Святилище утраченной надежды

Прошло около двух месяцев. Селина больше не считала дни, просто просыпалась и засыпала без того мутного тумана, что раньше стелился по утрам между висков. Лоран всё это время был рядом. Не постоянно, иногда уезжал на пару дней по делам, но всегда возвращался, и каждый раз с ним возвращалось ощущение какой-то тихой устойчивости, как будто дом снова держится на балках. Он не требовал невозможного. Просто был рядом, когда начинались дрожь и злость, когда ей хотелось сорваться и всё разрушить. Иногда просто сидел, когда она кричала, иногда молчал, когда она плакала. Несколько раз она всё-таки срывалась, и выпивала, потом каялась, потом опять обещала. Но постепенно тьма отступала. Они снова перешли ту черту, уже не случайно и не в пьяном беспамятстве. На этот раз всё было иначе: без надрыва, без отчаяния. В их близости больше не было спасения, была только страсть, усталость и странное, почти домашнее тепло. А потом, спустя пару недель, Селина вдруг поняла, что у неё нет никаких симптомов. Сначала не поверила. Потом проверила время, дни, память. Всё совпадало. В груди кольнуло, не больно, а как-то глухо. Значит, всё-таки нет. Никакого «вдруг». Никаких детей, ни от прошлого, ни от будущего. Она долго не решалась говорить. Потом, за утренним чаем, просто сказала: — Лоран… я поняла, что не смогу иметь детей. Он молча посмотрел на неё. Не удивился, не стал задавать вопросов. Только чуть сжал губы. — Ты уверена? — Да. — Она отвела взгляд. — Давно знала. Просто не хотела проверять. — Понимаю, — спокойно сказал он. И налил себе вина, как будто это был обычный разговор. Она ждала жалости, неловкости, чего угодно. Но ничего этого не было. Он просто принял это как факт. Как всё, что в жизни нельзя изменить. И как же она ему была благодарна за это. — Мы ведь ничего друг другу не должны, — сказала она наконец. — Так что… — Так что всё остаётся как есть, — перебил он. — Я и не собирался тебя «чинить». Селина рассмеялась тихо, почти с облегчением. — Иногда ты говоришь так, будто я кусок старого доспеха. — Возможно, — усмехнулся он. — Но крепкого. И всё ещё красивого. Через пару дней он уехал. Обещал вернуться, и она знала, что вернётся. Не потому что обязан, а потому что просто будет так, как должно. Дом снова стал тихим. Селина осталась одна, с книгами, письмами, своим отражением в зеркале. Но впервые за долгое время ей не было страшно от этого одиночества. Оно стало чем-то вроде дышащего покоя, как море после шторма. *** Селина снова была в форме, насколько это вообще возможно после того, как вытащил себя из бездны. Она спала, ела, даже смеялась. Научилась снова держать чашку, не дрожа. А потом, собрала все силы и решилась ехать в Иерусалим. Не потому что хотелось. Потому что приличия требовали: две луны не появляться в больнице, это уже выглядело позорно даже для человека с её заслугами. Перед отъездом она долго стояла у окна, глядя на двор. — Ладно, — тихо сказала. — Всё. Хватит прятаться. Помолилась по-своему, без святых и свечей. Только себе, только той, что внутри. И поехала. Дорога была тихой, ровной. Даже лошади шли легко, будто чувствовали, что хозяйка больше не хочет умирать. Она выглядела блестяще, с достоинством. Новый красный корсет, с наплечниками, бриджи, новые сапоги, плащ под цвет корсета. Волосы растрепаны, лицо живое. Она и вправду думала, что это начало новой жизни. Она въезжала в город привычно быстро, почти на скаку, потому что иначе не умела. Даже в узких улицах, где торговцы ругались на всех языках, она проносилась, как буря. Её жеребец фыркал, копыта звенели по камню, Селина возвращалась. А потом она вылетела на главную площадь. И увидела. Толпу. Звон колоколов. Белое платье невесты. Золотые ленты. Хор. И рядом Балдуина. — Блядь… — только и сказала она сквозь зубы. Мир словно ударил по вискам. Она не сразу поняла, что происходит, пока не увидела его профиль, руку, лежащую на тонкой талии Мадлен. Селина резко натянула поводья, но лошадь встала на дыбы, фыркнула и в тот же миг десятки голов повернулись. Селина уверенно усидела, извиняясь перед лошадью за резкую остановку. И её увидели. Жеребец взвился, фыркнул, копыта звякнули по камню и десятки лиц обернулись. Шепот прошёл по площади: — Госпожа Селина… Их взгляды встретились. Балдуин замер, всё ещё держа невесту за руку. Он побледнел, будто увидел привидение или, может быть, ту часть своей жизни, которую пытался забыть. Селина, выпрямившись в седле, сжала поводья. Плечи ровные, лицо безупречное. Её глаза блестели, но не от слёз, от чистой, ледяной злости, в которой плескалась гордость. Она видела, как Мадлен что-то спрашивает, не узнавая, кто эта женщина, от взгляда которой даже воздух дрожит. Она не знала, что делать и не придумала ничего лучше, чем громко, на весь шум площади крикнуть… — Здоровья молодожёнам! Голос прозвенел звонко, с хрипотцой, но уверенно. Толпа шепнулась. Кто-то не сдержал смешок. А она чуть склонила голову, как на светском приёме, с безупречной иронией, будто это не сердце рвётся, а просто случайная встреча. Потом легко тронула поводья. Жеребец повиновался, двинулся рысью, уверенно, гордо. Она даже не обернулась. Балдуин стоял, как вкопанный. Мадлен всё ещё что-то говорила, но он не слышал. Только провожал взглядом уходящую фигуру в плаще, с развевающимися волосами, которая, казалось, держалась на одном упрямстве и остатках достоинства. Когда она скрылась за поворотом, только тогда он перевёл дыхание. А Селина, уже за городскими стенами, наконец позволила себе отпустить поводья. Руки дрожали. Она тихо сказала, глядя вперёд: — Ну хоть красиво вышло, чёрт побери. Ни дрожи в пальцах, ни слёз, будто внутри не было ничего живого. Но Селина знала: ровно в тот миг, когда она увидела их: Балдуина и Мадлен, руку в руке, улыбки, благословение священника, в ней что-то умерло. Хотя, если быть честной, умереть могло лишь то, что когда-то жило. А в её душе всё уже давно выжжено, пепел не болит. Она просто поняла, что теперь тишина. Ни боли, ни надежды, только усталость. *** Солнце било в глаза так ярко, что камень храмового двора казался белым, почти ослепительным. Толпа гудела, смех, поздравления, лепестки роз, звон колоколов. Балдуин ощущал это как сквозь толщу воды, будто всё происходило не с ним. Мадлен рядом держала его под руку, ослепительно улыбалась людям, а он лишь кивал в ответ, ощущая, как воротник рубашки душит, как под парадной тканью рубашки прилипает к спине пот. Он сделал несколько шагов, поднял взгляд, и в тот момент лошадь рванула через площадь. Он узнает этот силуэт из тысячи. Из сотни тысяч. Её посадка. Манера держать повод. Лицо, обрамлённое плащом, черные пряди, сорвавшиеся из-под капюшона. Селина. Мир будто рванулся вперёд, гул толпы заглох, сердце глухо ударило. Он даже шагнул, едва заметно, словно тело само дернулось, прежде чем разум успел остановить. Конь встал на дыбы, люди в испуге вскрикнули, Мадлен инстинктивно прижалась к нему, а он смотрел только на неё, на Селину. На её глаза, блеснувшие на миг, как сталь под солнцем. Она удержала коня, уверенно, искусно, будто это было просто частью её дыхания. И тогда совершенно спокойно, будто не стояла перед ним женщина, которой он однажды почти отдал душу, она громко произнесла: — Здоровья молодожёнам! Толпа рассмеялась, кто-то захлопал, а она, даже не глянув в его сторону, направила коня прочь. Плащ взвился, копыта выбили из камня искру и всё. Он стоял, не моргая. В ушах всё ещё звенело. Мадлен что-то говорила, кажется, благодарила людей, улыбалась. Это звучало как очередное прощание, которое она ему когда то пообещала. Без слов, без мольбы. Холодное, как сталь, и потому, куда больнее.