Святилище утраченной надежды

Селина проснулась от гомона. За дверью кто-то суетился, слышались приглушённые крики, чьи-то поспешные шаги. Она ещё не до конца осознала, где находится, когда в комнату постучали, громко, отчаянно. — Госпожа! — женский голос дрожал. — Простите, что тревожим… там… рожает одна из гостей! Госпожа в тяжёлом состоянии, просим вашей помощи! Селина моргнула, словно не веря, что это обращено к ней. Роды. Сердце неприятно ёкнуло. Последний раз она принимала роды… в двадцать первом веке. Тогда это было в рамках практики, под руководством её ненавистного, а потом обожаемого преподавателя акушерства. Он заставлял её учиться «на всякий случай», повторяя, что настоящий врач должен быть готов ко всему. Теперь она впервые в жизни мысленно благодарила его за ту жёсткость. Она вскочила, быстро натянула простое платье, которое ей принесли вместо дорожного, «чтобы не жалко было запачкать», и выбежала в коридор. Возле покоев роженицы уже столпились служанки, кто-то крестился, кто-то шептал молитвы. Запах пота, крови и страха стоял в воздухе. Внутри комнаты женщины, стон, хрип, дыхание, переходящее в крик. У изголовья стоял местный лекарь, бледный, с трясущимися руками, не знающий, что делать. «Боже, да у них тут всё на уровне средневековой пыточной…» — мелькнуло у Селины. Она открыла свою сумку, ту самую аптечку, которую таскала везде, как оберег. Там было всё: от чистых тканей и спирта до перевязочных инструментов, настоек, даже небольшой пузырёк обезболивающего. «Слава Богу, хоть что-то цивилизованное есть». Схватки только начались. Она отдала распоряжения, принести горячей воды, простыни, отослать всех лишних. В комнате стало тише. Селина опустилась на колени, взяла женщину за руку и тихо сказала: — Всё хорошо. Ты не одна. Дыши. *** Часы тянулись бесконечно. Семь часов борьбы, между жизнью и смертью. Селина действовала уверенно, почти механически, опираясь на память о тех далёких лекциях и о десятках стерильных процедур, которые когда-то казались рутиной. Здесь же, всё иначе: тьма, свечи, кровь, боль и надежда. Когда ребёнок наконец появился на свет, мир будто выдохнул. Первые крики новорождённого прорезали тишину, и Селина почувствовала, как подступают слёзы. Она перерезала пуповину, проверила дыхание, укутала младенца и передала матери. — Всё. — тихо сказала она. — Всё позади. И мать, и дитя были живы. Позже кто-то шепнул ей, что это жена какого то графа. Селина вышла в коридор. Свет уже заливал галерею. Её платье было залито кровью, на лице отпечатались бессонные часы. В коридоре стояли слуги и гости, притихшие, будто в храме. Она остановилась, вытерла лоб тыльной стороной ладони и сказала тихо, но отчётливо: — Роды закончены. Мать и ребёнок живы. И только теперь поняла, как сильно дрожат у неё руки. *** Балдуин проснулся от женского крика, резкого, пронзительного, словно кто-то режет воздух ножом. Он вскочил на постели, ещё не понимая, где находится, но уже чувствуя тот особенный холод, который всегда накатывает перед бедой. Снаружи суета, шаги, голоса, торопливые шёпоты. Он выглянул в коридор: там уже бегали служанки, кто-то плакал, кто-то выносил тазы с водой. Лоран, комната которого была рядом с его, застегивая наспех рубашку, выглядел растерянным. — Что случилось? — хрипло спросил Балдуин. — Говорят, рожает кто-то из гостей, — ответил Лоран, понизив голос. — Схватки начались ночью. Слова прозвучали просто, но в воздухе стоял страх. Он был густой, липкий, почти ощутимый. Балдуин не знал, почему его это тревожит так сильно. Может, потому что крики женщины, самые беспомощные звуки на свете. Может, потому что в этих стенах всё казалось слишком живым и хрупким одновременно. Он стоял в коридоре вместе с остальными, опершись плечом о стену, слушая, как за закрытой дверью кто-то снова кричит, потом замирает. Время тянулось, как смола. — Семь часов, — пробормотал кто-то из мужчин. — Семь часов, и конца нет. Лоран сидел на подоконнике, глядя в окно, но было видно, что слушает, не дыша. — Знаешь, — тихо сказал он, — я думал, что война, это худшее, что можно услышать. Но это… это хуже. Балдуин кивнул, не отвечая. И вдруг дверь скрипнула. Все подняли головы. На пороге стояла Селина. Она выглядела так, будто только что вышла из поля боя: платье насквозь пропитано кровью, на руках запёкшиеся пятна, волосы выбились, глаза усталые, но странно ясные. На щеках бледность, под глазами тень, а в каждом движении, изнеможение и сила одновременно. Она не сразу заметила, что за ней наблюдают. Просто прошла несколько шагов, выдохнула и сказала, тихо, почти буднично: — Роды окончены. Мать и ребенок живы. После этих слов в коридоре воцарилась гробовая тишина. Балдуин смотрел на неё, не в силах отвести взгляд. Всё, что он видел, кровь. Но это была не та кровь, к которой он привык. Не кровь войны, не кровь вражды. Это была кровь жизни, и от этого зрелища внутри всё перевернулось. Он вдруг понял, что не знает, что чувствует: уважение, ужас или странное, неуместное восхищение. Лоран тихо выдохнул: — Святые небеса… — и, опустив взгляд, добавил почти с благоговением: — Вот это женщина. Балдуин ничего не сказал. Он лишь смотрел, как она уходит по коридору, медленно, как будто тень тянет за собой след крови. Ему хотелось подойти, сказать что-то, хотя бы «отдохни». Но он так и остался стоять, словно прибитый к месту. В тот момент он понял, что никогда больше не сможет смотреть на неё так, как раньше. *** Селина решила поспать всего пару часов, не больше, но этого хватило, чтобы хоть немного вернуть себе человеческий вид. Она вымыла руки, смыла с лица следы крови и усталости, переоделась в чистое платье. Волосы, хоть и небрежно, но уложила, и впервые за сутки позволила себе вдохнуть спокойно. Когда она вошла в зал, где уже накрыли к обеду, разговоры стихли. Потом послышались аплодисменты. Сначала робкие, потом громче, и вот уже весь стол приветствовал её стоя. Селина, смутившись, усмехнулась и покачала головой: — Господа, перестаньте, — сказала она, опускаясь на свободное место. — Я же не дракона убила. — А что, по звукам с утра, вполне мог быть, — усмехнулся кто-то из гостей. — Да, — подхватил Лоран, — если бы драконы рожали, вы бы и с этим справились. Она фыркнула, взяла бокал воды, вина ей, конечно, сейчас не хотелось. — Спасибо, но надеюсь, мне больше не придётся принимать роды ни у драконов, ни у людей. За столом стояла лёгкая, добрая суета: кто-то пытался уговорить её поесть побольше, кто-то благодарил. Рядом сидела молодая женщина, сестра роженицы, и каждые пять минут говорила «спасибо». — Госпожа, — сказала она, — если бы не вы, моя сестра бы… — она запнулась, смахнула слёзы. — Я не забуду этого никогда. Селина мягко коснулась её руки. — Главное, что обе живы, — ответила спокойно. — Всё остальное не имеет значения. Мадлен, сияя, подалась ближе: — Вы просто невероятная, — сказала она с искренним восхищением. — Я не понимаю, как вам удаётся оставаться спокойной. Я бы, наверное, сама потеряла сознание от страха. — Спокойствие приходит с опытом, — усмехнулась Селина. — А страх… никуда не девается, просто учишься с ним договариваться. — Вам стоит преподавать, — сказала Мадлен с блеском в глазах. — Или хотя бы рассказывать свои истории. Вы ходящее вдохновение. Лоран, сидевший через стол, лениво добавил, повернувшись к Балдуину: — Смотрите государь, скоро все женщины в округе будут равняться на неё. — Некоторые и без того уже равняются, — отозвался Балдуин сухо, не поднимая взгляда от бокала. — Это что, ревность? — с интересом протянул Лоран. — Это усталость, — ответил Балдуин. — После такой ночи трудно ревновать кого бы то ни было. Селина, услышав их обмен, бросила короткий, ироничный взгляд в сторону мужчин: — Господа, если хотите поспорить, я могу вас обоих отправить к роженице, посмотрим, кто из вас дольше продержится. За столом раздался общий смех. Обед тянулся приятно, впервые за последние дни без напряжения, без масок. Селина чувствовала лёгкость, усталую, но настоящую. Впервые за долгое время ей хотелось просто сидеть, слушать и не думать о прошлом. Она не видела, как иногда на неё смотрел Балдуин, тихо, исподлобья, будто сам с собой не мог разобраться. А Лоран, конечно, видел всё. Улыбался про себя и пил вино, явно решив, что с этой женщиной скучать ему больше не придётся. *** После всех этих родов Селина наконец почувствовала, что заслужила немного покоя. Солнце уже клонилось к закату, сад дышал тёплой тишиной, пахло влажной землёй и жасмином. Она шла медленно, растягивая удовольствие, наконец-то без воплей, крови и чьих-то стонущих просьб. — Вот, он, рай на земле, — пробормотала она себе под нос, — и ни одного идиота поблизости. Но судьба, как обычно, решила, что покой, не для неё. Позади раздались шаги. Тяжёлые, уверенные, знакомые. Она даже не оборачивалась, и так знала, кто это. — Только не он… — прошипела она, закатив глаза. — Опять ты? — Просто прогуливаюсь, — спокойно ответил Балдуин. — Ага, за мной, как обычно, — хмыкнула Селина. — Тебе, наверное, без моего общества скучно. Он усмехнулся: — После вчерашнего? Сомневаюсь, что кто-то ещё рискнул бы к тебе подойти. Селина фыркнула. — Ну, я же не кусаюсь… хотя, — она прищурилась, повернув к нему голову, — ты-то об этом знаешь лучше всех. Балдуин чуть склонил голову, глядя на повязку у себя на руке. — Я помню. И всё ещё считаю, что ты могла выбрать способ поприличнее. — А я считаю, что ты мог не лезть под руку, — с ленцой отозвалась она. — Впрочем, для тебя это, наверное, подвиг, сунуться под руку вспыльчивой женщины. Он прищурился, но без злости: — Всё ещё злишься? — Нет, — она вздохнула. — Мне уже лень. Знаешь, когда сутки стоишь по колено в крови, даже твои идиотские выходки перестают раздражать. — Приятно знать, что я всё же где-то ниже крови в твоей иерархии, — усмехнулся Балдуин. — Ниже всего, — отрезала Селина, но губы её тронула еле заметная тень улыбки. — Гораздо ниже. Она вздохнула, остановилась, развернулась, глядя на него снизу вверх. — И что, пришёл уточнить, жива ли я или всё ещё хочешь пожаловаться на укушенную руку? — Хотел поговорить, — ответил он спокойно, но в голосе сквозило раздражение. — Без крови, без ножей, как нормальные люди. — Со мной нормальные люди не разговаривают, — парировала Селина. — Они бегут, если хотят жить дольше. Он усмехнулся, сделал шаг ближе: — А я не бегу. — Да я вижу, — буркнула она. — Паразиты тоже живучи. Он приподнял бровь: — Славно, что ты обо мне такого мнения. — Это ещё мягко сказано, — фыркнула она. — Если бы я сейчас могла вызвать святую инквизицию, ты был бы уже в цепях. Он тихо засмеялся: — Да брось. Я просто хотел… И тут она резко подняла руку, прерывая его: — Всё! Хватит! Селина встала прямо, глаза полыхнули, и вдруг громко, чётко, с таким пафосом, что даже листья дрогнули, крикнула: — Изыди, демон! Балдуин оторопел. — Что? Но она уже не слушала. Серьёзно, с расстановкой начала: — Отче наш, иже еси на небесах… да святится имя Твоё… да придёт Царствие Твоё… да исчезнет наконец вот этот назойливый сукин сын… да пусть катиться к черту он… да по тропинке… — Что ты, к чёрту, делаешь? — выдохнул он, совершенно сбитый с толку. — Изгоняю, — отчеканила она. — А что? Ты же не уходишь по-хорошему, придётся по-церковному. Он уже откровенно смеялся, не веря своим ушам: — Селина, ты же… ты же даже не носишь крест! Ты не веришь ни во что, кроме вина и себя! — Вот видишь, — подхватила она, глядя ему в глаза, — значит, если даже я молюсь, ситуация критическая. Так что, демон, сгинь! Балдуин провёл рукой по лицу, с трудом сдерживая смех. — Ты сумасшедшая. — А ты упорный. У нас тупик, выходит. Он сделал шаг вперёд, понизив голос: — Скажи честно, тебе бы не хватало меня, если бы я вот так… взял и исчез? — Да хоть бы ты испарился, — отрезала она. — Я бы даже свечку поставила. Он рассмеялся. — Вот теперь я спокоен. Значит, молитва подействовала, демон внутри тебя всё-таки остался. Селина фыркнула, прошла мимо, специально задев его плечом: — Пошёл к чёрту, святой ты наш. *** А он всё еще догонял её, улыбаясь. Она тяжело выдохнула, снова повернулась к нему, скрестив руки. — Ну что ты хочешь от меня? Или просто решил довести меня до конца, чтобы быть уверенным, что я точно уеду? — Я хотел поговорить, — сказал он спокойно. — Завтра мы, кажется, снова уезжаем в разные стороны. — Разные дороги, лучший подарок судьбы, — усмехнулась Селина. — Можешь поблагодарить Бога, которому ты так упорно молился, чтобы я исчезла. Он смотрел на неё долго, как будто хотел что-то сказать, но не решался. — Не думай, что я молился о твоём исчезновении, — наконец произнёс он. — Скорее… о покое. — Удачи, — ответила она коротко. — Мне кажется, мы оба в этом плохи. Между ними повисло молчание. Издалека доносился смех гостей, где-то звякнула посуда. Всё вокруг будто растворялось, оставаясь только двоих, с этой странной, упрямой тишиной. Селина попыталась отвести взгляд, но он сказал тихо: — Ты ведь не умеешь прощаться, да? — Не вижу смысла. Прощаются с теми, кого хотят забыть. — А ты не хочешь? Она чуть усмехнулась, но в глазах мелькнуло что-то неуловимое, усталость или тоска. — Я просто хочу, чтобы ты перестал появляться тогда, когда я наконец начинаю дышать. Он хотел что-то ответить, но не смог. Только шагнул ближе, и замер. Между ними осталась пара шагов, каких-то два дыхания. Молчание затянулось. Где-то за садом залаяли собаки. Она хотела отойти, но он всё ещё стоял слишком близко. — Балдуин, — произнесла она тихо, будто предупреждая. — Не начинай снова. — Я и не заканчивал, — ответил он. Она хотела отшутиться, но не успела. Он шагнул вперёд, и всё. Сад, запах травы, всё растворилось. Только его ладонь на её затылке, и губы, и этот горький вкус, будто они оба знали, что не имеют права. Поцелуй был не нежным, а почти злым, будто вместо слов, которых давно не хватало. Она первой отстранилась, тяжело дыша, чувствуя, как перехватывает дыхание. — Ты совсем с ума сошёл, — прошептала она. — Так не целуют тех, на ком не собираются жениться. Он замер, и в глазах мелькнуло что-то вроде боли. — Я ещё не женат, — тихо сказал он. — Пока, — ответила она, едва заметно улыбнувшись. — Но это ведь вопрос времени, правда? Он промолчал, но уголки губ дернулись. — Все то ты знаешь, — сказал он, не отводя взгляда. — А ты всё забываешь, — ответила она спокойно. — Как будто можно поцелуем вычеркнуть обещание. И знаешь что… пусть это будет наш прощальный поцелуй. Он молчал. Потом медленно произнёс: — Если бы всё было так просто. Она чуть склонила голову, словно соглашаясь. — Тогда, может, и я бы не сопротивлялась. Но это всё-таки прощание, — добавила она тихо. — Не забудь, скоро тебе предстоит быть другим человеком с другой женщиной. Он на мгновение замер, взгляд потемнел. Она сделала шаг назад, собираясь уйти, но не могла удержаться от последнего слова. — Слушай, — сказала она мягко, почти без тени ехидства. — Я не держу на тебя зла. И даже если ты скоро будешь с другой… — она слегка усмехнулась, — я всё равно желаю тебе всего самого лучшего. Он на мгновение замолчал, будто собирая мысли. Потом протянул руку и осторожно взял её за кисть. — Селина… — сказал он медленно, глядя прямо в её глаза. — Ты умеешь говорить так, что одновременно и больно, и хорошо. Я знаю, что дороги наши расходятся, что скоро мне придётся стать другим человеком для другой женщины, как ты сказала, но в этот момент, стоя здесь с тобой, я понимаю, что невозможно забыть то, что было настоящим, что было… живым. Я не могу ни отнять, ни дать тебе это, но хочу, чтобы ты знала: я ценю тебя так, как редко кто ценит кого-либо. И пусть это звучит горько и странно… я искренне желаю тебе счастья. Она слегка сжала его руку в ответ, чувствуя тепло прикосновения и ту самую нить, что связывала их, даже если дальше они будут идти разными дорогами. — Я знаю, — ответила она тихо. — Пусть всё, что будет дальше, будет хорошим для нас обоих. Он чуть опустил глаза, затем поднял их вновь. Его рука всё ещё держала её, словно пытаясь удержать мгновение. — И я постараюсь быть достойным того, чего ты заслуживаешь, — добавил он, почти про себя, но слышимо для неё. Она медленно отпустила его руку, но не сразу, позволив себе последний короткий контакт. — Не вздумай искать меня, — сказала она наконец. — Я и не собирался. — Конечно, — усмехнулась она, — именно так всё и начинается. Потом повернулась и шагнула прочь. Он остался стоять, глядя ей вслед, чувствуя пустоту от её ухода, но одновременно, какое-то странное, тихое облегчение. И на этот раз прощание было полным, но оставляло место для воспоминаний, для того, что они всегда будут помнить друг о друге, несмотря на неизвестное будущее.