, благоуханная жасмином. Она улыбалась так робко, что даже лошади рядом казались смирнее. И всё же… в этом спокойствии ему не хватало дыхания жизни. Вдруг со стороны дороги раздался глухой удар, где-то неподалёку грохнулся меч, стражи обменялись криками. Мадлен вздрогнула, её кобыла фыркнула, поднялась на дыбы и сорвалась. — Мадлен! — рявкнул Балдуин. Она вскрикнула, и уже через секунду лежала на земле. Он спрыгнул, бросился к ней, подхватил на руки. Кровь тонкой струйкой стекала по запястью. — Всё хорошо, — тихо сказал он, уже к Мадлен. — Простите, я… я не удержалась, — прошептала она, бледнея. — Не вините себя. Всякое бывает. Они медленно вернулись ко дворцу. Лекарь осмотрел руку и нахмурился. — Рана глубокая, ваше величество. Металл был старый, ржавый. Будем наблюдать. Если воспалится, может быть плохо. Балдуин кивнул, но внутри у него всё оборвалось. Он стоял в дверях, пока ей перевязывали запястье, и впервые за долгое время почувствовал страх. Не за корону, не за землю, а за живого, хрупкого человека. *** Когда Мадлен стало хуже, семья в панике вызвала лекаря. Слуги носились по коридорам, запах отвара и уксуса висел в воздухе. Балдуин стоял у двери, не зная, чем помочь, пока в тишине не послышался уверенный стук каблуков. В комнату вошла Селина. Без приветствий, без поклона. Чёрный плащ, тёмная сумка через плечо, короткий взгляд на Балдуина, будто просто проверка, жив ли он ещё. — Где больная? — спокойно, но с резким оттенком в голосе. Её провели к Мадлен. Девушка лежала на подушках, бледная, едва дышащая. Селина сняла перчатки и смахнула ткань с раны. — Кто это сделал? — тихо спросила она, но голос прозвучал опасно. — Лекарь при дворце, — вмешалась мать Мадлен. — Он сказал, что рана чистая. — Чистая? — Селина хмыкнула. — С такими швами и грязной иглой? Она бы не дожила до утра. Она достала из сумки нож, спирт и бинты. Резко разрезала шов, гной выступил сразу. Балдуин машинально шагнул ближе, но Селина бросила на него короткий взгляд: — Не мешать. Её движения были точными, быстрыми. Из раны показался крошечный ржавый осколок. Селина достала его, бросила в миску. — Вот и причина. Металл. Если бы остался, пошло бы заражение крови, потом лихорадка. Она обработала всё настоем, наложила новые швы, аккуратные, ровные. Мадлен тихо всхлипнула, Селина едва заметно смягчила голос: — Потерпи, милая. Это боль живая. Мёртвым уже не больно. Когда закончила, в комнате стояла тишина. Она убрала инструменты, вытерла руки. — Наблюдать сутки. Если температура не спадёт, пришлю настой. Если начнётся жар, будем резать заново. Я останусь сегодня в Иерусалиме, у меня завтра операция, если что посылайте гонца. Балдуин всё это время стоял молча. Вид у него был такой, будто он не знает, что сказать, а может, боится сказать хоть слово. Селина повернулась, направляясь к двери. Мать Мадлен благодарила её, кланялась, но Селина кивнула рассеянно. Она выглядела усталой, не от дороги, а от того, что снова оказалась в этом месте. На пороге она почти столкнулась с Балдуином. Он задержал дыхание, аккуратно взяв её за запястье, потом выдавил: — Спасибо. Селина остановилась, не обернулась. — Не мне, — тихо сказала она. — Девочке повезло, что позвали вовремя. И только когда за ней закрылась дверь, он понял, как странно тяжело стало дышать.