Святилище утраченной надежды

Селина проснулась поздно, солнце уже вломилось в комнату, напомнив, что день давно начался. Она села на кровати, потянулась и с блаженным вздохом потянулась к кубку вина, оставшемуся со вчерашнего вечера. — За здоровье короля, — пробормотала она, делая глоток, — и за терпение его доктора. Переодевшись, накинула лёгкий плащ и направилась во дворец. Конь бодро стучал копытами по камню, а ветер приятно трепал волосы, редкое утро, когда никто не орал, не умирал и не требовал отчётов. В коридорах дворца она почти врезалась в Сибиллу. — госпожа Селина! — та улыбнулась, немного смущённо. — госпожа Сибилла, — в тон ответила Селина, — всё ещё без скандалов, вижу? — Пока что, — хихикнула та. — Хотя слухи о моём романе явно живее, чем я сама. — Ну, — усмехнулась Селина, — если о вас не шепчутся, значит, вы давно умерли. Обе рассмеялись, и, пожелав друг другу терпения, Селина пошла дальше. *** Селина вошла, как будто это её собственные покои. Балдуин сидел в кресле у окна, рядом Мадлен, с тонкой чашкой. Увидев Селину, Мадлен почти машинально поднялась, а Селина, не останавливаясь, произнесла: — Ах, какое очаровательное утро для свиданий с королём и его юной невестой. — Она бросила взгляд на чай. — Надеюсь, это не мой любимый сорт? А то я бы приревновала. Мадлен слегка покраснела. Балдуин, не успев скрыть лёгкую улыбку, только откинулся в кресле. — Пей свой чай, Мадлен, — сказал он. — И не слушай её. — О, так меня уже заранее цензурят? — фыркнула Селина. — Что ж, королю положено защищать честь своей невесты. Особенно от старых ведьм. — Ты не стара, — заметил Балдуин. — Ведьмы живут дольше приличных людей. Селина улыбнулась так, как улыбаются женщины, которым сказали ровно то, что они хотели услышать. — Вот теперь я вижу, что болезнь тебе не помешала развить чувство дипломатии. Мадлен поднялась. Её голос прозвучал чуть холоднее, чем требовалось: — Я, пожалуй, оставлю вас. — Конечно, дитя. — Селина поклонилась ей с подчеркнутой вежливостью. — Уверяю, я не оставлю на его теле ничего, кроме следов благочестивого осмотра. Мадлен ушла, хлопнула дверь. Селина медленно подошла к Балдуину. — Раздевайся. — Опять? — приподнял он бровь. — Ты уверена, что проверяешь воспаления, а не собираешь коллекцию воспоминаний для старости? — А кто сказал, что не совмещаю? — ответила она, склонившись к нему, снимая перчатки. — Иногда мне кажется, что твоя кожа лечит мои руки лучше любого эликсира. — И что скажешь теперь? — усмехнулся он, распахивая рубаху. — Болезнь отступает или тебе просто нравится смотреть, как я слабею? — Возможно, и то, и другое. — Она провела пальцами по его плечу, чуть дольше, чем следовало. — Вдруг я просто любуюсь телом святого мученика. Он тихо усмехнулся. — Любоваться грех. — Тогда считай, я уже в аду, — сказала она, осматривая шею. — Впрочем, там, по слухам, теплее, чем в твоём дворце. — И всё же ты приходишь. — Потому что у тебя редкое заболевание, — она приподняла взгляд, — которое заставляет женщину возвращаться. Он хмыкнул, наблюдая за её руками. — Ты слишком резка, Селина. Даже для тех, кто тебе обязан жизнью. — А ты слишком красив, чтобы быть больным, — ответила она, едва касаясь его кожи. — Это раздражает. Не будет тебе за такое спасения. — А если я и не хочу спасения? Селина тихо рассмеялась: — Тогда ты умрёшь счастливым, мой король. *** Селина выпрямилась, и сказала с ленивой усмешкой: — Знаешь, Мадлен сегодня смотрела на меня так, будто я пришла тебя соблазнить прямо на её глазах. — У неё богатое воображение. — Возможно. Но если я однажды отравлюсь вином, которое ты мне предложишь, первые подозрения падут на вас двоих. Он ответил спокойно, с суховатым юмором: — Тогда я сам выпью первую чашу. Селина наклонилась чуть ближе и прошептала: — Нет уж. Если я умру раньше тебя, я приду к тебе призраком. Каждую ночь. Буду являться в твои сны и показывать тебе неприличные сцены… и такие непристойности, что ты перестанешь различать, где грех, а где спасение. Балдуин посмотрел на неё долгим, почти тяжёлым взглядом, без улыбки, без слов. Только уголок губ дрогнул, будто он хотел усмехнуться, но не смог. — Тогда, — сказал он тихо, — я буду ждать твоей смерти с некоторым нетерпением. Селина рассмеялась тихо, звонко. — Осторожней. Такие слова могут стать пророчеством. *** Селина достала шприц. Движения точные, уверенные, даже хищные. Балдуин наблюдал, как она работает, и на секунду у него возникла мысль: этой женщине опасно доверять, но ещё опаснее не доверять. — Руку, — сказала она коротко. Он подал, не отрывая взгляда. — Каждый раз, когда ты достаёшь эти вещи, у меня ощущение, будто я в руках палача. — Разве я похожа на палача? — её голос скользнул почти бархатно. — На того, кто получает удовольствие от чужой боли, да. Селина усмехнулась. — Тогда тебе льстит моё внимание, государь. Он замолчал. Игла вошла в кожу легко, но взгляд её был куда острее. — Расслабься, — произнесла она, — иначе от напряжения останется след. — Мне трудно расслабляться, когда женщина с твоим характером держит в руках иглу. — А я думала, ты не из пугливых, — она вытерла место укола и, не глядя на него, добавила: — Или ты боишься не иглы, а того, кто её держит? Он ответил чуть ниже, чем обычно, почти хрипло: — От тебя можно ждать чего угодно. — Только удовольствия, — парировала она мгновенно. Он едва заметно кашлянул, будто хотел скрыть улыбку. — Удовольствие, не часть лечения, — сказал он. — Пока нет, — ответила Селина и встала. Она начала аккуратно убирать инструменты, стекло позвякивало, в воздухе стоял запах спирта и вина с её дыханием. Балдуин следил за тем, как она двигается, спокойно, чуть медленно, будто специально. — Слишком долго смотришь, — сказала она, не оборачиваясь. — Ещё решу, что тебе всё же нравится, как я работаю. — Я просто наблюдаю за процессом. — Наблюдать можно и с вожделением, — бросила она через плечо. Он перевёл дыхание, явно сдерживаясь, и произнёс: — Ты неисправима. — А ты неисцелен, — ответила Селина, поворачиваясь к нему с лёгкой ухмылкой. — Так что нам придётся терпеть друг друга дольше, чем ты думал. Она подошла ближе, положила ладонь ему на плечо, словно проверяя пульс, но держала чуть дольше, чем нужно. — Всё, можешь одеваться, святой страдалец. — Ты точно лекарь? — спросил он с лёгким смешком. — Иногда, — ответила она, — но сегодня, кажется, я просто женщина, которая знает, что делает с мужчинами. *** Когда за ней закрылась дверь, в комнате стало как-то тише. Слишком. Балдуин вздохнул, провёл рукой по лицу, будто хотел стереть с себя ту улыбку, которая почему-то сама прилипла во время её присутствия. — Ведьма, — выдохнул он почти с усмешкой. И только тогда он понял, впервые за долгое время в его покоях пахнет не ладаном и лекарствами. Пахнет женщиной. *** Селина уже успела обойти десяток коек, проверить повязки и в очередной раз выругаться на то, что какой-нибудь идиот перепутал настойки. — Это не для питья, это раны жечь, осёл! — крикнула она через зал, и пациенты, как обычно, хихикнули: крики Селины, были частью их распорядка. Дальше всё шло по расписанию: перевязки, уколы, наставления. Она двигалась между рядами больных, кто-то стонал, кто-то дремал, кто-то рассказывал ей вчерашние сны, веря, что это как-то поможет. Иногда она слушала. Иногда просто кивала, времени не было. К обеду она уже вся пахла спиртом, потом и железом. Рука, которой держала скальпель, дрожала, но она привыкла к этой дрожи. — Если бы я получала серебряный за каждый раз, когда спасла идиота от гангрены, — пробормотала она, — жила бы сейчас не в Тороне, а во дворце рядом с Балдуином. Причем вместо него. Мысль заставила её усмехнуться. К обеду привезли нового раненого, крестьянина, которого конь лягнул копытом под рёбра. Двое санитаров внесли его на носилках, а за ними, как обычно, толпились зеваки. Селина велела всех разогнать. Она сама распорола рубаху, оглядела синие полосы под кожей. Мужчина дышал сипло, губы серые. — Похоже, рёбра, — сказала тихо, — но нужно убедиться. Она взяла скальпель. Сестра, стоявшая рядом, побледнела, но Селина уже действовала уверенно. Сделала небольшой разрез, ввела щуп, воздух зашипел, подтверждая подозрение: пробито лёгкое. — Быстро! Трубку и воск! — приказала она. Сестра подала ей катетер, кусок тонкой полой трубки. Селина ловко ввела её в прокол, дала воздуху выйти и залила края воском, чтобы не подсасывало обратно. Мужчина закашлялся, но уже через минуту дыхание стало ровнее. — Жить будет, — коротко сказала она, вытирая лоб рукавом. Потом она долго сидела на лавке у окна, глядя, как солнечный луч скользит по полу, и думала, как всё это быстро снова стало для неё привычным, кровь, стоны, запах железа. К вечеру она сделала обход, дала распоряжения на ночь и только тогда позволила себе вздохнуть. *** Дом встретил её тишиной и слабым запахом дыма из камина. Селина захлопнула за собой дверь, поставила корзину с инструментами и почти повалилась на ближайший стул. С утра Балдуин, потом госпиталь, кровь, раненые, жара… Хотелось только одного, чтобы весь этот Иерусалим провалился хоть в пустыню, хоть в море. И тут, как вишенка на торте, она замечает на диване вытянувшееся тело. Лоран. В сапогах, с бокалом вина, расслабленный, словно сам хозяин. — Ты, я смотрю, уже совсем как дома, — протянула она, снимая перчатки. — Или я что-то пропустила, и теперь ты здесь живёшь? — Я ждал, — лениво ответил он, не вставая. — Проверить, не умерла ли ты после своих “пациентов”. — Проверить? — Селина прыснула. — Ага, вижу, прям переживаешь. Вино-то моё, кстати. Он пожал плечами. — Ты всё равно не пьёшь. — Ошибаешься, — сказала она с подозрительным блеском в глазах. — Раз уж ты явился, предлагаю по-честному, бухнём. Лоран приподнялся. — Это официальное приглашение? — Почти военное. Жди тут. Она ушла на кухню, вернулась со старой бутылкой, которую когда-то называла «лекарством от совести». Достала две кружки, налила. — За что пьём? — спросил он. — За меня конечно, — ответила она, стукнув кружкой. Первые две порции ушли легко. На третьей она уже начала смеяться, уткнувшись лбом в стол. — Знаешь, Лоран… вот я тебе скажу, если бы кто-то неделю назад сказал, что я буду пить в Иерусалиме со священником, я бы ему в глаз дала. — Я не священник, — пробормотал он. — А вот и нет, — указала она пальцем. — У тебя выражение лица, как у тех, кто исповедует, только без креста. — И без терпения, — добавил он. — Вот и славно! — рассмеялась Селина и вдруг громко, отчаянно, почти с надрывом затянула: — Только ауууу… рюмка водки на столе… Лоран вздрогнул. — Что это за молитва такая? — Это… песня моей молодости! — заявила она торжественно, поднимая кружку. — Слушай, ты должен подпевать! — Я не знаю слов! — Импровизируй! Там про любовь и страдания, тебе близко по теме! Она встала, закружилась, подхватывая подол юбки, кружка плескала по рукам. Лоран, сперва сопротивляясь, потом сдался, схватил её за руку, и они начали танцевать, без музыки, без ритма, просто раскачиваясь, смеясь, натыкаясь на стол. — Осторожно, мои инструменты! — вскрикнула она. — Они переживут! — ответил он и едва не упал. Они смеялись как дети. Селина что-то бормотала про «Лепса, великого философа современности», потом споткнулась о собственный плащ, и они оба рухнули на диван. Молчание. Потом она хрипло сказала, глядя в потолок: — Если кто-то сейчас войдёт, решит, что у нас тут оргия. Но без остальных людей. — Тогда, — пробормотал он, — мне стоит хотя бы притвориться, что я в состоянии стоять. — Бесполезно, — хмыкнула Селина, — ты уже выглядишь как упавшая статуя. — А ты, как грешница с дипломом лекаря. — Это, между прочим, звучит как титул, — усмехнулась она, закрывая глаза. — Селина, грешница с дипломом. Почти благородно. Вино, жара, усталость и алкоголь слились в одну вязкую дрему. Они уснули, не дойдя до постелей, в позе двух вымотанных, но живых людей, которые хоть на миг позволили себе быть просто людьми. *** Солнце даже не успело подняться как следует, а Селина уже проклинала всё живое. Голова гудела, будто в ней маршировали сарацины, язык прилип к нёбу, и каждая клетка тела вопила о предательстве. Она приподнялась, увидела на полу валяющуюся пустую бутылку и сапог Лорана. — Чудесно, — пробормотала. — Ещё бы верблюда в постели не хватало для полного счастья. Вино? Нет. Воды? Нет. Но у неё был старый, проверенный способ, который ей когда-то подсказала бабушка: если пьёшь, то утром лечись тем же. Она сделала глоток. Потом второй. После третьего мир заиграл красками, и ей показалось, что жить, может быть, всё-таки стоит. — По коням, — выдохнула она, отмахиваясь от света. Лошадь встретила хозяйку с таким выражением, будто хотела сказать: ты опять. Селина кое-как залезла в седло, но села идеально, тело помнило, что делать. Дорога до дворца прошла как в тумане, с одной мыслью: главное не блевануть у ворот. Перед дверью покоев Балдуина она остановилась, вдохнула, сжала челюсти. — Всё. Я профессионал. Я трезва. Я чиста как слеза младенца. — И добавила себе под нос: — Младенца, которого выкупали в спирту. Открыла дверь. *** Балдуин сидел один, за столом, писал что-то пером. Селина вошла тихо, почти чинно, стараясь не дышать. — Доброе утро, — сказала она сдержанно, губами едва шевеля. Он поднял голову. — Вы сегодня… необычайно молчалива, леди Селина. — Просто… медитирую, — выдохнула она, избегая его взгляда. Подошла, достала шприц, приготовила иглу. Руки чуть дрожали, но она действовала отточенно, даже если бы была без глаза и одной ноги, всё равно бы попала. — Не будем сегодня раздеваться, — пробормотала она. — Я уже всё помню, где что у вас. — Очень профессионально, — усмехнулся он. — Даже подозрительно. Она колола, прищурившись, стараясь держать дыхание. Селина уже собиралась улизнуть, но едва сделала шаг к двери, как за спиной раздалось спокойное, но с опасным оттенком: — Селина… подойди-ка поближе. Она застыла. — Зачем? Мне идти пора. У меня дела, пациенты… гной, кровь, прелести жизни, вы же знаете. — Подойди, — повторил он чуть мягче, но уже не просил, приказывал. Она повернулась, сделала два шага, и в следующее мгновение он, будто специально, перехватил её за запястье, резко потянул к себе. Она, не успев удержаться, рухнула прямо к нему, почти на колени. — Балдуин! — возмутилась она, стараясь не раскрывать рот. — Отпусти, я тороплюсь. Он не отпустил. Глядел прямо в глаза, и уголок его губ чуть дрогнул. — Что-то ты сегодня странная. Необычайно молчаливая, подозрительно уклончивая… и пахнешь, как бродяга возле трактира. Что ты пила? Селина моргнула. — Это… настойка, — поспешно ответила. — Для дезинфекции. Внутренней. Он приподнял бровь. — Внутренней? — Да, ну… чтобы не заразиться, знаешь… от пациентов. Через дыхание. Балдуин чуть наклонился ближе, глядя на неё с лёгкой усмешкой. — Интересный метод. И сколько “настойки” вы приняли сегодня утром, чтобы не заразиться? Селина моргнула, выдохнула сквозь зубы: — А я не скажу. Он прищурился. — Что ты делала ночью, а? — Я… отдыхала, — выдохнула она, стараясь не дышать прямо в лицо. — Отдыхала, — повторил он, глядя с видом прокурора. — С кем? — С одним мужчиной, — ответила она с невозмутимым видом, — очень приятной наружности, кстати. — Правда? — тихо спросил он, наклоняя голову ближе. Она выдержала его взгляд, хотя в голове всё плавало. — Да. Мы чудесно провели вечер. Пили, танцевали… он выл, как собака, пока слуги его не уложили спать. — Она прикрыла рот ладонью, не выдержала и прыснула смехом. Балдуин поднял брови. — Выли? — Ну… он. Я подпевала. Немного, — с невинным видом пояснила она, еле сдерживая хихиканье. Он смотрел на неё, будто не знал, смеяться или отчитывать. — Селина, ты не меняешься. — Да брось, — фыркнула она, пытаясь подняться, но он всё ещё держал её за руку. — Не будь таким строгим. Ты мне не муж, чтобы читать мораль. Он чуть сильнее сжал её запястье. — И слава богу, — пробормотал он, — иначе ты довела бы меня до могилы за неделю. — Тогда тебе повезло, — ответила она, приподнимаясь. — Я ведь всё равно собираюсь сделать это, только… профессионально. Он не сразу понял, потом усмехнулся. — Сделать укол? — Разумеется, — сказала она с притворной невинностью и, наконец, выскользнула из его рук. — Или, если хочешь, ещё одну “настойку” от моей заразности. Она направилась к двери, бросив через плечо: — И, между прочим, если я завтра опять приду с посторонним запахом, знай, я отлично погуляла. *** Балдуин поднял взгляд от бумаг, и заметил на краю стола тонкий платок. Он нахмурился. — Что за… Аккуратно взял ткань пальцами, лёгкая, пахнущая вином, травами и… ею. Селиной. Боже, он даже не сразу понял, как смешались запахи, лекарственных настоек и чего-то неуловимого, женского, живого. Он тихо выдохнул и поймал себя на том, что… да, он действительно поднёс платок к лицу. — Совсем рехнулся, — пробормотал он. — Король, чёрт побери, а веду себя как мальчишка. Шаги за дверью, и Балдуин резко спрятал платок под бумаги, потом, на всякий случай, запихнул его под стол. Если Мадлен это увидит, конец. Он уже слышал в воображении её тонкий голосок: «Чей это платок, государь?» Нет, уж лучше пусть думает, что он пьёт кровь младенцев, чем нюхает женские вещи. *** Балдуин уже почти закончил запись, когда дверь приотворилась, и в покои вошла Мадлен. Она нахмурилась, едва переступив порог. — Здесь… странно пахнет, — сказала она, принюхиваясь. — Что это? Балдуин поднял взгляд от бумаги, сделал вид, что ничего необычного не чувствует, и спокойно ответил: — Вероятно, лекарства Селины. У неё, как я понял, всё пропитано лечебными настоями. Мадлен подозрительно обошла комнату, будто выискивая источник запаха, и тихо пробурчала: — Настоями… или чем-то покрепче. Балдуин чуть усмехнулся, отвёл взгляд, чтобы она не заметила, как губы предательски дрогнули. Он сам прекрасно помнил, как едва не закашлялся, когда Селина наклонилась над ним, от неё ощутимо тянуло спиртом. — Она лечит, — наконец произнёс он, — а остальная ее жизнь, не наше дело. Мадлен бросила короткий взгляд, с тем самым оттенком ревности, который он уже научился замечать, и, ничего не ответив, покинула комнату. *** Поздний вечер. Свечи догорели, перо уже час как лежало без дела, а мысли не давали покоя. Балдуин откинулся в кресле, уставился в темноту. Где-то за окном тянул ветер, всё казалось спокойным, но внутри у него клокотало. Он не выдержал. Медленно наклонился, достал из-под стола тот самый платок. Пальцы дрогнули. — Святая Дева, — прошептал он. — Дожил, чтобы красться, как вор, за женскими тряпками. Он хотел просто бросить его обратно, ну, мало ли, зачем подбирать… но ткань будто живая, мягкая, тёплая. Запах. Не резкий, не сладкий, странный, упрямый. Как она сама. Он провёл пальцем по шву. Мысли зазвучали сами: «Она нарочно оставила? Нет, она не из тех, кто кокетничает так мелко. Но всё же оставила.» Он усмехнулся, и вдруг ощутил лёгкое раздражение. Она ведь сводила его с ума даже в отсутствие. — Ведьма, — повторил он тихо. — Ты, наверное, знала, что я этот платок не выброшу. В голове всплыло её лицо, чуть прищуренные глаза, когда она дразнит его, бросая фразу наперевес. И стало жарко. Он откинулся на спинку стула, бросил платок обратно на стол и закрыл глаза. — Прекрати, Балдуин. У тебя есть дела, война, болезни, Господь… Он усмехнулся. — И всё равно думаешь о женщине, которая пьёт как бродяга, и лечит неизлечимое. Снова тишина. Он посмотрел на платок, потом на свечу. — Если бы ты пришла сейчас, — произнёс почти шёпотом, — я бы, наверное, не выгнал. Свеча треснула, будто ответила. А он, наконец, понял: всё это начинает пахнуть не спиртом, а бедой. *** Селина, запрыгивая в седло, вдруг замерла. — Платок… — выдохнула она. — Да чтоб тебя. В памяти всплыло, как она его бросила где-то на краю стола, рядом с его бокалом. «Ну всё блять. Как в мыльной мелодраме. Женщина, значит, оставила платок, чтоб у мужчины был повод вспомнить.» Она закатила глаза, перехватила поводья и хмыкнула: — Спасибо хоть не трусы оставила… Селина уже продолжила мысленно: «Хотя… если бы и оставила, как-то ведь надо было бы их снять. А значит…» Она усмехнулась про себя. — Ладно, — прошептала она себе под нос, — в следующий раз заначку оставлю получше. *** Когда Селина вернулась домой, солнце уже вяло ползло по ставням. В комнате пахло вчерашним загулом, дымом и чем-то кислым. Лоран лежал на диване, точнее, распластался, как морская звезда, одна нога на полу, вторая на подлокотнике. Он чуть шевельнулся и слабо простонал: — Убей меня, Селина. — Позже, — буркнула она, снимая перчатки. — Сначала поживи и пострадай. Слуги, видимо, уже знали, что будет, и заранее приготовили похлёбку, густую, солоноватую, почти безвкусную, зато бодрящую. Они вдвоём сидели за столом, притихшие, оба с мутными глазами. Лоран ковырял ложкой похлёбку и жалобно шептал: — Что это за жидкость, которую ты вчера пила? Это не вино. Селина фыркнула: — Это спирт, милый. Для дезинфекции души. Он поднял на неё глаза, красные, опухшие. — Ты… ты серьёзно это пила? — Конечно. И ты тоже. Нам нужно было чем-то отпраздновать своё жалкое существование. Лоран поморщился, но засмеялся. — Больше никогда. — Ага. Так говорят все, кто выжил, — ответила она с усмешкой и налила себе чуть тёплой воды. Они немного поговорили, больше бредили, чем разговаривали. Он жаловался, что не чувствует лица, она, что не чувствует совести. Потом оба рассмеялись, потому что это, пожалуй, было единственное, что у них ещё оставалось живое в этот момент, чувство юмора и лёгкая обречённость.