Святилище утраченной надежды

Два месяца прошли, как будто кто-то медленно вычеркивал дни ножом по камню. Он жил размеренно, без потрясений, и именно это его бесило. Мадлен оказалась не глупой, просто слишком правильной. Она умела улыбаться, умела слушать, говорить мягко, к месту, не раздражающе. Но со временем каждая её улыбка стала для него звуком, который режет тишину. Она ничего плохого не делала, просто была рядом, неизменно, предсказуемо, каждое утро, каждый вечер. Он пытался убедить себя, что привыкнет. Что это и есть спокойная жизнь. Без боли, без неожиданностей, без запаха крови и лекарств, без резких движений, смеха, крика, бессмысленных споров. Но чем дальше, тем сильнее он ощущал раздражение на Мадлен, на себя, на всех. Однажды утром, за завтраком, когда солнце только пробивалось сквозь решётчатое окно, Мадлен заговорила: — Я вчера слышала странное, — сказала она, аккуратно намазывая масло на хлеб. — Говорят, эта лекарша, которая раньше лечила вас, снова появилась. Он не поднял глаз. — Селина, — добавила она, будто нарочно. — Люди говорят, у неё дурной характер. Она чуть ли не пьёт с солдатами. Балдуин отложил кубок. — Не повторяй сплетни, — сказал он спокойно, без угрозы, но так, что в воздухе стало тише. Мадлен замерла, потом смущённо улыбнулась: — Я вовсе не хотела обидеть, просто… мне показалось странным. — Всё странно, если долго всматриваться, — ответил он. После этого за завтраком они молчали. Она обиделась, не всерьёз, просто замкнулась, и весь день проходила с натянутым лицом. *** Иногда он выходил верхом, просто чтобы ехать. Без цели. Однажды на окраине города он увидел девушку в черном плаще, отдалённо похожую на Селину. Сердце будто выстрелило в грудь. Он пришпорил коня, догнал и понял, что обознался. Другая. Совсем. Он выругался, резко натянул поводья и поехал обратно, чувствуя, как к горлу подступает злость, не на неё, не на кого-то. На самого себя. Он понимал: за эти два месяца он стал другим. Более закрытым, чем был. Более холодным. Даже к Мадлен он относился не как к женщине, а как к обязанности. Иногда она протягивала ему руку, чтобы он помог ей спуститься с лестницы, и он помогал, потому что так полагается. Но в этом движении не было тепла. Только привычка. *** Он даже не понял, когда сон стал таким явственным. Сначала мягкий свет, потом запахи. Пыль, смола, женская кожа. Всё было слишком реально, чтобы быть иллюзией. Она подошла к нему, не говоря ни слова. Он видел её лицо и не верил глазам. Каждое движение Селины будто пробуждало в нём то, что он годами держал под камнем. Она дразнила, как будто знала, где его слабые места, где больнее всего. Он поднял руку не думая, не желая, просто потому что тянуло. Касание. Он почувствовал тепло живое, настоящее, и на миг поверил, что она действительно здесь. Что если сказать хоть слово, она ответит. Что если вдохнуть сильнее, ощутит её запах. И тогда внутри всё сорвалось, тело пошло за сном, а разум не посмел остановить. Но как только он позволил себе это, мир вдруг осыпался. Тепло исчезло. Воздух стал холодным. Селина растворилась в свете, как тень, отступившая в рассвет. Он остался один, с рукой, застывшей в воздухе, и с ощущением, будто вырвали что-то жизненно важное. В груди пустота, в теле дрожь, будто после потери крови. Балдуин сел, опёршись локтями на колени. Сердце билось быстро, словно он пробежал милю. Он не знал, что бесило сильнее то, что это был всего лишь сон, или то, что этот сон ощущался правдой. “Я буду приходить во снах…” — сказала она тогда. Он сжал челюсть, не желая признавать, что исполнилось. Ни сна, ни покоя. Только воспоминание о коже, которую он не касался и чувство, будто потерял её снова. И в этот момент, что то в нем снова оборвалось. *** Он не был пьющим человеком. Вино всегда стояло в его покоях, для гостей, для вида, для редких тостов. Но последние недели бутылки стали исчезать чаще, чем появляться. Не потому что он хотел пить. Просто хотелось заглушить. Сначала он наливал бокал за ужином, один, два, чтобы легче заснуть. Потом стал наливать днём, объясняя себе, что это «для аппетита». Он не упивался, не шатался по залам, не терял лица. Но под кожей нарастало тупое, вязкое спокойствие, то, что вино давало на короткое время. Иногда, сидя за столом с Мадлен, он даже не замечал, что бокал уже пуст. Она, кажется, тоже замечала, смотрела молча, с лёгким беспокойством. Один раз даже осмелилась сказать: — Может, хватит, Балдуин? Это уже третий… Он поднял на неё взгляд, усталый, с тяжёлой тенью под глазами. — А тебе что до этого? — сухо бросил он. Она смутилась, отстранилась, и больше не упоминала. Иногда он ловил себя на мысли, что пьёт просто чтобы вспомнить вкус её смеха. Селина всегда пахла вином. Даже когда была трезва, в ней будто оставалось что-то от виноградной терпкости. Теперь же этот запах вызывал одновременно боль и странное утешение. По вечерам он сидел у камина, держал бокал и смотрел в огонь. Пламя, мерцая, обрисовывало тени, иногда казалось, что среди них мелькает её силуэт. Он знал, что это игра света. Но не мешал ей. — Призрак, говоришь, — хрипло произносил он в пустоту. — Ну, хоть бы действительно пришла. И потом пил дальше. Не до беспамятства, нет. Просто до того момента, когда мир становился мягче, а память не такой острой. *** Селина после своего феерического появления на площади, не меняя хода событий, направилась прямиком в госпиталь. Там она отработала несколько часов, помогла с перевязками, отдала распоряжения и решила остаться в Иерусалиме на пару дней. Всё равно нужно было уладить кое-какие дела. Разумеется, она не собиралась появляться в тех местах, где мог быть Балдуин. Тем временем Лоран, узнав точную дату свадьбы, решил тоже приехать в город. Он был среди приглашённых на торжество, но не на саму церемонию, а уже на празднование позже. И всё же любопытство взяло верх. Он оказался на площади ровно в тот момент, когда Селина выехала верхом, выкрикнув своё знаменитое «здоровья молодожёнам!», и исчезла так же внезапно, как появилась. Лоран стоял в стороне, видел всё от начала до конца и, если честно, был одновременно поражён и восхищён этим безумством. Когда Селина вечером вернулась домой, куда обычно никто не заглядывал, она застала там Лорана. Он спокойно сидел у окна и, кажется, ждал её уже давно. — Какого чёрта ты тут снова делаешь? — устало спросила она, снимая перчатки. — Знал, какой сегодня день, — ответил он спокойно. — И решил, что лучше мне быть рядом. Кстати, можешь не искать, все бутылки я уже спрятал. — Преувеличиваешь, — фыркнула она. — Я не настолько зациклена на Балдуине, чтобы напиваться из-за его свадьбы. Лоран усмехнулся. — Я видел твои глаза, Селина. Когда ты кричала «здоровья молодожёнам», это звучало так, будто ты сейчас наложишь на них проклятие. — Брось, — отмахнулась она. — Ничего такого не было. Он начал рассказывать, что после её «выступления» город гудит, обсуждают уже не свадьбу, а именно её. Мол, появилась как призрак, крикнула и исчезла. — Говорят, даже дети потом спрашивали, кто это была, — смеялся он. — Один мальчишка сказал, что видел, как конь чуть ли не искрился на солнце. Селина тоже засмеялась. — Да уж, всё было именно так. Я, представь, вообще не знала, когда у них свадьба. Два месяца прошло, решила проверить госпиталь, думаю, пора. Выезжаю, а там рынок, люди, суета. Ну я, как обычно, разогналась… и вдруг площадь, толпа, молодожёны. Конь встал на дыбы, тормозить поздно. Пришлось выкручиваться. Ну я и крикнула, чтобы не выглядело, будто я просто потеряла управление. Крикнула, развернулась, и по делам. Лоран держался за живот от смеха. — Господи, Селина… Я это запомню на всю жизнь. Она только покачала головой, улыбаясь краем губ. В этот вечер, впервые за долгое время, ей стало по-настоящему легко. *** Селина не хотела забрасывать идею медицинского училища, где можно было бы готовить лекарей и медсестёр, а потом даже выдавать им настоящие дипломы. Не просто курсы при госпитале, а именно школу, первую в своём роде. Она уже имела опыт: десятки женщин и мужчин, которых она сама обучала в полевых условиях, теперь работали в разных госпиталях, и все они называли её наставницей. Конечно, для такого дела требовалось официальное разрешение, одобрение государства, выделение здания, возможность публиковать объявления о наборе. И Селина прекрасно понимала: через Балдуина всё бы решилось куда быстрее. Но видеть его она не хотела. Она пошла обходным путём, обратилась к Тиберию. Они не виделись, кажется, целую вечность. Когда встретились, она не удержалась, обняла его, как старого друга. — Ну что, — усмехнулся он, — опять что-то придумала? — Придумала, — ответила она серьёзно. — Хочу открыть училище. Медицинское. Чтобы можно было учить правильно, углублённо. И не просто так, а с дипломами, с признанием. — Училище, — протянул он, приподняв бровь. — Ну кто-то же должен начать. Они вместе отправились во дворец, к человеку, который заведовал всеми официальными учреждениями. Пока шли по длинным коридорам, солнце пробивалось сквозь арочные окна, освещая внутренний сад. Селина шагала уверенно, пока взгляд вдруг не зацепился за знакомую фигуру внизу. Балдуин. Он стоял рядом с Мадлен, что-то ей рассказывал. На миг его глаза поднялись, и встретились с её. Секунда. Он тут же отвёл взгляд. Селина же, будто не заметив, продолжила идти. Тиберий сделал вид, что ничего не заметил, но всё понял. *** В кабинете всё прошло спокойно. Селина изложила идею: ей нужно помещение, разрешение на набор учеников и возможность объявить об этом при церквях. — Все расходы я беру на себя, — твёрдо сказала она. — Мне не нужны льготы, не нужны подачки. Только не мешайте. Чиновник выслушал, задавал вопросы, удивлялся, потом, кажется, проникся. Бумаги пообещал подготовить через неделю. Когда они вышли обратно на улицу, солнце уже клонилось к закату. Тиберий молчал, потом вдруг сказал: — Ты знаешь, Селина… Когда ты проходила мимо сада, он на тебя смотрел. — Кто? — сухо спросила она. — Тот, про кого ты решила молчать. Она усмехнулась, не замедлив шага: — Пусть смотрит. Это единственное, что ему теперь остаётся. Они пошли по улице, и разговор плавно перешёл на дела военные. — Что там на границах? — спросила она. — Всё ещё шатко? — Как всегда, — ответил он. — Мелкие набеги, обмен угрозами. Мир вроде держится, но ненадолго. — А если снова начнётся? — спросил он, не глядя на нее. — Ты бы поехала? Она задумалась. — Вообще-то, — тихо сказала она, — у меня теперь место Онфруа, войско моё. В Тороне. Так что… да. Поехала бы. Тиберий кивнул, чуть грустно улыбнулся. — Я так и думал. *** Он стоял в саду, под резным навесом виноградных лоз, и слушал, как Мадлен говорит ровным, натянутым голосом. Со стороны они, наверное, выглядели почти идиллически: благородный муж, юная супруга, негромкий разговор. На деле же, между ними стояла тонкая, как лезвие, тишина. — Я лишь сказала, милорд, — произнесла она с деланным спокойствием, — что, возможно, вам стоило бы больше времени проводить… рядом со мной. Ведь люди… начинают говорить. Она слегка вытянула губы, как будто копируя чью-то манеру. Балдуин не сразу понял, кого именно она сейчас ему напоминает, пока не ощутил неприятный привкус узнавания. Селину. — Пусть говорят, — отрезал он коротко. — Но ведь я ваша жена, — продолжила она, слишком ровно, будто проговаривая выученный текст. — Неужели вам всё равно, что обо мне подумают? Он не ответил. В её голосе чувствовалась искусственная язвительность, как будто она пыталась ударить словом, но рука дрожала. Всё слишком выверено, слишком чисто, без живой злости. Он отвёл взгляд, и в этот момент увидел Селину. По дорожке, чуть дальше, быстрым шагом, как будто ветер её нес. Рядом Тиберий. Острая вспышка внутри, едва на миг. Он сразу отвёл глаза, будто обжёгся. — Вы что-то увидели? — спросила Мадлен, будто угадав. — Нет. — А мне показалось, вы на кого-то смотрели. Он медленно повернул к ней лицо. — Тебе многое кажется. Она прикусила губу, стараясь сохранить достоинство. И опять эта фальшивая холодность, будто она репетировала перед зеркалом, как быть взрослой, острой, опасной. *** Когда они вернулись, Мадлен шла чуть впереди, лёгкая, будто бы надменная походка, взгляд устремлён прямо. С первого взгляда никто бы и не подумал, что эта девчонка когда-то умела смущаться, краснеть и прятать глаза. «Что с тобой стало, Мадлен?» Он помнил её, какой она была, когда приехала, тихая, настороженная, говорила с ним учтиво, словно боялась задеть. Всё в ней было чистое, наивное, даже немного трогательное. А теперь взгляд холодный, в словах скрытый укол, в улыбке что-то чужое. Словно из неё вытянули всё живое и вложили вместо этого блестящую, выверенную манеру держаться. В ней появилось то, чего он всегда ненавидел в женщинах при дворе: показная мягкость, за которой прячется гордость. Он видел это и в собственной матери, то же фальшивое благородство, эта напускная вежливость, за которой копится злоба. Мадлен ещё юна, а уже учится носить маску. «Может, дворец её так перекроил. Может, сама решила, что теперь так надо, быть над всеми, говорить ровно, улыбаться, когда хочется крикнуть.» Но всё равно, в ней стало слишком много от тех, кто ему всегда был противен. От тех, кого он терпел только из-за положения. Он знал, что не любит её, да и никогда не сможет, но раньше хотя бы мог убедить себя, что рядом с ней есть что-то живое. Теперь даже этого нет.