Святилище утраченной надежды

Прошло около месяца с тех пор, как они разъехались в разные стороны. Он в Иерусалим, она в Торон. Селина почти не оглядывалась. Работа не оставляла времени на воспоминания, а может, она просто не хотела в них возвращаться. Её дни текли размеренно, но не спокойно. С самого рассвета она обходила госпиталь, проверяла больных, подолгу задерживалась у конторки с пергаментами, списки, расчёты, заметки, письма. Всё это уже стало частью её дыхания. У неё созрел план, дерзкий и, по местным меркам, почти безумный. Она мечтала открыть нечто вроде учебного дома для лекарей, где девушки и юноши могли бы обучаться врачеванию, уходу, лечению ран и болезней. Она прекрасно знала, сколько сил это потребует: нужно найти учителей, составить программу, построить хоть какую-то структуру. Пока что всё существовало лишь в её записях, но мысль не отпускала. Второй её замысел был ещё более странным для тех, кто её окружал. Селина размышляла, как помочь женщинам, у которых рождаются дети, деньгами, которых и так почти нет, и возможностью выжить. Она думала об этом, глядя на бедных вдов и крестьянок, у которых дети росли без отцов, без еды, без надежды. Иногда в мыслях она называла свою идею “даром за жизнь”, чем-то вроде материнского фонда, пусть пока только на бумаге. Она прекрасно понимала, что в её веке об этом бы говорили иначе, но здесь, в Тороне, где даже упоминание женской грамотности вызывало смешки, это звучало почти как крамола. И всё же она не сдавалась. После той ночи в саду, когда Балдуин впервые за долгое время, позволил себе лишнее, Селина старалась не вспоминать. Не потому что было больно, скорее потому, что это мешало. Письма из Иерусалима приходили редко, и ни одно не было от него. Но в глубине души она знала: они оба решили молчать, и, пожалуй, это было самым честным из решений. Иногда приезжал Лоран, по делам, проездом, иногда просто чтобы навестить. Его появление всегда приносило лёгкость, как свежий ветер в пыльную комнату. Они могли гулять по двору, спорить о лекарствах, смеяться, или же кутить. Иногда ей даже казалось, что жизнь постепенно выравнивается, без острых углов, без тревожных ожиданий, без того взгляда, в котором всегда скрывалось “а что если”. Но ночами, когда она долго не могла уснуть, Селина ловила себя на мысли, что ни одна идея, даже самая смелая, не способна заглушить тишину после чьего-то голоса. **** Зима ещё не пришла, но утренний воздух в Иерусалиме уже пах пылью и холодом. С башен стекали алые полотнища с гербом короля, и под ними дворец казался безжизненно-спокойным, как будто время застыло. Балдуин снова жил привычной жизнью: заседания совета, отчёты казначея, визиты послов. Но теперь в его доме было чуть больше звуков, в соседнем крыле обосновалась Мадлен. Мадлен вела себя безупречно. Она вставала рано, участвовала в утренних молитвах, раздавала милостыню у ворот, сопровождала его на приёмах. Слишком правильно. Слишком гладко. Иногда он ловил себя на том, что любая её фраза, точная, как под запись, и всё же не оставляет следа. Не потому, что в ней не было души, просто его собственная всё ещё где-то блуждала. Возможно, в военных палатах, где ветер пахнет кровью и лекарственными травами. Он стоял у окна, глядя, как закатное солнце ложится на купола Храма. Мадлен вошла тихо, как всегда. — Вы всё ещё смотрите вдаль, — сказала она, приближаясь. Он слегка обернулся. — Привычка, — ответил коротко. Она подошла ближе, мягко, без тени упрёка. — Завтра соберётся совет, — напомнила она. — Все ждут, когда вы назовёте дату. — Дату? — переспросил он, будто не понял. — Нашей помолвки, — ответила просто. Он кивнул, не сказав ни слова. Она улыбнулась чуть устало, но с тем спокойствием, которое бывает у женщин, уже уверенных в своём будущем. Когда она вышла, он остался один. Долго смотрел на дверь, потом снял перчатку, коснулся пальцами губ, будто проверяя, не стёрся ли тот вкус, оставшийся в памяти. Не стёрся. Он сел на край стола, опустил голову. Где-то во дворе звенели шпоры часового, в храме пелись вечерние молитвы. И в этом звуке было всё, долг, покой, и что-то похожее на тоску. Он понимал, что всё идёт как должно. И всё же, когда ветер коснулся лица, ему вдруг вспомнилась Селина, её голос, резкий, дерзкий, живой. Та, что смеялась, когда уставала злиться. «Скоро тебе предстоит быть другим человеком. С другой женщиной.» Она тогда была права. Вот только он никак не мог понять, почему это знание не приносит покоя. *** Дворец жил привычным ритмом. Слуги скользили по залам бесшумно, гвардейцы менялись у ворот, в галереях звенела серебряная посуда и гулко отдавался смех приближённых. Балдуин слушал этот фон так же, как слышат прибой, не вслушиваясь. Каждый день был расписан: утренний совет, приём писем из графств, короткий обед и разговор с Мадлен в саду. Она сидела напротив, сложив руки на коленях, ровная, как на портрете. — Ваше Величество, — говорила она мягко, — я получила письмо от аббата Сен-Лорана. Он благодарит вас за пожертвование на восстановление капеллы. — Хорошо, — кивал он. — Вы можете написать ему ответ от моего имени. Он говорил спокойно, без раздражения, но и без тепла. Мадлен была внимательна, почтительна, и совершенно чужая. Иногда он ловил себя на мысли, что её осторожная речь и ровный голос будто заранее ограждают их обоих от всего личного. Когда она вставала, он автоматически говорил: — Благодарю вас, мадемуазель, за заботу. И она кланялась: — Я лишь делаю то, что должна, Ваше Величество. Так проходили дни, одинаковые, удобные, но мёртвые изнутри. *** Он сидел в своих покоях. На столе, разбросанные письма, бокал вина, полузатушенная свеча. Он перечитывал донесения о поставках из Триполи, но мысли не держались на строчках. Тишина стояла почти гнетущая; где-то внизу часовщик ставил механизм башенных часов, отмеряя удары, похожие на дыхание дворца. Рядом сидела Мадлен, она кажется, что то говорила, но он отвечал ей однотипно. И вдруг, резко, без стука, дверь распахнулась. Воздух словно дрогнул. На пороге стояла Селина. Пыль дороги на плаще, волосы спутаны, глаза усталые, но живые. Она не походила на тех, кто ищет позволения войти. На миг он даже подумал, что ошибся, что видение из прошлого решило явиться слишком внезапно. *** Полгода прошло с тех пор, как она делала последний укол. Селина не ждала, что время пролетит так быстро, дни утонули в делах, в планах, в чернильных записях на полях пергамента. Она не особенно хотела ехать, не потому, что боялась, а потому что не любила возвращаться туда, где что-то уже оставила. Но обещание есть обещание. А она, как известно, держала слово. Кроме того, болезнь Балдуина, вещь коварная. Даже если кожа чистая, кто знает, не прячется ли проказа глубже? Он, конечно, не писал, о здоровье мужчины, тем более короли, не докладывают. Так что Селина, вздохнув, собрала свои флаконы, несколько свежих препаратов и отправилась в Иерусалим. Город встретил привычным гулом: лавочники спорили, дети гоняли кур, жар ползал по камням, как змея. У дворца стража её, конечно, узнала. Пропустили без лишних расспросов. Ностальгия ударила неожиданно, запах известки, шорох песка под сапогами, тишина коридоров. Она помнила, где его покои, помнила слишком хорошо. Распахнула дверь. Балдуин сидел у окна, за большим дубовым столом, а рядом Мадлен, тонкая, с приглаженными волосами, в светлом платье. Они что-то обсуждали, он слегка наклонился к ней, но, услышав звук двери, оба подняли головы. — Госпожа Селина? — Мадлен первой узнала её. Удивление мелькнуло на лице девушки, но не холод, скорее тёплое, искреннее восхищение. Она почтительно улыбнулась: — Я так рада вас видеть. Вы настоящая легенда. Селина чуть кивнула, сдержанно. — Надеюсь, легенда не слишком опоздала. Мадлен смутилась и, поблагодарив короля за беседу, вышла. Они остались вдвоём. *** Молчание повисло между ними, тяжёлое, как летом воздух перед грозой. — Не думал, что ты приедешь, — сказал он наконец. — После всего… — Я обещала, — ответила она спокойно. — К тому же болезнь твоя, не та вещь, на которую стоит махнуть рукой. Даже если кажется, что всё прошло. Она открыла сумку, достала свёрток с ампулами, стекло звякнуло. — Так что раздевайся. Он моргнул. — Прости? — Раздевайся, — повторила она уже с улыбкой. — Давненько не говорила эту фразу. Уже успела соскучиться. Он усмехнулся, покачав головой, но подчинился. Селина внимательно осмотрела кожу, не стесняясь, словно не замечала, как он под её пальцами чуть напрягается. — Новых воспалений нет, — сказала она. — Но мне не нравится вот это. Она показала на легкие красноватые пятна. — Неопасно, но держать под наблюдением надо. Она сделала укол, привычным движением, словно за эти месяцы не было ни расставания, ни поцелуя, ни молчания. — Готово. Первую дозу ввела. Ещё около недели - полторы, и можно будет спокойно дышать. Он кивнул, но не спешил её отпускать. — Может, останешься? Хоть немного посидишь. — Балдуин, — хмыкнула она, — ты что, опять превратился в философа-меланхолика, которому не с кем поговорить? — Возможно, — усмехнулся он. — Ты же сама говорила, что у меня не хватает язвительности в характере. — И ты решил восполнить её в моём отсутствии? — приподняла бровь она. — Сомнительное достижение. Он чуть наклонился вперёд. — Кстати, ты ведь обещала искать себе мужа. Как успехи? — Ты с каких пор язвишь, а? Это ведь моя привилегия. — Она усмехнулась. — Я замужем за Тороном. Мой брачный контракт, это крепость, а приданое, головная боль. — Счастливый город. — Безусловно. И единственный мужчина, с которым я теперь связана, Иисус Христос Всемогущий. Так что, пожалуй, мужчин с меня пока хватит. Она прищурилась. — Хотя письма от поклонников приходят. Женщина всегда находится в стадии выбора. Он улыбнулся краешком губ. — А мне-то казалось, ты давным-давно всё решила. — Я редко делаю вид, что решила, — парировала она. — А вот ты… когда у вас с мадемуазель Мадлен свадьба? Не забудь пригласить. Я обижусь. — Мы… — он запнулся. — Дата пока не назначена. *** — Кстати, — сказала Селина, убирая использованный шприц и небрежно протирая руки полотенцем. — Раз уж у вас с Мадлен всё идёт к венчанию… Он поднял взгляд, чуть настороженный: — И что? — Я бы рекомендовала, — начала она совершенно серьёзным голосом, — перед первой брачной ночью поставить у кровати икону. Он моргнул. — Прости?.. — Ну а что, — она пожала плечами, как будто говорила о самой обычной медицинской процедуре. — Молитесь, просите благословения. Вдруг Господь решит, что милосердие к вам ещё уместно. Всё-таки мало ли… болезнь передаётся разными путями. — Что? — он чуть не поперхнулся воздухом. — Селина! Она с трудом сдержала улыбку. — А что я такого сказала? Медицинский факт. Я, конечно, не уверена, передаётся ли она, скажем… через семя, — она сделала паузу, с любопытством наблюдая, как у него дернулся висок, — но, знаешь ли, проверять я бы не советовала. Особенно на пятнадцатилетней девочке. — Господи… — он прикрыл лицо ладонью. — Ты невыносима. — О нет, — она рассмеялась тихо, с тем ленивым, бархатным смехом, от которого у него почему-то зачесалось где-то под рёбрами. — Я просто забочусь о ближнем своём. Разве это грех? — Забота у тебя… своеобразная. — Я врач, — сказала она с притворной серьёзностью, — я обязана предупредить о возможных последствиях. — А икона… ну, пусть стоит. Глядишь, поможет. — Или хотя бы смягчит удар, если Господу вздумается гневаться. Он перевёл взгляд на неё, чуть прищурившись. — И как я должен объяснить это Мадлен? — Скажи, что это предписание врача, — усмехнулась она. — Молодая жена тебе поверит. — А если нет, поставь икону и за меня тоже помолись. Чтобы я больше не видела глупых мужчин в своей жизни. Он откинулся в кресле, подавляя усмешку. — Ты умеешь испортить даже самую безобидную тему. Она же рассмеялась первой, искренне, звонко, так, как смеялась только рядом с ним. Потом вновь перешла к делу: — Всё-таки сними рубаху ещё раз. Намажем вот эти пятна мазью. Кто знает, вдруг кто-то из вас чахоткой болеет. *** Он послушно сделал, что велено. Он сидел, всё ещё с трудом переваривая её предыдущие слова об иконе, когда она, как ни в чём не бывало, добавила: — А ты, выходит, не знал? — Что? — он чуть нахмурился. — Что после венчания, особенно у таких, как вы, в первую очередь ждут не молитв, а наследников. — Она сказала это спокойно, почти буднично, но в глазах мелькнул насмешливый огонёк. Он не сразу нашёлся, что ответить. — Я… действительно об этом не думал. — Конечно, — протянула она, — кто ж о таком думает, пока не напомнят. Она скрестила руки на груди, глядя на него с видом врача, читающего пациенту лекцию. — Ну так вот, если вдруг ты не в курсе, как это происходит… Она подошла ближе, будто собиралась объяснить схему на пальцах, и с самым серьёзным лицом продолжила: — Женщина и мужчина ложатся рядом. Снимают одежду, ну в целом можно и в ней. Мужчина достаёт свой… — Селина! — перебил он, подскочив, будто её слова были кипятком. Она рассмеялась, звонко, откровенно, до слёз. — Боже, Балдуин, ты бы видел своё лицо! Как будто я тебе приговор читаю. Он отвернулся, не зная, куда деть руки. — Ты невыносима. — Нет, я просто честна, — сквозь смех ответила она. — И между прочим, если ты собираешься жениться, тебе стоило бы хотя бы знать, откуда берутся дети. А то вдруг придёт твоя юная супруга и спросит, что делать дальше, ты ведь и объяснить не сможешь. — Хватит! — он всё ещё держался из последних сил, но уголки губ уже дрогнули. — Ну ладно, ладно, — сдалась она, вытирая уголки глаз. — Не серчай, ваше величество. Просто ты так серьёзен, что иногда хочется проверить, жива ли в тебе хоть капля человеческого смущения. — Проверила, — буркнул он, не глядя на неё. — Довольно? — Более чем, — сказала она мягко, уже без насмешки. — Мне даже легче стало: значит, не вся твоя душа окаменела. *** Он всё ещё краснел, как мальчишка, а она, видя это, не удержалась от новой подколки: — Ну не волнуйся так, — протянула она, притворно заботливо. — Если уж ты так робеешь при мысли о брачной ночи, я могу… — она сделала паузу, будто обдумывала, и закончила с непоколебимым серьёзом: — …дать пару практических уроков. В образовательных целях, разумеется. Он моргнул, не веря, что услышал. — Ты… — он даже не нашёл подходящего слова. — Ты безумна. — Медицинская практика, — невозмутимо пожала плечами. — У нас, знаешь ли, без практики и знаний не закрепляются. Теперь уже он усмехнулся, покачав головой. — Осторожнее, Селина, а то люди подумают, что ты рвёшься стать моей наставницей и в этом деле. — Ну если тебя это пугает, значит, ты бы и правда нуждался в наставнице, — парировала она. Он вскинул бровь: — А ты уверена, что справишься с таким учеником? — А ты уверен, что потянешь программу? — отрезала она с лукавой улыбкой. Они переглянулись, и впервые за долгое время между ними промелькнул тот самый смешок, лёгкий, настоящий, не завуалированный усталостью или долгом. Она откинулась на спинку стула, чуть прищурившись: — Видишь? Уже прогресс. Ещё пару уроков, и ты перестанешь краснеть при слове брачная ночь. — Тебе бы при дворе преподавать, — сказал он, чуть тише, уже без насмешки. — Ни один священник не смог бы так быстро сойти с ума. — Кстати на счет священников, — мягко ответила она. — Был у меня один случай.. Он перебил ее, как всегда, не зная, злиться или смеяться. — Ты неисправима, Селина. — А ты слишком серьёзен для живого человека, Балдуин. Может, это и есть твоя настоящая болезнь. — Тебе бы следовало стыдиться таких разговоров. — Мне? — она хмыкнула. — У тебя невеста, а смущаешься, как послушник на исповеди. Все таки подумай на счет практических уроков. Он посмотрел на неё, уже не обиженно, а с тем самым опасным прищуром. — А тебе, вдова, разве пристало предлагать уроки? — тихо сказал он. — Ведь с мужем у тебя вроде ничего и не могло быть, Онфруа слишком стар для тебя, да и брак был фиктивный. — Мало ли где я могла нагулять, — ответила она с иронией, чуть прищурившись. Он слегка прищурился, улыбка стала шире, но в глазах всё так же был лёгкий вызов: — Может быть, — ответил он спокойно. — Но я в это не верю. — Ладно, государь, — сказала она, смеясь, — не искушай меня. Он чуть усмехнулся, впервые. — Уж больно уверенно ты говоришь, будто слишком много знаешь. — Может, знаю, — ответила она и, помедлив, добавила: — А может, просто вру. Он сделал шаг к ней, и теперь они стояли почти вплотную. — Думаю, второе, — произнёс он. — Думаешь? — рассмеялась она, — Тогда держись подальше, а то заразишься святостью. *** — Может, партию в шахматы? — предложил он. — Пожалуй, вспомним былое, — согласилась она, и села напротив. Балдуин сидел за шахматной доской, наклонившись вперёд, пальцы постукивали по краю стола. Перед ним, белые фигуры, за которыми, как и всегда, сидела Селина. — Белыми как всегда ты? — с нарочитой усталостью спросил он. — Конечно. Белые символизируют свет, надежду и разум. Всё, чего тебе не хватает, — лениво протянула она, поправляя пешку. — Ага, особенно разум, — буркнул он, делая первый ход. — Твой “разум” в последний раз начался с коня на край доски. — И всё равно я тебя обыграла. Она улыбнулась, спокойно, уверенно, будто знала, что всё повторится. Балдуин внимательно следил за доской, но краем глаза замечал, как её пальцы легко касаются фигур, как волосы чуть падают на щёку, и каждый раз, когда она поднимала взгляд, у него будто пересыхало во рту. Ходы скользили по доске, как дыхание. Он больше смотрел на неё, чем на фигуры. Она, сосредоточенно, уверенно, без суеты. — Пешка на е4, — сказала она. — Пешка на d5. — Беру. — Конь f6. — Пешка f3, — протянула она, — я же говорила, у меня стратегия. — Это не стратегия, это наглость. Селина усмехнулась. — Зато работает. Прошло несколько минут. Щёлканье фигур и лёгкое дыхание тишины. Балдуин напрягся, пытаясь просчитать её манёвр, но Селина, как обычно, вела игру так, будто просто разговаривала. Балдуин уже чувствовал вкус победы. Его ладья и ферзь выстроились так, что Селина почти не имела ходов, а король был буквально загнан в угол. Он сдержанно улыбнулся, слегка нахмурив брови: — Ну что, кажется, на этот раз выиграю я. Селина склонила голову, слегка ухмыльнулась, её пальцы сжали фигуру ферзя, и она медленно произнесла: — Балдуин… а ты знаешь, как выглядят твои мысли, когда ты смотришь на меня? Он замер. Голова почти кругом, он пытался сосредоточиться на доске, но фраза вызвала у него цепочку непрошеных образов, смешанных с воспоминаниями о прошлой встрече. Его взгляд слегка померк, ладони на руках слегка дрожали. — Что? — пробормотал он, пытаясь вернуть контроль. Они смотрели друг другу в глаза. Селина, не прерывая лёгкой улыбки, ловко провела рукой по доске: — Пешка на h7… И внезапно его король сам оказался в ловушке. Он опешил, растерянно посмотрел на доску, потом на неё, и его губы слегка приоткрылись. — Шах и Мат, — спокойно ответила Селина, откидываясь на спинку стула. — Я всего лишь немного отвлекла твоё внимание, чтобы король оказался в ловушке. Балдуин вздохнул: — Ты выиграла. Она улыбнулась, словно это было величайшее достижение в её жизни: — За мои актерские таланты, — сказала она, делая театральный жест рукой, — полагаются овации… и букеты цветов. Он прищурился: — Какие цветы? Селина слегка наклонила голову, задумалась и тихо ответила: — Лилии. Он нахмурился: — Почему именно лилии? Она улыбнулась, почти шепотом, словно пересказывала что-то, что кто-то когда-то доверил ей: — Один близкий человек, мне как то сказал, что в «языке цветов» лилии дарили тем, кого нельзя было любить. Их оставляли на пороге, как признание, за которое могли осудить. Они значили: «Я принадлежу тебе душой, хоть тело принадлежит другому». Когда тебе дарят лилии, значит, тебя уже давно любят, тихо, почти болезненно. Их дарят не ради впечатления, а ради признания, которое нельзя произнести. И пожалуй, мне помимо всей этой романтики, нравится их запах и вид. Но только белые. Балдуин молча слушал, а потом кивнул, словно пытался запомнить каждое слово, каждую интонацию. Ему казалось, что он услышал что-то, что навсегда останется внутри. — Я запомню это, — сказал он наконец, тихо, но с тяжестью в голосе. Селина просто улыбнулась, довольная, что слова улетели туда, куда нужно. *** Он посмотрел на неё, почти с улыбкой, почти с раздражением, но без злобы. — Селина, а все таки, ты когда нибудь будешь играть честно? Селина пожала плечами. — У меня есть привычка выигрывать, Балдуин. И это касается не только шахмат. — А еще ты недооцениваешь королеву, — Селина откинулась на спинку кресла. — Скорее ты переоцениваешь себя, — ответил он. — Нет, — поправила она. — Я просто знаю, как двигаться, чтобы король остался без защиты. Она улыбнулась лукаво, почти вызывающе. Балдуин покачал головой, но улыбнулся в ответ. — Знаешь, иногда я думаю, ты подглядываешь в мои ходы. — Неправда, — отозвалась Селина. — Я просто читаю тебя. — И что же ты там видишь? — Что ты всё ещё ненавидишь проигрывать. Даже мне. Он на секунду задержал на ней взгляд, чуть дольше, чем следовало. — Особенно тебе, — тихо сказал он. — Завтра утром следующий укол. Я остановлюсь в своём доме, недалеко от госпиталя. Если будут побочки, пришли посыльного, — ответила она. Она поднялась, застегнула плащ, и в её движении было что-то странное, лёгкость, за которой пряталась усталость. — Увидимся, Ваше Величество. Он не удержался: — Селина… Она обернулась. — Что? — Рад, что ты вернулась. — А я, что ты ещё жив, — ответила она просто. И ушла, оставив после себя запах дороги и лекарственных трав.