Святилище утраченной надежды

Коридор дворца тянулся прохладный и гулкий, где каждый шаг отдавался в мраморе, как в пустом храме. Селина, раздражённая после очередной встречи с советом, который снова менял правила для её медицинского училища, шла быстрым шагом, едва не швыряя перчатки в проходящего мимо конюха. «Опять эти мужчины, у которых каждый приказ пахнет страхом перед женщиной, что смеет знать больше них.» Она уже почти добралась до выхода, когда увидела впереди знакомую фигуру, Балдуин и рядом с ним Мадлен. Маленькая, надушенная, вся в кружевах и жемчуге, Мадлен при виде Селины будто воспрянула. Балдуин напротив, едва заметно напрягся, как человек, который знает, что сейчас грянет гром. Селина, сохранив внешнее спокойствие, слегка кивнула. — Ваше Величество. Мадлен, — вежливо, без издёвки, просто формально. — Леди де Торон, — первой заговорила Мадлен, и в её голосе звенел мед, смешанный с ядом. — Какая встреча. Я уже думала, вы поселились в Совете, столько вас там видят. Селина чуть усмехнулась: — Вы не ошиблись. Когда приходится раз за разом объяснять взрослым мужчинам, что женщина может руководить делом лучше их, привыкаешь к бюрократии. Мадлен приподняла подбородок: — Ну, хоть где-то вы нашли своё признание. А то, знаете, улицы города шепчутся о вас куда охотнее, чем канцелярия. Селина даже не сразу поняла, настолько спокойно была сказана эта фраза. Но потом она уловила смысл. И в уголках её губ появилось то лёгкое движение, от которого обычно отступали даже мужчины. — Улицы, говорите? — Она шагнула ближе, и теперь между ними остался лишь воздух, тяжёлый от напряжения. — Они любят говорить. Особенно о тех, кто хоть что-то делает. Не всем везёт прославиться иначе, чем платьями и вечерами. Мадлен, видно, давно ждала этого момента. — О, госпожа де Торон, — начала она с той фальшивой любезностью, которая выдаёт ревность. — Все уже обсуждают ваши… недавние приключения. Вы, должно быть, теперь звезда улиц? Селина чуть улыбнулась, спокойно. — Пусть обсуждают. Когда о женщине молчат, это плохая примета. А я привыкла, чтобы обо мне говорили по делу. А вам, ваше высочество, больше видимо нечем заняться, кроме как слушать кухонные сплетни. Балдуин чуть опустил глаза, молчал. Мадлен вспыхнула: — Осторожнее в выражениях, леди. Я жена государя. — И что из этого следует? — спокойно спросила Селина. — Кольцо на пальце не делает женщину взрослой. А уважение… — она чуть прищурилась, — его не выдают при венчании. Его зарабатывают годами. — Вы дерзите, — Мадлен шагнула ближе. Селина наклонила голову чуть набок, глаза блеснули. — Нет. Просто говорю прямо. Привычка, знаете ли, жить без страха. Мадлен сжала губы: — Вам бы поучиться приличию. Хотя… откуда? Судя по слухам, вы и на улицах вели себя как… — Закончи, — спокойно перебила Селина. — Мне интересно, до какой степени вы решите опуститься, прежде чем поймёте, с кем разговариваете. Дворец сильно тебя изменил. Раньше тебе шла кротость, сейчас она бы тебя хотя бы украшала. Мадлен чуть вздёрнула подбородок: — Я имела в виду, что женщине вашего положения стоило бы вести себя… осторожнее. Селина усмехнулась краешком губ: — Осторожнее? Вы правы. Я ведь давно перестала быть девочкой, которой кто-то указывает, как держать ложку и с кем говорить. Но вы, полагаю, ещё не успели этого достичь. Мадлен нахмурилась: — Леди Селина, здесь дворец, а не ваш Торон. — Мой Торон, — с мягким ударением повторила Селина, — стоит уже несколько поколений, а вот этот дворец каждый год красит стены, чтобы скрыть трещины. Удивительно, как всё живое здесь быстро тускнеет. Балдуин при этих словах чуть напрягся, словно хотел прервать, но Селина бросила на него короткий взгляд ровный, почти ласковый. — Не беспокойтесь, государь. Я лишь веду беседу с вашей женой. Она, кажется, давно хотела меня услышать. Мадлен попыталась снова: — Вы просто завидуете. У вас ничего, кроме ваших больных и вечных скандалов. Селина тихо рассмеялась, но без радости. — Знаешь, милая, если женщина работает, думает, строит, и позволяет себе расслабиться, это не скандал, это жизнь. А вот когда вы думаете, что громкие слова заменят смысл, вот это позор. Мадлен вспыхнула, но не отступила: — Вы привыкли говорить последним словом, но не стоит забывать, кто здесь теперь хозяйка. — Хозяйка? — Селина хмыкнула тихо. — Девочка, чтобы быть хозяйкой, нужно хотя бы знать цену вещам, которыми владеешь. А вы даже людей вокруг не чувствуете. Вас ведь учат улыбаться, а не понимать. — Девочка? — Мадлен вспыхнула. — Напоминаю, я теперь королева! Не забывайтесь! На секунду стало тихо. Селина повернула голову, взглядом зацепила Балдуина, потом снова перевела глаза на Мадлен. Говорила она негромко, но в её голосе появилась сталь: — Это взаимно, ваше высочество. Не стоит забывать и вам. Она сделала лёгкую паузу и добавила, уже спокойнее, но с тем самым холодным оттенком, от которого мороз шёл по коже: — За мной, возможно, не стоят великие государи, — она коротко взглянула на Балдуина, — но мне и не нужны люди с властью, когда власть есть у меня. — Это угроза? — почти выкрикнула Мадлен. Селина улыбнулась уголком губ. — Какая угроза, господи. Просто совет. Следите за языком. Иногда одно лишнее слово может стоить короны. Она развернулась, сделав шаг в сторону выхода, но перед тем, как уйти, бросила через плечо: — А если хотите разбрасываться грязью, выбирайте противника по силам. Иногда грязь возвращается туда, откуда прилетела. И добавила уже уходя: — Прощайте, государь. У вас, я вижу, важные уроки взросления. Мадлен осталась стоять, побелевшая, с дрожащими пальцами. Балдуин смотрел ей вслед. — Ты позволишь ей говорить так? — дрожащим голосом прошептала она. Балдуин долго молчал, а потом, не глядя на жену, тихо произнёс: — Ты сама позвала бурю, не удивляйся, что она тебя задела. И пошёл прочь. *** Он всю жизнь отдал службе. Сначала войнам, потом самому Иерусалиму. При одном монархе, затем при другом. Всё менялось, люди, советники, даже стены дворца, но не он. Тиберий привык быть тем, кто держит порядок, кто стоит рядом, когда остальные бегут. Он никогда не искал славы, не нуждался в почестях. Но одно он знал точно: Балдуин всегда мог положиться на него. С годами Тиберий стал не просто соратником короля. Другом, братом по оружию, человеком, которому позволено видеть слабости государя. Он видел его в минуты, когда болезнь отнимала дыхание, и в те редкие, когда тот всё ещё мог смеяться. А потом в их жизнь вошла Селина. Ворвалась, как буря. Ни стука, ни разрешения, просто взяла и вошла. Сначала словно случайно, по его же инициативе: именно он когда-то привёл её ко двору, к Балдуину, думая лишь о том, что девушка с её целительским даром может пригодиться. Он тогда не подозревал, что тем самым меняет не только судьбу короля, но и собственную. Селина всколыхнула всё, чего Тиберий давно уже не видел во дворце: живость, смех, лёгкий беспорядок, человеческое тепло. Балдуин будто расцвёл рядом с ней. Конечно, не только потому, что выздоровел, это было что-то глубже. Он жил рядом с ней. Люди вокруг тоже это замечали, как он смотрел на неё, как слушал, как невольно улыбался, когда она проходила мимо. Тиберий не был слеп. Он видел взгляды, видел, как Селина старалась держать себя в руках, но в те редкие ночи в лагере, когда они задерживались вдвоём у костра, всё становилось слишком очевидным. Он тогда думал, что это вопрос времени. Что после возвращения в Иерусалим их связь только окрепнет. Что Балдуин наконец позволит себе то, чего был лишён с рождения. Простого человеческого счастья. И Тиберий, человек, привыкший не строить иллюзий, вдруг сам поймал себя на надежде. Он верил, что они поженятся. Даже не сомневался. Но жизнь упрямая штука. И чем ближе они подходили к Иерусалиму, тем сильнее он ощущал, что-то пошло не так. Всё пошло не по тому пути, на который он рассчитывал. И в дело неожиданно вмешалась Мадлен. Тиберий никогда не любил людей, чьё удовольствие обсуждать других. В её присутствии он всегда чувствовал странную настороженность. Не то чтобы она была опасна, просто… в ней было что-то холодное, оценивающее, словно она всё время взвешивала, кому выгоднее улыбнуться. Она держалась с ним учтиво, но за вежливостью чувствовалось пренебрежение, не открытое, а то самое, едва уловимое, которое ощущаешь скорее кожей, чем разумом. Он не доверял ей. И, возможно, не зря. А потом он начал замечать перемены. Сначала едва заметные. Балдуин стал тише, чаще оставался один, а затем… начал пить. Не в открытую, конечно, он слишком хорошо владел собой, чтобы кто-то из двора или приближённых мог заподозрить. Но Тиберий знал. Он всегда знал. Сначала это были редкие кубки вина вечером, усталость, как он сам говорил. Потом всё чаще. И уже не ради вкуса, а чтобы заглушить что-то внутри. Все пьют. Особенно те, кто несёт на плечах власть. Но есть грань, когда вино перестаёт быть привычкой и становится убежищем. И Тиберий понимал: Балдуин пересёк эту грань. Он ничего не говорил, не упрекал. Только наблюдал. И чем больше наблюдал, тем сильнее ощущал, в их жизни появилась трещина. Что-то между ними, между Балдуином и Селиной, надломилось. Может, дело было в Мадлен. Может, в самом Балдуине. А может, в том, что даже любовь, как и корона, иногда становится слишком тяжёлой ношей. Тиберий не знал точно. Но одно знал наверняка: если он не вмешается, они оба погибнут, пусть и не сразу. Поэтому он придумал план. *** Он поймал себя на мысли, что, пожалуй, окончательно сошёл с ума. Всю жизнь он командовал войсками, разрабатывал стратегии, предугадывал ходы врага, но теперь сидел над картой Иерусалима, словно сваха, вычерчивая маршруты для двух людей, которых судьба упрямо разводила по разным дорогам. «Старый дурак, — усмехнулся он про себя. — Ещё чуть-чуть, и начну подбирать цветы к их примирению.» Но в глубине души он знал: если кто и способен вернуть Балдуина к жизни, так это Селина. А если кто и способен вывести Селину из её упрямого молчания, так только сам король. И потому, как бы глупо это ни звучало, план требовал лишь одного. Запереть их вдвоём и не выпускать, пока не поговорят. *** На следующий день судьба сама подкинула удобный момент. Селина, вернувшись из канцелярии после бесконечных препирательств с бумагами о своём медицинском училище, выглядела почти довольной. Редкое состояние, когда она не готова была укусить любого человека, попавшего под руку. Тиберий перехватил её в коридоре, будто случайно. — Леди Селина, — начал он с лёгкой усмешкой, — а ты в курсе, что мы с тобой уже… слишком давно не тренировались? Селина приподняла бровь, остановившись. — С чего это вдруг вспомнил? — в её голосе прозвучала осторожная насмешка. — А с того, что достойных соперников у меня тут, кажется, больше нет, — пожал плечами он. — Придётся выручать старого воина, как всегда. — Придётся? — усмехнулась она. — Я, вообще-то, сегодня в госпиталь иду. — Вот и хорошо, — сказал он невозмутимо. — Значит, придёшь завтра. На рассвете. Как раньше. Она хотела возразить, но по выражению его лица поняла, спорить бесполезно. — Ладно, — сдалась Селина. — Только если ты не передумаешь сам. — Никогда, — ответил он коротко, и уголок его губ дрогнул в довольной ухмылке. Когда она ушла, Тиберий остался стоять в коридоре, чувствуя, как внутри растёт странное, тёплое волнение. Он знал, что обманывает, пусть во благо. Вечером, сидя у себя в покоях, он разложил на столе схему нижних залов и оружейной. Присмотрел, как удобнее закрыть дверь, чтобы не выйти без ключа. Оценил, где поставить свечи, чтобы свет был мягкий, не давил в глаза. И даже отметил в уме, что если добавить немного «непредвиденной драмы», вроде сорванного замка или внезапно сломавшегося засовa, дело пойдёт веселее. «Главное, чтобы эти два упрямца не перерезали друг друга, пока я не успею вернуться», — подумал он и тяжело вздохнул. *** С самого утра Тиберий выглядел подозрительно оживлённым. Даже дежурный, привыкший видеть его суровое лицо, отметил, что сегодня в глазах старого рыцаря блеск, как у человека, задумавшего шалость. Он подстроил всё безупречно. Селина пришла во дворец чуть позже рассвета, усталая, но собранная. Перекинув через плечо плащ, она вошла в оружейную, привычно вдохнув запах масла, стали и холодного камня. Здесь всё напоминало ей поход, и людей, которых уже не вернуть. Тиберия не было. — Может, задержался, — пробормотала она себе под нос. Села на скамью, скрестив руки. Часы, или сколько там уже прошло, тянулись бесконечно. *** Тем временем, этажом выше, Тиберий уже стоял в покоях короля. — Государь, прошу прощения, — начал он без обычных реверансов. — В оружейной какой-то переполох. Говорят, там кто-то сцепился. Балдуин поднял взгляд от бумаг, нахмурился. — Пусть разберутся без меня. — Боюсь, не выйдет, — с самым невозмутимым видом ответил Тиберий. — Там упомянули вас лично. — Меня? — нахмурился Балдуин, поднимаясь. — Что за нелепость? — Лучше взгляните сами, — произнёс Тиберий, отводя глаза, чтобы не выдать довольной ухмылки. Король прошёл по коридору быстрым шагом, в сопровождении Тиберия. — Что именно случилось? — коротко спросил он. — Да как сказать… шум, вроде бы, стих. Может, уже всё решено, — неопределённо ответил тот. Но стоило им дойти до оружейной, как Тиберий… исчез. Балдуин обернулся, и понял, что идёт один. — Что за… — начал он, толкнул дверь и вошёл внутрь. *** Селина резко обернулась. — Что ты здесь делаешь? — её голос звенел раздражением. — Меня Тиберий позвал на тренировку, если уж тебе интересно. Или ты подслушивал, чтобы узнать, когда я появлюсь? Балдуин нахмурился. — Подслушивал? Да я пришёл, потому что твой… Тиберий сообщил, будто здесь драка. — Драка? — Селина прищурилась. — Ну конечно. И ты, разумеется, геройски поспешил разнимать, — ядовито произнесла она. Он уже хотел ответить, но в этот момент снаружи раздался тихий щелчок. Они одновременно обернулись к двери. Тишина. Потом попытались открыть, бесполезно. Замок стоял крепко. — Что за… — Балдуин с силой дёрнул ручку. — Заперто. — Да ладно?! — вспыхнула Селина. — Гениально! Просто гениально! Она ударила кулаком в дверь. — Тиберий! Старый мерзавец, я тебе это припомню! Балдуин вздохнул, отошёл к стене и просто сел на ближайший сундук. — Бесполезно. — Что? — Кричать. Если он задумал это, нас никто не откроет, пока он не решит, что пора. — А ты, вижу, даже не удивлён, — зло бросила она. — Я давно перестал удивляться, — спокойно ответил он. Она приподняла голову, и их взгляды встретились. — Хватит, — коротко бросила она. — Я дала себе слово не разговаривать с тобой. — Тогда попробуй не нарушать, — тихо ответил Балдуин. — Всё равно, ведь ты не умеешь молчать. Она уже открыла рот, чтобы что-то ответить, но лишь сжала губы и отвернулась к оружейным стойкам. *** Всё начиналось относительно мирно. Она стояла у стены, играла пальцами с ремешком на рукояти меча, делая вид, что ей до него нет дела. Он тоже молчал. Воздух был густой, будто в нём уже заранее пахло бурей. — Ты мог бы хотя бы объяснить, — бросила она, не глядя. — Объяснить что? — сухо. — Да хоть что угодно. Почему ты женился. Почему врал. Балдуин вздохнул, провёл ладонью по виску. — Ты думаешь, всё так просто? — А ты думаешь, я дура, да? Думаешь, я не вижу, как ты… — она махнула рукой. — Как ты медленно тонешь. Как прячешь глаза. Он поднял взгляд, и в нём мелькнуло раздражение. — Не твоё дело. — Не моё?! — голос сорвался. — Да после всего, что было, ты смеешь говорить, что не моё?! Она стояла, глядя на него, потом вдруг что-то хрустнуло внутри. — Знаешь что, Балдуин? Иди ты нахуй. — Привычное место, — отозвался он. — Я уже привык к твоим странным фразам. Ты туда всех отправляешь, кто с тобой не согласен? — Всех, кто ведёт себя как ты, — выплюнула она. — Всех, кто делает вид, что святой, а сам… — она осеклась, дыхание сбилось. — Ты же свою жену даже не любишь. Он резко поднял голову. — Не тебе судить. — А кому?! Я же видела! Видела, как ты на меня смотрел тогда, как будто её и не существует. А потом на меня, будто я ошибка. Тарелок тут, к сожалению, не было. И ножей тоже. Только блестящие мечи на стенах. Она подошла, выдернула один, и холодное железо звякнуло. — Давай, — сказала тихо, — если не можешь говорить, дерись. — Я не собираюсь с тобой сражаться, — он шагнул назад. — Придется, — бросила она и швырнула ему второй меч. *** Первый удар был резким, но не смертельным. Она просто хотела, чтобы он перестал прятаться. Он уклонялся, отступал, а она шла вперёд, злость в ней кипела, как раскалённый металл. — Что, страшно? — усмехнулась. — Да ты, похоже, дряхлеешь, Балдуин. Когда-то мог держать удар. А теперь… тряпка. — Замолчи, — процедил он, и металл со звоном скрестился. Каждый их удар был разговором. Каждое движение, вопросом без ответа. — Ты изменщик, — крикнула она. — Ты предал всё, что было между нами! — Ты не знаешь, что между нами было! — рявкнул он. — А ты, выходит, знаешь?! — Ничего между нами и не было, — выплюнула она. — Ничего, кроме красивых слов и пары поцелуев, за которые теперь, наверное, стыдно! Мечи лязгнули. Её лицо было красным от злости, а он вдруг… усмехнулся. Глухо, устало. — Стыдно? Да. Но не за то, что было, — сказал он тихо, — а за то, что отступил. Она моргнула, чуть сбилась с ритма. — Что ты несёшь?.. Он смотрел прямо в глаза, будто сам не верил, что собирается сказать. — Я может и не смогу объяснить, что было между нами. Но я уверен в своих чувствах Селина. Потому что я люблю тебя, — выдохнул. Мечи звякнули, отлетели в стороны. Она стояла, будто оглушённая. — Что ты сказал? — Я сказал… я люблю тебя, Селина, — повторил он, и голос сорвался на полуслове. Она засмеялась. Нервно, зло. — Ну вот, дошло. Прекрасно. Признался. И что дальше? Что теперь? Бросишь жену? Разорвёшь свой контракт с французами? Или хочешь, чтобы я стала твоей любовницей во дворце, пока она сидит за стенкой? После всего, после поцелуев, после лжи, после того, как ты продал меня за союз… Ты называешь это любовью? Он шагнул ближе, глаза горели. — Я не могу сейчас ничего изменить. Но это правда. — Правда? — она снова схватила меч, подняла его. — Кроме слов, у тебя ничего нет. Он выдохнул, глухо, почти беззвучно: — Я не могу перестать думать о тебе. — Что? — Ты довольна теперь? — рвано, почти зло. — Я просыпаюсь и вижу тебя. Я сплю и слышу твой голос. Это… это ад, Селина. Она замерла на мгновение, потом резко отвела меч: — Ад? — усмехнулась. — А ты думал, рай со мной возможен? Она ударила. Он отбил. Снова, снова, пока дыхание не сбилось окончательно. Он попытался сказать что-то ещё, но она уже шла вперёд, как буря, без страха, без сомнений, будто вырезала из себя всё, что чувствовала. Он едва держался на ногах. Она вся в пыли, в поту, в безумии. И всё же, именно она стояла прямо, а он, уставший, отступал. И если бы кто-то заглянул в тот момент в оружейную, то увидел бы не поединок. Увидел бы двоих, которые пытались не убить друг друга, а вырезать из себя то, что невозможно больше носить. *** Они уже минут десять дрались, как будто оба хотели не победить, а уничтожить. Звон стали гулко отдавался от каменных стен. — Ты, блядь, даже меч держать разучился! — крикнула она, нанося удар сбоку. — Пьёшь, как последняя скотина, и стоишь потом, как тень своего прошлого! — Я не пью! — рявкнул он, отбивая клинок. — Ага, конечно! — она зло рассмеялась. — А бутылки кто за тебя допивает, прислуга, да? Он замахнулся, ударил, но она увернулась, резко ударила рукоятью ему в грудь. Он пошатнулся. — Ты просто… — начал он, но не успел — она перешла в атаку, била с такой злостью, будто каждый удар был словом, криком, всем, что она когда-то молчала. — Ты просто что?! — почти выкрикнула она, стиснув зубы. — Я надеюсь, она хотябы удовлетворяет потребности короля — она шла на него, глаза горели. — Молча, и с такой гордостью, как будто её не имеют, а любят до беспамятства! Он резко поймал её, стиснул, прижал к себе, настолько близко, что дыхание перемешалось. — Не говори про неё, — процедил он сквозь зубы. — Почему? Совесть мучает? — усмехнулась она, пытаясь вырваться. — Нет, — его глаза блеснули. — Потому что сейчас я думаю только о тебе. Она замерла, всего на миг, а потом снова рванулась, с ещё большей злостью. — После всего, что ты сделал, ты имеешь наглость это говорить?! — Да, — отрезал он. — Потому что я не играю. Он схватил ее за запястье, но она, как молния, вывернулась, ударила мечом по его клинку, тот со звоном отлетел в сторону. Он остался безоружным. Она приставила меч к его горлу, ровно туда, где когда-то уже держала лезвие. — Узнаёшь? — тихо сказала она, почти шепотом. — Уже было. Только теперь я не остановлюсь. Он стоял, почти не дыша. — Сделай, если хочешь, — глухо сказал он. — Я и так всё потерял. — Не прикидывайся мучеником, — зло усмехнулась она. — Ты сам всё просрал. Всё! И меня, и себя, и жизнь. Он поднял глаза, глухо сказал: — Может быть. Но ты тоже не лучше. И вот тут, у неё будто что-то щёлкнуло. Она врезала ему ладонью прямо по лицу, потом ещё раз, уже без меча. Он не сопротивлялся, просто стоял, принимал. — Не лучше?! — она задыхалась. — Да я, хотя бы честна! Ты, как последняя сволочь поигрался и женился! Забыл, как что то не нужное, с чем уже успел наиграться! Я тебя любила, слышишь?! Я пошла ради тебя в этот чертов поход! Вышла замуж, чтобы дойти до твоего лагеря и спасти тебя и твоих солдат! А ты… ты… — слова задрожали, она не смогла договорить, просто сжала кулаки. Он на мгновение замирает, тело дрожит от напряжения, и не от боли меча, а от того, что она открылась. Его глаза становятся ярче, дыхание учащается, словно что-то внутри него наконец щёлкнуло. Он отпускает лёгкую усталость, накопившуюся после боя, но не расслабляется полностью, осталась внутренняя борьба. Он поднял взгляд, на губах кровь, но глаза всё те же, упрямые, усталые. — Закончилa? — хрипло. Она посмотрела на него, и в этом взгляде было столько боли, что он сам опустил голову. — Нет, — тихо сказала она. — Но если продолжу, я тебя убью. Она кинула меч в сторону, тот со звоном ударился о камень. Селина тяжело дышала, потом, не говоря больше ни слова, просто села на пол. А он остался стоять. С разбитой губой, с пустотой внутри, с осознанием, что, может, впервые в жизни действительно проиграл. *** Они сидели на холодном полу, разделённые несколькими шагами и пропастью между ними. Воздух был тяжёлый, пах потом, металлом и чем-то горьким,будто сам воздух впитал их злость. Селина откинулась к стене, нервно провела ладонью по лицу и усмехнулась. — Не верю тебе. — Голос севший, усталый, но ядовитый. — В эти твои признания, все твои “люблю”. Ты сам в них не веришь. Она повернула голову, смотрела прямо на него. — Ты же не можешь любить. Тебе проще жалеть. И себя, и меня. Балдуин не ответил. Только опустил взгляд, стиснув челюсть так, что на скулах заходили жилы. — Что, язык проглотил? — продолжила она, почти ласково, но глаза были острые, как нож. — Или просто боишься сказать правду? Что тебе с ней спокойнее? Что она правильная, послушная, такая, какую не стыдно держать за руку при дворе? Она усмехнулась, криво, зло. — Мужчинам же всегда нужна рядом послушная девочка. Которая не будет противостоять его словам и с лихвой исполнять супружеский долг. Он поднял на неё взгляд. Медленно. В глазах, усталость, злость, ревность, всё сразу. — Хочешь знать правду? — тихо, глухо. — Мы не спим вместе. Она приподняла бровь. — О, теперь оправдываешься? — Нет. — Он усмехнулся безрадостно. — Просто думал, ты должна знать, раз так интересуешься моей постелью. Она чуть замерла, будто не ожидала, что он ответит спокойно. Он сделал паузу, всматриваясь в неё, как будто пытался прочесть, где та Селина, которую он любит. — А ты, — произнёс медленно, — забыла, как смотришь на человека, которого любишь? Или теперь тебе проще через Лорана? Её будто ударили. — Не смей… — Почему? — голос стал ниже, тише, но в нём была власть. — Ты же сама любишь говорить правду. Так вот она, правда: ты тоже бежишь. Просто по-своему. Тишина повисла между ними вязкая, звенящая, как натянутый канат. Селина опустила голову, стиснула кулаки. — Ты ничего не понимаешь… — прошептала. Балдуин усмехнулся горько, без радости. — Может, и не понимаю. — Он посмотрел на меч в своих руках. — Но, знаешь, иногда искренность проще, чем постоянные игры. Ты дерёшься не со мной, Селина. Ты дерёшься со всем, что чувствуешь. *** Тиберий сидел у двери, прислонившись спиной к холодной стене, и уже сам не знал, молиться ли, пить ли, или просто удариться лбом о пол, чтобы не слышать очередной лязг металла. Сначала там, за дверью, слышались приглушённые голоса. Он даже наивно подумал, что они наконец-то начали разговаривать. Мирно. Как взрослые люди. «Господи, ну хоть бы раз… хоть бы раз без крика», — пробормотал он, подперев щеку ладонью. Но через минуту началось это адское “дзинь-дзинь-дзинь”, будто кузнец в приступе ярости забыл, что делает. Тиберий закатил глаза. — Господи, сохрани и короля, и эту ведьму. Хотя, если честно, хоть бы одного сохранил, — буркнул он себе под нос. Он прекрасно знал, кто начал драку. Конечно же, Селина. В этом замке даже воробьи знали: если где-то слышно лязг стали, значит, Хозяйка Торона опять кого-то решила перевоспитать. Прошёл час. Потом другой. Тиберий уже устал считать, сколько раз они, кажется, кидались друг на друга, и сколько раз снова отходили на шаг, чтобы что-то друг другу прокричать. Он знал: если Селина злится,лучше не вмешиваться. Если Балдуин молчит, тем более. В итоге он решает: «Ну их к чёрту, пускай дерутся, а я, пожалуй, пойду принесу им еды. Пусть хотя бы умрут не с голоду, если уж решили убить друг друга.» На кухне он сам себе бормотал, укладывая хлеб, мясо, немного вина: — Оставлю им на ночь. Пусть посидят, обдумают жизнь, может, хоть один мозг включит. Он знал, что у Балдуина сегодня всё утро было расписано, но к вечеру тот свободен, никаких заседаний, никаких советов. А Мадлен… Тиберий пожал плечами. — Переживёт. А если не переживёт, ну, трагедия, конечно, но не мировая, — пробормотал он, запихивая ещё яблоко в корзину. Вернулся. Прислушался, тихо. Тишина была хуже шума. — Надеюсь, не поубивали друг друга, — пробормотал он и осторожно заглянул в замочную скважину. За дверью оба живы. Сидят. Каждый по своей стороне комнаты, как два загнанных зверя, потные, злые, выжатые. — Слава Богу, — выдохнул Тиберий. Он прикинул расстояние до двери — далеко. Отлично. Тихо провернул ключ, дверь приоткрыл ровно настолько, чтобы просунуть себя боком, как вор, и быстро втащил корзину внутрь. — Еда, мир и покой вам, мои кровожадные голубки, — пробормотал он и тут же выскользнул обратно, закрыв за собой дверь. Не успел ключ провернуть, как изнутри послышалось: — ТИБЕРИЙ, Я ТЕБЯ УБЬЮ, ЕСЛИ ЕЩЁ РАЗ…— Он с улыбкой перекрестился и пошёл прочь. — Значит, живы, — спокойно сказал он сам себе. — А если живы, значит, всё идёт по плану. *** Когда дверь отворилась, Селина едва не вскрикнула, ожидала кого угодно, только не Тиберия с корзиной в руках. Тот просто просунул еду, как человек, кормящий диких зверей, и тут же исчез, щёлкнув замком. Селина скрестила руки на груди. — Ну, по крайней мере, нас решили не морить голодом, — хмыкнула она, подходя к корзине. Балдуин молча наблюдал, как она оценивающе осматривает содержимое, словно на рынке. — Ты ведь выберешь самое дорогое, даже если вкуснее окажется хлеб, — пробормотал он тихо, почти себе под нос. — Конечно, — не моргнув, ответила она. — Хлеб пусть едят те, кто умеет быть скромным. Она вытянула миску с запечённым мясом и тут же добавила к себе сыр и кусок пирога. Балдуин, наконец, двинулся ближе, взял кусок хлеба и немного тушёных овощей. — Интересно, — произнёс он сухо, — даже после битвы ты ведёшь себя так, будто победила. Селина кинула на него короткий взгляд. — А разве нет? — отрезала она, запихивая вилку с мясом в рот. — Ты жив, я жива, а еда у меня вкуснее. Вывод очевиден. Он чуть усмехнулся, но глаза оставались усталыми. — Иногда поражение не в том, что остался без еды. — А в чём тогда, философ? — она вздёрнула подбородок, с притворным интересом уставившись на него. — В том, что проиграл спор женщине? Или в том, что не смог ударить сильнее? Он положил ложку, чуть наклонился вперёд. — В том, что я вообще связался с тобой, — произнёс он тихо, с тенью усмешки. Селина замерла на миг, потом медленно потянулась к миске Балдуина. — Это я возьму, — спокойно сказала она, перекладывая к себе тушёные овощи. — Чтобы у тебя был хоть какой-то повод злиться, если философия закончится. Он прищурился. — Ты же съешь и мою гордость, если она будет достаточно прожарена. — Если подать с соусом, — пожала плечами Селина. — Почему бы и нет? Молоко она отпила первой, не спрашивая. Потом, будто нарочно, громко вздохнула: — Вино он не принёс, заметил? Боится, что ты опять напьёшься. — Он боится, что ты кинешь кубок в кого-нибудь, — спокойно ответил Балдуин, снова беря свой хлеб. Селина усмехнулась, лениво откинувшись на стену. — Не исключено. Но если бы ты сидел ближе, то шанс попасть был бы выше. Они оба замолчали. Несколько секунд только звук дыхания, тихий треск факела у стены и шелест их усталости. Селина сжала ложку в руке и бросила короткий взгляд на него, всё тот же, закрытый, вымотанный, но живой. Балдуин медленно посмотрел на неё в ответ. Молчание между ними снова натянулось, как тетива, готовая сорваться. *** В оружейной к ночи окончательно стемнело. Каменные стены выстудились, как ледник. Селина сидела, прижавшись к стене, закутавшись в тонкий плащ, бесполезная тряпка против холода. Платье, конечно же, с вырезом, как назло. Она всегда выбирала то, что раздражало Балдуина, даже платье. Он сидел напротив, молча, глядя в одну точку, как будто вообще не замечает, что она дрожит. Но замечал. Конечно замечал. Смотрел, как у неё плечи ходят от холода, как она, скрипнув зубами, подтягивает колени к груди, прячет руки под подбородок. И внутри него что-то снова ёкнуло, не жалость, нет. Просто память. Как она когда-то спала рядом, спокойно, под его рукой. Он выдохнул, раздражённо снял свой плащ. — Только попробуй, — хрипло бросила она, когда он подошёл. Он не ответил. Просто накинул плащ ей на плечи и отошёл обратно. — Что, совесть проснулась? — процедила она сквозь зубы. — Нет, просто надоело слушать, как ты стучишь зубами, — ответил он спокойно, усевшись напротив. Она что-то фыркнула, но плащ не сняла. Ещё пару минут ехидничала, пока не притихла. Холод всё равно лез под ткань. Пальцы онемели. Она терпела, упрямая, как всегда, но к середине ночи не выдержала. Балдуин уже вроде спал, опершись спиной о стену. Лицо спокойно, чуть усталое, редкость. Селина тихо, почти на цыпочках, подползла ближе. Плащ перетянула так, чтобы укрыть и его тоже. Секунду постояла, потом просто облокотилась на него плечом, зарылась носом в его рубашку, тепло. Наконец-то. Он чуть дёрнулся, проснулся. — Я всё вижу, — тихо сказал он, не открывая глаз. — Молчи, — отрезала она. — Или я уйду. — Да куда ты уйдёшь, дверь заперта, — пробормотал он, всё же обнимая её за плечи, машинально, будто так и должно быть. Селина тихо фыркнула и, будто назло, устроилась ближе, почти уткнувшись носом в его шею. — Удивительно, но от тебя тепло. Я думала, ледяная кровь не греет. — Перестань шевелиться, — буркнул он. — Иначе я подумаю, что ты нарочно это делаешь. Она усмехнулась: — А если и нарочно? Он выдохнул, покачал головой, но руку всё-таки положил ей на плечо, притянув ближе, будто невзначай, будто просто чтобы не дать ей снова дрожать. Несколько секунд они молчали. Только слышно было, как снаружи завывает ветер, да как где-то в стенах потрескивает старое дерево. — Балдуин, — вдруг тихо сказала Селина, — если бы я всё-таки умерла, ты бы скучал? — Нет, — ответил он мгновенно, почти слишком резко. — Но… — он на миг замолчал, — …тишины было бы подозрительно много. Она улыбнулась уголком губ. — Значит, всё-таки скучал бы. Он не ответил, только чуть крепче прижал её к себе. Она уткнулась ему в шею, и впервые за долгие дни чувствовала себя как дома. *** Он не спал. И ей сон почему то не шел. Она решила первая нарушить тишину. — Не спишь? — тихо спросила Селина, видя, что его глаза открыты. Балдуин чуть повернул голову, но не ответил. — И правильно, — продолжила она, полушутя. — Всё равно от этого холода, будут сниться только кошмары. Он молчал, глядя в темноту. Тогда Селина, чтобы разогнать тишину, вздохнула и заговорила: — Когда я была в Тороне… недавно, — начала она, — мне всё время приходили известия с южных границ. Там опять неспокойно. Караваны перехватывают, гарнизоны жалуются на вылазки. Она замолчала на миг, потом добавила тише: — А недавно я говорила с Тиберием. Он сказал, что всё идёт к новому восстанию. Что те же, кто тогда поднялся, снова собираются. Балдуин чуть шевельнулся. — Он не ошибается, — тихо сказал он. — Мы и без того держимся на соплях. Люди устали, земли истощены, а наши вельможи заняты тем, кто у кого вырвал пару акров. Война будет. Вопрос только когда. Селина мрачно усмехнулась: — Всё как всегда. Мы сами себя изнутри грызем, а потом удивляемся, что враги под стенами. — Слова истинные, — кивнул он. — Только бесполезные. — Почему? — приподняла она голову. — Потому что от них ничего не изменится? — Потому что никому, нет до этого дела, — ответил он с глухим раздражением. — У каждого свой интерес, Селина. Король, совет, рыцари, купцы. Пока не запахнет смертью, все глухи. Она помолчала, всматриваясь в его профиль в тусклом свете от факела у двери. — А если запахнет? — спросила она тихо. — Ты снова пойдёшь? — А у меня есть выбор? — коротко усмехнулся Балдуин. — Ты думаешь, я умею жить без войны? — Думаю, ты просто не пробовал, — сказала она мягко. Он повернул к ней голову, встретился взглядом, в этом взгляде было и усталость, и злость, и что-то похожее на признание. — А ты, — спросил он, — пошла бы снова? Селина фыркнула. — Если б не я, вы бы половину сражений проиграли. Кто вас из могилы то вытаскивать будет. — То есть да. Она улыбнулась, немного хищно, и, устраиваясь поудобнее, добавила: — Только на этот раз, не под твоим командованием. — Как знаешь, — тихо ответил он. — Но рядом со мной было бы безопаснее. — Ты слишком переоцениваешь себя, Балдуин, — ответила она, уже прикрывая глаза. — И недооцениваешь меня. — Хотя знаешь… иногда просто хочется сесть, склонить голову кому-нибудь на плечо и пожаловаться, — сказала она, глядя куда-то в темноту, — чтобы этот кто-то взрослый, сильный… дяденька такой, знаешь, сказал: «не переживай, я всё улажу». Чисто женское желание, чтобы появился кто-то и всё решил. Балдуин чуть приподнял бровь. — Так пожалуйся, — спокойно сказал он. — Раз уж рядом есть взрослый дядька. — Ну, — она чуть повернулась к нему, — во-первых, ты вообще-то не взрослый дяденька. — Это упрёк или комплимент? — Не знаю, — протянула она, — но на твоё плечо жаловаться, пожалуй, можно. Она тихо облокотилась на него, будто невзначай. — Ты хотя бы не перебиваешь. — Смотря кто жалуется, — ответил он. — Если ты, попробую не перебивать. Селина тихо хмыкнула. — Тогда приготовься. Потому что если я начну, я не остановлюсь. — Попробуй, — сказал Балдуин, опираясь спиной о стену. — В крайнем случае засну на середине. Она чуть улыбнулась, но в глазах мелькнула усталость. — Вот видишь, — сказала она, — даже когда предлагаешь утешение, это звучит как подачка. — И ты всё равно пришла ко мне жаловаться, — мягко заметил он. — Не льсти себе, Балдуин, — отрезала она, но тихо, почти беззлобно. — Просто других дядек тут нет. Он не стал спорить. Через несколько секунд его рука снова легла ей на плечо, почти автоматически, как будто так было правильно. А она продолжала рассказывать про Торон, вечные проблемы со слугами, и о воровстве зерна. Он смотрел в темноту над её головой и думал, как странно: они друг друга почти убили, а всё равно закончили вот так. В одном дыхании, под одним плащом, между оружием и холодом. И понял, что от неё ему не избавиться. Ни словами, ни долгом, ни браком. *** Свет только-только начинал просачиваться сквозь узкое окно. Воздух холодный, затхлый. Тиберий осторожно приоткрыл дверь, намереваясь проверить, живы ли его “пленники”. И застыл. Перед ним тихая сцена, почти мирная: Селина и Балдуин спят, укрывшись одним плащом, плечом к плечу, будто и не было между ними ни старой вражды, ни гордости, ни обид. На лице Тиберия мелькнула тень улыбки. — Кто бы мог подумать, — пробормотал он себе под нос. — Всё-таки примирение лучше стальных оков. Но стоило ему сделать шаг, дверь скрипнула, и Селина мгновенно открыла глаза. Её взгляд острый, как клинок. В следующую секунду она уже схватила меч, лежавший у стены, и, срываясь с места, взревела: — Ах ты, старый подлец! — Тиберий едва успел отшатнуться, когда сталь просвистела в нескольких сантиметрах от его лица. Балдуин вскочил, ошарашенный: — Святой крест… что происходит?! — Что происходит?! — передразнила его Селина, оборачиваясь, не опуская меча. — Этот гаденыш нас тут запер, как крыс! Тиберий поднял руки, пытаясь заговорить разумом: — Селина, спокойно. Я просто хотел убедиться, что вы живы. — “Живы”! — зло фыркнула она. — Да я тут едва не примерзла к стене! Если бы я умерла, я бы восстала из могилы только ради того, чтобы придушить тебя собственными руками! — Ты преувеличиваешь, — хрипло заметил Тиберий, парируя её выпад. — Вижу, ночь прошла… продуктивно. — Продуктивно?! — взвыла она и нанесла новый удар лёгкий, больше для устрашения. — Я проклинала тебя каждые десять минут, слышишь Тиберий?! Балдуин, уже полностью проснувшись, тяжело вздохнул и шагнул между ними. — Селина, хватит, — сказал он устало. — Убьёшь его, а мне потом неделями слушать, как ты “не хотела”. — А ты чего молчишь?! — обернулась она на него, сверкая глазами. — Может, сам скажешь ему пару тёплых слов?! Балдуин, глядя на Тиберия, медленно сказал: — Нет. Я ему в другом плане отомщу. — Вот и чудесно, — бросила она, бросив меч на пол. — Сначала запирают, потом наблюдают. Вы вообще все тут извращенцы, я клянусь. Она, не оборачиваясь, откинула с плеча плащ и двинулась к выходу. Тиберий, пытаясь сгладить неловкость, вяло пробормотал: — Я рад, что вы хотя бы не перегрызли друг другу глотки. — Мы просто решили согреться, — отрезала она, уже в дверях. — От холода, не от любви, не обольщайся. Она остановилась, повернулась к Балдуину, взгляд острый, но с лёгкой насмешкой: — Если меня ещё раз где-нибудь запрут, я сожгу твой дом Тиберий. И, кивнув коротко, вылетела за дверь. Повисла короткая пауза. Балдуин медленно потянулся, глядя на Тиберия. — Хочешь объяснить, зачем ты это устроил? — спросил он спокойно. Тиберий пожал плечами. — Зачем объяснять очевидное? Иногда людям нужно просто… ночь рядом. — Рядом это в оружейной? — переспросил Балдуин с приподнятой бровью. Тиберий усмехнулся, отходя к двери: — За одну ночь в холоде и на каменном полу, но рядом с ней, ты выглядишь лучше, чем за месяц со всеми удобствами, но без неё. Он кивнул в сторону плаща, что всё ещё лежал на полу. — Пожалуй, это стоило замёрзших пальцев. Балдуин чуть усмехнулся, хотя в глазах промелькнула тень. — Когда-нибудь ты доиграешься, Тиберий. — Возможно, — отозвался Тиберий, уже выходя. — Но сегодня, кажется, я сделал доброе дело. Он скрылся за дверью, оставив Балдуина одного посреди оружейной, с её теплом, которое всё ещё держалось на плаще.