Святилище утраченной надежды

Был последний день курса уколов. Селина вошла во дворцовые покои так тихо, что никто сразу не заметил. Балдуин сидел за письменным столом, рядом Мадлен, в руках у неё была небольшая серебряная коробочка, которую она держала с восторженной неуверенностью. — Мама сказала, что всё уже готово к завтрашнему дню, — произнесла Мадлен, и в её голосе звучало столько девичьей радости, что Селина едва не расхохоталась. — Осталось только выбрать музыку. — Музыку? — переспросил Балдуин. — Для помолвки? — Конечно, — ответила она с улыбкой. — Это же важный день. Селина застыла у двери, чувствуя, как слова режут воздух, будто лезвие. Она молча постучала в косяк, чтобы обозначить своё присутствие. Балдуин мгновенно обернулся, лицо его изменилось, будто он пойман на чём-то. Мадлен поднялась, удивлённая и немного растерянная. — Леди Селина, — сказала она подчеркнуто вежливо. — Какая неожиданность. — Доброе утро, — кивнула Селина, и уголок её губ дрогнул. — Поздравляю вас с помолвкой. Завтра, верно? — Да, — улыбнулась Мадлен. — Благодарю вас. — Ну что ж, — продолжила Селина, всё тем же ровным тоном, но взглядом прожигая Балдуина, — желаю вам… долгой и счастливой жизни. Мадлен, не уловив подкола, лишь поблагодарила и вскоре вышла, нужно было что-то обсудить с матерью. Когда дверь за ней закрылась, Селина подошла к столику, вытащила свои инструменты и, не поднимая взгляда, произнесла: — Что ж… у вас теперь новая глава, Ваша Светлость. Придётся чаще улыбаться на людях. Он медленно выдохнул. — Ты слышала. — А я должна была затыкать уши? — спокойно ответила она, доставая шприц. — Не волнуйся, секреты я хранить умею. — Селина… — начал он. — Что? — перебила она. — Хочешь, чтобы я поздравила тебя по-настоящему? Обняла, может быть? Слеза на щеке и всё такое? — Я хочу, чтобы ты понимала: это не по моей воле. Я обязан сделать это, для поддержания порядка. Если случится новое сражение, нам необходима будет помощь. Семья Мадлен владеет войском, которое нам необходимо. Она усмехнулась. — Конечно. Никогда не по твоей воле. Всё по обстоятельствам. Ты же у нас не имеешь права голоса. Он хотел что-то сказать, но замолчал. Селина между тем сделала укол, аккуратно убрала склянку, выпрямилась. Ни одной лишней фразы, ни одной улыбки. Только короткое дыхание, в котором чувствовалось раздражение. Она уже собралась уходить, но он вдруг коснулся её запястья, осторожно, но настойчиво. — Завтра… — начал он, глядя прямо в глаза. — Завтра будет торжество на площади. Ты можешь не приходить. Мне было бы… не по себе. Она остановилась, медленно повернулась к нему. — Не по себе? Это что же, я тебя компрометирую? Или ты боишься, что я устрою дебош? Он сжал челюсть. — Я просто не хочу, чтобы тебе было неприятно. — Какое трогательное внимание, — сказала она сухо. — Но знаешь, я всё же приду. Если уж мне предстоит быть твоим кошмаром, пусть это начнётся при свете дня. Он поморщился, но промолчал. Она смотрела прямо, глаза блестели, не от слёз, от злости. — Знаешь, Балдуин, — тихо сказала Селина, — когда ты наконец будешь связан браком, не просто помолвкой, мы больше не увидимся. Он молчал. — Не потому что я обижена. Просто я не из тех, кто прячется за чужими стенами и ждёт подачек. Я не любовница, не игрушка, и уж тем более не утешение. Он тихо произнёс: — Я не хотел, чтобы всё вышло так. — Конечно, — усмехнулась она. — Никто никогда не хочет. Всё просто само выходит. Она взяла сумку, чуть приподняла подбородок. — Ну что ж. Удачной тебе репетиции счастья, Ваша Светлость. И ушла, не оборачиваясь. А он остался стоять посреди комнаты, чувствуя, как её запах и едва уловимого вина всё ещё висит в воздухе, как напоминание о чём-то живом, что завтра умрёт навсегда. *** Когда дверь за Селиной закрылась, он долго не двигался. В комнате стояла тишина, нарушаемая лишь шелестом пергамента на столе. На мгновение Балдуину показалось, что вместе с ней из покоев вышел воздух, стало душно, будто стены сжались. Он опустился в кресло, провёл рукой по лицу. Она ушла. И оставила его с тем, чего он боялся больше всего, с собственными мыслями. Он хотел всё бросить. Всё. Помолвку, титул, договоры, эту бесконечную череду обязательств, в которых он тонул уже не первый год. Он мог бы сейчас подняться, догнать её, сказать всё как есть. Сказать, что хочет её рядом. Не как лекаря, не как временное облегчение, а как женщину, которой доверяет больше, чем самому себе. Но разум был холоден. Если он расторгнет помолвку, французская часть армии отвернётся. А без неё королевство обречено. Да, мирный договор с Саладином подписан, но он хрупкий, как стекло. Почти каждый день гонцы приносят вести о набегах, мелких стычках, в которых арабы теряют людей, а кто-то из его же рыцарей считает, что можно безнаказанно тревожить границы. Саладин не простит. Он просто ждёт момента. А Балдуин ждёт армии, обещанной союзом. Армии семьи Мадлен. Он усмехнулся. Как же просто всё на бумаге: женись, получишь подкрепление. Женись спаси страну. Женись и умри внутри. Он вспомнил слова Селины. «Когда ты будешь связан браком, мы больше не увидимся.» Она говорила похожие слова, и не раз. И каждый раз он находил повод усмехнуться, сказать что-нибудь циничное, а потом всё равно звал её обратно, под каким-то предлогом. Но теперь… теперь всё было иначе. Брак не просто формальность. Это цепи. И если раньше она приходила как буря, приносила запах вина, жизни и греха, то теперь останется лишь тишина. А он останется со своей проказой, со своей короной и со своей вечной ролью святого короля, которого уже давно нет в живых, есть только оболочка. Он вытащил ее платок, из под бумаг. Он провёл пальцами по мягкой ткани, поднёс к лицу и закрыл глаза. Запах ударил в голову ярко, живо, будто она снова стоит рядом и смотрит с прищуром, чуть улыбаясь, будто знает о нём всё. Он встал, подошёл к окну, глядя на город, который медленно засыпал. Внизу догорали факелы, вдали слышался звон колоколов. А где-то за горизонтом Саладин, его армии, его терпение. Балдуин провёл рукой по виску. Выбор уже сделан. И не им. *** Город пестрел цветами и флагами. Люди выходили на улицы, глянуть на молодую пару. Балдуин, стоя рядом с Мадлен, чувствовал себя как человек в броне, которую не надевал сам. Её руки, холодные и изящные, лежали поверх его. А он только видел в толпе светлое лицо Селины, стоявшей чуть позади Лорана. Она молилась, чтобы всё поскорее закончилось. Слава Богу, Лоран приехал накануне и теперь стоял рядом с ней, прикрывая от лишних взглядов. — Ну что, — тихо сказал он, — всё, кажется, складывается благополучно. — Благополучно? — переспросила она. — Да, пожалуй. Для всех, кроме меня. — Ты говоришь так, будто хоронишь кого-то. — Может, и так. Он посмотрел на неё внимательнее. В глазах стояло что-то, чего он не понимал, не скорбь даже, а будто усталость от долгого пути. Он не стал спрашивать больше, просто молча подставил ей руку, когда толпа двинулась вслед за благословением. *** Они вернулись домой поздно. Воздух ещё пах мёдом и вином. Селина сидела у окна, пока Лоран развязывал плащ. — Всё это было… красиво, — сказал он. — Красиво, — эхом повторила она. — И всё-таки я рад, что ты уезжаешь завтра. — Почему? — Потому что здесь тебе будет трудно. Даже если ты этого не признаешь. Она улыбнулась едва заметно. — Может быть, ты прав. — Я всегда прав, — усмехнулся он, подливая себе вина. — А ты слишком гордая, чтобы признаться, что скучать будешь. — А ты слишком проницателен, чтобы спрашивать, по кому. Он замолчал. Потом тихо сказал: — Ты ведь знала, что всё к этому идёт. — Да, — ответила она после паузы. — Но знание не всегда облегчает прощание. *** Рассвет был холодным и тихим. Селина долго не смотрела в сторону дворца. Она просто села, натянула капюшон и тихо сказала: — Поехали. Лошади подняли песок в воздух. А в тот же час Балдуин стоял у окна своих покоев, глядя, как внизу мимо его стен тянется дорога на Торон. *** Вернувшись в Торон, Селина сначала действовала, как обычно: твёрдо, сдержанно, деловито. Она раздавала распоряжения, проверяла склады, сверяла бумаги. Все были рады её возвращению, в крепости будто снова стало легче дышать. Она всё исправила за неделю, даже больше: навела порядок там, где и не требовалось. А потом, когда всё вокруг стало чересчур тихим и безупречным, она вдруг поняла, что больше нечего чинить. И что дальше пустота. *** Вечером она открыла бутылку вина. Просто чтобы уснуть. На следующий день ещё одну, «чтобы не думать». Потом перестала искать оправдания. Дни потекли вязко и бесформенно, как старый мёд. Она пила утром, днём, вечером, не скрываясь, но и не хвастаясь. Иногда смеялась одна в комнате, глядя, как колышется в бокале мутная жидкость, будто там кто-то тонет. — Ну что, — бормотала она, поднимая стакан. — За удачу. Которой нет. За любовь. Которой не было. За мужа. Который умер. За другого… который женится. Она пила медленно, но беспрерывно. Тело уже не реагировало, ни на жар, ни на холод. Она засыпала прямо на полу, просыпалась на том же месте, не понимая, где вечер, где утро. *** Её никто не тревожил. Всё в Тороне шло по заведённому порядку: стража стояла, посыльные приносили отчёты, горожане торговали. Система, которую она выстроила, работала без неё, и это было страшнее всего. — Без меня, — шептала она как-то ночью, глядя на тени от свечей. — Всё без меня. Даже я сама, без себя. Пальцы дрожали, когда она наливала вино. Иногда ей чудилось, что в углу стоит Онфруа, тихий, в своём старом плаще, глядит и молчит. Иногда, что Балдуин входит в дверь, такой же, как раньше, с пергаментом в руке. Она знала, что это не они. И всё равно улыбалась, как будто приветствовала живых. *** Если бы в те времена существовали сильные наркотики, она, возможно, перешла бы и на них. Но XII век был скупо милосерден, кроме вина, тут ничего не притупляло боль. Так что она просто пила. И ждала, не зная чего. Может быть, чтобы все наконец закончилось. *** В какой-то из бесконечных ночей, когда вино стало напоминать ей кровь, а комната камеру исповеди, Селина вдруг поймала себя на странной мысли. Она не помнила, когда в последний раз у неё были женские дни. Вернее, не то чтобы не помнила, их просто не было с тех пор, как она очнулась в этом теле. Сначала она не придавала этому значения. Но теперь, когда всё вокруг превратилось в туман и звон в ушах, мысль зацепилась, как ржавый гвоздь: «А ведь, если подумать… я, может, вообще мёртвая. Только хожу и пью». Она вспомнила 21-й век, белые стены больницы, запах хлорки, и как врач с усталым лицом говорил что-то про кровотечение, операцию, про то, что детей, увы, уже не будет. Тогда это было по медицинским показаниям, да и она не надеялась, что когда нибудь заведет детей. Она мечтала всю жизнь, положить на операционный стол. А потом умерла. И все началось заново. Или почти. Она хмыкнула, опрокинув ещё один бокал. — Может, и тут без этого, — бормотала она. — Может, эта штука, душа, или что там во мне переселилось, просто… не взяла с собой остальное. Матку забыла, да. Она рассмеялась сама себе. Смех вышел хриплым, как у старухи. Потом вдруг посерьёзнела. — Хотя… проверить бы. Только как? Ну да, конечно, вот способ, самый идиотский из всех возможных: переспать с кем-нибудь. Не то, чтобы в прошлой жизни она была образцом благочестия. Да и в этой, не собиралась вступать в целибат. Так что мысль следует обдумать, и уже наконец решиться. — Великолепно. Просто гениально, Селина, — сказала она, поднимая тост за саму себя. Она молча пила дальше. Но мысли не отпускали. «А если бы получилось… если бы я могла родить…» Её пальцы дрогнули. И мысль, обжигающе-тихая: «Я бы даже одна его вырастила. Не из жалости. Из нужды любить. Женщине ведь всегда нужно кого-то любить. Пусть даже того, кого она сама сотворила». Она выдохнула, устало, с горечью и облегчением сразу. И, как всегда, допила до дна. *** Дом был тих. Селина сидела у окна с бокалом, который уже стал для неё привычнее кружки воды. Лоран вошёл без стука, впервые за долгое время выглядел не как рыцарь, а просто как человек, уставший от дорог. — Опять пьёшь? — спросил он, снимая плащ. — Нет, лечусь, — фыркнула она. — Профилактика от мыслей. Он усмехнулся, но в её взгляде не было привычной дерзости, только мутная усталость. — Знаешь, Лоран… — начала она, поворачивая к нему бокал. — У меня как у лекарши возникла одна… медицинская гипотеза. — Опять ты что-то выдумала, — насторожился он. — Не выдумала, а проверила бы, если б могла. У меня, кажется, нет способности рожать. — И ты решила это обсуждать со мной, когда напилась? — Нет, я решила это проверить. Он моргнул. — Каким образом? — Элементарно. Переспать с кем-нибудь. Если забеременею, функция работает. Лоран чуть не поперхнулся воздухом. — Селина, ты… ты понимаешь, что говоришь?! — Конечно. Я практик, а не романтик. Она смотрела спокойно, будто обсуждала температуру пациента. Он встал, прошёлся по комнате, потом тихо сказал: — Без венчания, это грех. Да и вообще, это безумие. — Ну вот и отлично, — усмехнулась она. — Безумие мой конёк. Он пытался отшучиваться, переводить тему, но Селина не отставала. Её глаза блестели от вина, но голос звучал неожиданно серьёзно. — Если ты мне друг, Лоран, ты мне поможешь. Я хотя бы буду знать, могу ли я рожать, а не тешить себя иллюзиями. Он смотрел на неё долго, будто пытался решить задачу, в которой не было правильного ответа. — Ты сама потом будешь ненавидеть себя за это, — сказал он. — Я себя и так ненавижу, — пожала плечами. — Считай, я просто провожу очередной эксперимент. *** Лоран долго не мог понять, в какой момент всё вышло из-под контроля. Ещё минуту назад он стоял посреди комнаты, бледный, почти осунувшийся от растерянности, и повторял, что это безумие, что она не знает, что говорит. Но Селина смотрела на него с той самой больной решимостью, с какой шли в бой люди, которым уже нечего терять. Она говорила хрипло, сбивчиво, с тем странным равнодушием, за которым стоял страх, страх пустоты, бесполезности, безысходности. И когда она шепнула, почти смеясь, что «если уж проверять, то хоть с тем, перед кем не стыдно», он не знал, что ответить. Он только видел перед собой женщину, уставшую, хрупкую, но всё ещё красивую по-своему, этой страшной, выстраданной силой. Потом они пили вместе. Сначала, чтобы не говорить. Потом, чтобы не думать. Он не помнил, кто первый потянулся, он или она. Всё утонуло в каком-то тёплом, вязком тумане, где не было логики, не было запретов, только пульс, дыхание и горечь на губах. Селина будто хотела убедиться, что жива. А Лоран, что не предал её, отказавшись быть рядом даже в этом безумии. Они перебрались в её комнату, осыпая друг друга поцелуями. Селина по обычаю, была в домашнем, легком платье. Секунда, и она уже стоит без него. Абсолютно обнаженная и беспринципная. Она, не прерывая поцелуй, потянулась расстегивать его рубаху, едва дрожащими пальцами. Взгляд не относился к его одежде, она будто смотрела через его тело, куда то вдаль. Глаза горели, от большого количества алкоголя, но кажется разум был чист. Лоран не знал, как к ней подступиться. У него было огромное количество женщин, с которыми он чувствовал себя уверенно, будто управляя игрой. Здесь же, его мозг, казалось просто отключился, сбои давали только мысли, которые иногда проносились в голове. «Что, если у нее никого не было до меня? Не то, чтобы меня сильно волнует этот вопрос, но все же. По слухам, в браке с Онфруа, они даже не спали вместе в одной комнате, но кто знает эту бешеную женщину?» Она медленно отступала назад, все еще заканчивая с его рубахой. Когда бедра коснулись кровати, она медленно легла на спину, открывая полную видимость, на её тело. Пару секунд, он просто стоял, чуть нависая над ней и смотрел. Женственные округлые формы, местами излишне выпирающие кости на ключицах и ребрах, результат замены еды вином, кажется. Когда она подняла ногу, медленно проводя ступней по его торсу, он больше не мог сдерживать себя. Откинув наконец рубаху, и быстро стянув остаток одежды, он залез на кровать, нависая над ней. Она уже успела перебраться на подушки, и улечься поудобнее. Так и не уняв свои мысли, Лоран решил для начала проверить свою догадку. Потянувшись рукой между бедер, и не встретив преграду на лице Селины, он скользнул дальше. Медленно проводя пальцем по складкам, он ощутил влагу, которая еще больше усилила его возбуждение. Собравшись наконец с силами, он медленно вставил один палец. Узко. Услышав шипение, которое вылетело из уст Селины, он остановился. — Да давай уже господи, как в первый раз. — сказала она, привставая на локтях. А потом, взяв его руку своей, и отделив два пальца, снова приставила их к складкам. Решив не терять остаток мужского достоинства, и совершенно не понимая, у кого из них первый раз, отодвинув её руку, вошел двумя пальцами, растягивая её изнутри. Поняв, что больше никаких препятственных звуков не было, он продолжал двигаться внутри нее. Неторопливо, внутрь и наружу, будто давая привыкнуть, но сам не зная, ей или себе. Снова привстав на локтях, положила руку ему на затылок, до боли натянув волосы, и придвинула для поцелуя. На волосах она не остановилась, не прерывая поцелуй, ведя руки медленно по шее, затем останавливаясь ненадолго на мускулистых плечах, будто очерчивая контур, а после повела их ниже. По его груди, по торсу, еще ниже. Остановившись на намеченной цели, она слишком уверенно обхватила его головку, чуть надавливая. От неожиданности, он слегка согнул внутри неё пальцы, поглаживая стенку, и у них обоих, вырвался стон, звук которого так и остался на их губах, сцепленных вместе. И тут резко рывок, она решила, что пора поменять главенство, и нагло подмяла его под себя, усаживаясь сверху. Не успел он однако и вымолвить слова, как она уже с тихим вздохом, насаживалась на него сверху. Сперва медленно, будто с опаской, но набрав нужный темп, уже не разбирала, что именно ощущает. Боль, возбуждение, всё смешалось в одну кучу. Лорану оставалось только положить руки ей на бедра, помогая набирать ровный ритм. По всей комнате витали грязно-развратные звуки, вперемешку с тяжелым дыханием. Удовольствие, исходящее от низа живота от каждого толчка, заставило сцепить руки сильнее, на нее талии, хватаясь до красных следов. ** Долгожданная дрожь по позвоночнику, горячая пульсация. Её бедра подрагивали под его руками, погружая в еще больший водоворот удовольствий. Наконец снижая темп, она позволила себе немного размякнуть, держась сидя, только за счет его рук. Он понимал, что делает что-то неправильное, но не мог оторваться. Потом была тишина. Только дыхание, прерывистое, будто после долгого бега. Он ощущал, как она чуть дрожит, и не знал, от холода или от осознания. А она сидела, глядя в пустоту, и не понимала, как это возможно. Ведь тело её, по всем законам, не должно было быть способным на подобное. Как у нее может быть девственная плева? Это, блядь что, магия реинкарнации? Матки значит нет, а это есть, ну судьба кудесница. *** Селина открыла глаза и первое, что почувствовала, тяжесть в теле и голове, будто кто-то постучал молотком по вискам. Похмелье смешалось с остатками ночной эйфории, с запахом алкоголя, который до сих пор жил в её волосах и одежде. Её взгляд упал на Лорана, который сидел рядом, выглядел словно человек, только что переживший собственное наказание. Он заметил её движение и мгновенно наклонился: — Селина… я… боже, что я наделал? Её губы дрогнули в полуулыбке. — Ты что, использовал меня? — тихо, почти шепотом, но с едкой искрой иронией. Лоран покачал головой, глаза полны смятения. — Нет… я… Я не знаю, как это объяснить. Ты была… ты была… невинна… и я… — он закашлялся, будто слова могли его душить. — Я поддался… мне просто… Селина тихо рассмеялась, едва слышно, глухо. Это смех, который рождался из смеси абсурда ситуации и собственного похмельного сознания. — Лоран ты чудо, — сказала она, стараясь говорить спокойно, — Тебя даже не смущает, что мы изначально договорились, что это чисто в экспериментальных целях? Все нормально. Лоран опустил голову, переживая, словно это был его моральный провал. — Если… если вдруг… — он замялся, — если что-то случится, если… ребёнок… Селина махнула рукой, прерывая его панические мысли. — Расслабься, — сказала она мягко. — Если да, то ничего страшного. И, знаешь, не стыдно будет иметь детей от тебя. У ребенка были бы хорошие гены. В крайнем случае, скажу что нагуляла. Лоран поднял на неё глаза, в них читалась смесь облегчения и всё ещё живого чувства вины. — Я бы… я бы женился на тебе… если бы это было нужно, — пробормотал он, слегка неловко. Она рассмеялась громче, и смех этот стал светлым, почти хулиганским. — Серьёзно? — спросила она. — Да ладно тебе, хватит драматизировать. Иди поближе. И он повиновался, став жертвой утреннего, похмельного поцелуя, сам впрочем, этим он был вполне доволен. Селина ощущала странное облегчение: будто какая-то внутренняя проверка завершилась, теперь ей снова принадлежал контроль над собственной жизнью. Лоран, в свою очередь, медленно успокаивался, принимая, что всё было их обоюдным решением, даже если пьяным и импульсивным. *** Лоран не уехал. Она говорила ему сотни раз: — Ты не обязан оставаться. Я ничего от тебя не требую, слышишь? Через месяц-два всё станет ясно, вот и всё. Но он стоял на своём, упрямо, как всегда, когда что-то решал окончательно. — Я теперь обязан перед тобой, — сказал он однажды, и в его голосе не было фальши. — Я слово дал, и его сдержу. Он остался. Первое время всё шло как будто тихо, почти буднично. Но потом началось. Запой, который до этого тянулся днями, перешёл в новую, злую фазу. Селина будто сорвалась. Её тело требовало вина как воздуха, а разум, оставшийся трезвым где-то глубоко внутри, только злился на сам себя. Она кричала, швыряла чашки, могла толкнуть Лорана, когда он пытался отобрать у неё бутылку. — Не трогай! — рычала она, глаза блестели, волосы липли к лицу. — Это моё, слышишь? Моё! Лоран не отвечал. Просто стоял, перехватывал её руки, не давая ударить себя снова, и в конце концов вытаскивал бутылку из пальцев, бросая куда-то в угол. Однажды она вцепилась в него ногтями, разодрала кожу на запястье, потом сама же плакала, когда увидела кровь. — Прости… я не хотела, — шептала она, а он лишь качал головой и прижимал её к себе, пока дрожь не проходила. Иногда он просто сидел рядом, когда она лежала без сил, и говорил вполголоса: — Всё хорошо. Ты справишься. Ты же Селина. Та, что лечит других, а теперь сама себя вылечит. Она не верила. Но иногда, засыпая, слышала, как он говорит что-то о ней, шепотом, как будто боялся, что она услышит. — Ты такая красивая… даже когда ругаешься. Господи, какая же ты упрямая женщина. Она притворялась, что спит, а сама ловила его дыхание рядом и чувствовала, как что-то мягко шевелится внутри, то ли боль, то ли благодарность. *** Иногда это было похоже не на жизнь, а на осаду. Лоран стоял на страже трезвости, а Селина, на страже своей боли, пряча её за бутылкой. Однажды вечером, когда он вернулся в гостиную, она уже сидела на полу, опершись спиной о стену, с мутным взглядом и бутылью вина в руке. От неё пахло так, будто в комнате неделю не открывали окон. — Селина, — устало сказал он. — Отдай. — Отвали, — ответила она, не глядя. — Отдай, пожалуйста. — Иди ты к чёрту, Лоран. Он подошёл ближе, нагнулся, и она вдруг метнула в него чашку. Она не попала, но вино плеснуло по полу, как кровь. — Ты не имеешь права! — выкрикнула она, голос сорвался. — Ты не мой муж, не отец, не Господь Бог, чтобы решать, что мне пить и когда! Он выпрямился, тяжело дыша, глаза блеснули, впервые за всё это время. — Да, не муж. Но кто-то же должен тебя вытащить, если ты сама не хочешь. Она вскочила, схватила бутылку двумя руками, прижимая к груди. — Попробуй отними! — шипела она, как зверь. И он попробовал. Она билась, кусалась, ногтями оставила красные полосы на его лице, пнула его коленом, почти вырвалась. Он в итоге просто прижал её к себе, обхватил сзади, не давая дергаться. Она кричала, потом рыдала, потом просто обмякла. Бутылка выскользнула из пальцев и покатилась по полу. Они оба стояли, тяжело дыша. — Ненавижу тебя, — прошептала она в его рубашку. — Знаю, — ответил он тихо. — Ничего. Потом полюбишь. *** Ночь выдалась тяжёлой. Селина билась, как в припадке, требуя отпустить её, то обещала всё на свете, то проклинала, то вдруг плакала, звала мужа, которого уже не было в живых. Лоран молча держался. Когда она попыталась встать и пойти «в погреб за спасением», он не придумал ничего лучше, чем связать её. Одеялом, которое нашёл под рукой. Просто аккуратно примотал её запястья к спинке кровати и лёг рядом, не раздеваясь, чтобы если начнёт дёргаться, успеть удержать. Так они и пролежали до утра: она в лихорадке, он не спящий, с пульсирующей головной болью и мыслью, что если бы кто-то сейчас вошёл и увидел, решил бы, что он окончательно сошёл с ума. К утру Селина затихла. Спала тяжело, как после болезни. Когда открыла глаза, солнце уже коснулось занавесок. Руки затекли, во рту горечь, но впервые за много дней внутри было тихо. Она поднялась, увидела, что Лоран сидит у стола, лохматый, небритый, с глазами красными от недосыпа. На столе завтрак, который принесли слуги: хлеб, похлёбка, немного фруктов. Он наливал себе воду, будто не замечая её. — Ты… меня связал, — хрипло сказала она. — А ты пыталась сбежать, — спокойно ответил он. — В погреб. В одной сорочке. Она поморщилась, прикусила губу. — Извини. Он пожал плечами. — Я уже привык. Минуту молчали. Потом она вдруг взяла ложку, отодвинула тарелку и выдохнула: — Лоран, прости меня. За всё. За бутылки, за то, что я… на тебя кидалась. За то, что я тебя, наверное, напугала. Он посмотрел на неё, и в уголках его рта дрогнула слабая улыбка. — Ты не напугала. Я видел людей, у которых внутри были войны похлеще, чем у тебя. — Но я же как… безумная, — пробормотала она. — Ору, дерусь, пью. — Значит, живая, — сказал он просто. — Мёртвые не дерутся. Она закрыла лицо руками. — Господи, я просто не понимаю, как ты это терпишь. Он пожал плечами. — Потому что хочу, чтобы ты выжила. — Я не заслуживаю этого. — Заслуживаешь, — ответил он. — Даже если сама не веришь. Она всхлипнула, потом тихо рассмеялась нервно, почти по-детски. — И всё-таки… ты меня связал. — Да. И если понадобится сделаю снова, — спокойно сказал он. — Пока ты не перестанешь убегать от себя. Она взглянула на него, потом опустила глаза, пальцами возясь с ложкой. — И всё-таки спасибо. — Не за что, — мягко ответил он. — Завтра начнём жить дальше. Он сказал это просто, как будто речь шла не о спасении, а о чём-то бытовом, но в этих словах впервые за долгое время не было усталости. *** На третий день без вина у неё началась ломка. Руки тряслись, губы пересохли, она не могла ни есть, ни спать. Лоран сидел у её постели, не отходя. — Уйди, — сипела она. — Не хочу, чтобы ты это видел. — Я уже видел, как ты людей вытаскивала с того света. Позволь теперь мне. Она дрожала всем телом, царапала подушку, потом вдруг схватила его за руку и заплакала, по-настоящему, не из жалости к себе, а как ребёнок, которому наконец позволили выдохнуть. — Я не могу, — выдавила она. — Я не могу без этого. Он провёл ладонью по её волосам. — Можешь. Просто не сегодня. Завтра. Завтра попробуешь снова. Она заснула на его коленях, вся красная, горячая, с заплаканным лицом. Он сидел так до утра, не двигаясь. *** Иногда у него и правда сдавали нервы. Он мог ударить кулаком по столу, когда она снова начинала искать бутылку. — Да сколько можно, Селина?! — крикнул он однажды, — Я же живой человек, не стена! Она посмотрела на него мутным взглядом и тихо сказала: — Я не просила тебя спасать меня. Он замолчал. Подошёл, сел рядом. — Я знаю, — выдохнул он. — Но ты всё равно заслуживаешь, чтобы кто-то хотя бы попробовал. Она посмотрела на него и впервые за всё это время не отвернулась. Потом просто обняла его тихо, без слов, будто наконец признала, что устала драться. *** Именно тогда, после этой ночи, она впервые проснулась утром трезвой. Голова болела, горло пересохло, но воздух, чистый, ясный. Лоран сидел у окна, читал какую-то книгу. Он не сказал ни слова, просто поднял взгляд и слегка улыбнулся, будто ничего особенного не произошло. А она вдруг почувствовала, что из всех людей на свете только он видел её настоящую, злую, сломанную, пьющую, и всё равно остался. *** Так прошли недели. Он вытащил её не криками, не силой, а просто присутствием. Ему самому это стоило нервов, бессонных ночей и бесконечного терпения, но он справился. Селина постепенно пришла в себя. Алкоголь стал вызывать отвращение, а утренние похмелья стыд. Она снова начала работать, не в Иерусалиме, нет, туда она не возвращалась. Но вести к ней всё равно приходили: кто выздоровел, кто умер, что там с ранеными. О новостях из Иерусалима, о Балдуине, она не спрашивала. Слишком больно. Она даже письма не открывала, если подозревала, что там могут быть новости о свадьбе. Лоран однажды пробормотал, что скоро, наверное, свадьба, и она просто кивнула, будто речь шла о ком-то далёком, чужом. А ночью долго сидела у окна, сжав кулаки, пока пальцы не побелели.