Святилище утраченной надежды

Когда она оставалась одна, Мадлен ловила себя на том, что мысленно возвращается в свой дом во Франции. В высокие окна с кружевными шторами, за которыми всегда пахло свежим хлебом и лавандой. В отцовский кабинет, где тихо щёлкали часы. В руки матери, прохладные, благоухающие жасмином. Она росла в благополучии, без особой строгости, но с пониманием того, что однажды её жизнь будет решена без её участия. Дочь хорошего рода, тихая, послушная, идеальная невеста. Когда её имя впервые назвали среди возможных спутниц короля Иерусалимского, она не испугалась. Это звучало как в сказке. Ей тогда едва исполнилось пятнадцать, и она всё ещё верила, что за каждым браком скрывается хоть крупица любви. Поначалу ей даже нравился Балдуин. Он казался добрым, сдержанным,она не видела в нём холодности. Они говорили за ужином, он интересовался её роднёй, Францией. Тогда ей показалось, что она сможет быть счастлива. Но с каждым месяцем его взгляд всё чаще проходил сквозь неё. Он был вежлив, внимателен, но словно был постоянно где-то не здесь. В его улыбке не было тепла, которое она так жаждала заслужить. А потом снова появилась Селина де Торон. Мадлен не могла объяснить, почему при виде этой женщины у неё внутри что-то сжималось. Может, оттого, как свободно та держалась, как уверенно смотрела в глаза королю, не пряча взгляда. Селина умела говорить так, будто между ними с Балдуином не было никого. Мадлен старалась не придавать значения этим мыслям. Она знала: это не пристало королеве. Но всё же замечала, когда Селина была во дворце, настроение Балдуина менялось. Он оживал. А потом, оставшись с Мадлен, вновь становился тихим, отдалённым, будто тенью самого себя. *** Однажды, когда Мадлен сидела в покоях и перебирала ткани для новой мантии, дверь тихо скрипнула. Вошла Агнес. — Ты, как всегда, занята рукоделием, — мягко заметила она, подходя ближе. Мадлен вежливо улыбнулась. — Это успокаивает, — ответила она, откладывая кусок голубого шелка. Агнес какое-то время молчала, осматривая комнату, потом присела рядом. — Моя дорогая, — начала она осторожно, — ты уже несколько месяцев замужем. Мадлен кивнула. — Да, миледи. — И всё ещё… — Агнес чуть замялась. — У тебя нет вести, которой мы все так ждём. Мадлен растерянно моргнула. — Простите?.. Агнес опустила взгляд, будто давая понять без слов. Мадлен покраснела. — Мы… не проводим много времени вместе, — произнесла она почти шёпотом. — Король часто занят, у него… дела, советы… — Понимаю, — кивнула Агнес, но в её голосе слышалось недовольство. — Однако ты его жена. Твоя обязанность напомнить ему об этом. Наследие не рождается само собой, дитя. Мадлен едва не задохнулась от неловкости. — Я… не уверена, как это сделать, — призналась она честно. — Мы почти не говорим. Он… добр, но… словно далеко. Агнес выпрямилась, глядя на девушку сверху вниз, с лёгкой строгостью. — Тогда я сама с ним поговорю. Но ты должна помнить, на твоих плечах не просто долг жены, но и судьба династии. Не позволяй себе быть лишь украшением рядом с ним. Она поднялась и направилась к двери. Мадлен молча смотрела ей вслед, чувствуя, как в груди нарастает тяжесть. Она знала: разговор этот, только начало. *** Балдуин сидел у окна, глядя на закат, затмевающий зубцы крепости. Солнце ложилось на камень тусклым, медным светом. Внизу, во дворе, сменялся караул, звенели шпоры, стук копыт отдавался эхом. Всё было привычно, размеренно. Но он уже чувствовал, за дверью что-то назревает. Когда дверь отворилась, и внутрь вошла Агнес, он даже не повернул головы. Лишь сухо произнёс: — Матушка. — Я вижу, ты опять со своими мыслями, — начала она мягко, но с тем тоном, где уже сквозила осторожность. — Иногда они надёжнее советников, — ответил он, не меняя позы. Она подошла ближе, остановилась напротив, опираясь ладонью о спинку кресла. — Ты слишком много времени проводишь в одиночестве, сын мой. — Я правлю королевством, — коротко сказал он. — Одиночество в этом положении неизбежно. — Быть может, тебе стоило бы разделить это одиночество с женой? — произнесла она с лёгкой, почти невинной улыбкой. Он повернулся к ней, взгляд спокойный, но уже настороженный. — К чему ты ведёшь? Агнес сделала вид, что ищет слова. — Несколько месяцев прошло со дня вашей свадьбы, Балдуин. И всё ещё нет вести о наследнике. Даже намека. Он хмыкнул. — И это, полагаю, беспокоит не только тебя, но и совет? — Совет интересуется, но прежде всего я. — Голос её стал твёрже. — Твоя кровь, твоя династия должны продолжиться. Это не просто долг перед короной, но и гарантия стабильности. Он отвёл взгляд к окну, к отблескам на стекле. — Я не намерен обсуждать с тобой подобные вещи. — Придётся, — сказала она ровно. — Ты не можешь бесконечно избегать того, что требует твой титул. Он резко поднялся. Движение было без злости, но в нём чувствовалось то напряжение, которое долго копилось. — Титул требует от меня защищать людей, а не плодить наследников, — холодно сказал он. — И пока у границ неспокойно, пока армия нуждается во мне, всё остальное вторично. Агнес сжала губы. — Ты слишком много прикрываешь долгом то, что есть простое упрямство. Или страх. Он обернулся. — Страх? — тихо переспросил. — Матушка, ты знаешь лучше других, что я давно уже живу рядом с ним. — Я знаю, что Селина помогла тебе избавиться от болезни, — парировала она. — И что теперь ты здоров. — Никто не может быть в этом уверен, — резко ответил он. — Ни лекарь, ни целитель. Я не имею права рисковать. Ни жизнью девушки, ни жизнью ребёнка. — Это не оправдание. Ты обязан дать королевству наследника. — Я обязан защищать королевство, — повторил он, шагнув ближе. — И то, что я заключил брак с Мадлен, было частью этой защиты. Нам была нужна армия её отца. Всё остальное формальность, матушка. Совет это знает, ты это знаешь, и я тоже. — Формальность? — голос Агнесс стал почти ледяным. — Ты говоришь о своей жене. О женщине, которая по праву носит корону, которой у меня, к слову, никогда не было. Он задержал на ней взгляд, в котором впервые мелькнула усталость. — Именно поэтому, — сказал он тихо, — ты должна понимать, что корона, это не брак и не чувства. Это ответственность. И я не позволю никому диктовать, каким образом я её исполняю. Молчание между ними повисло тяжёлое, гулкое. Агнес стояла неподвижно, глядя на сына, будто пыталась найти в его лице хотя бы тень того мальчика, что когда-то доверял её слову. Но перед ней стоял король. И он не уступит. Когда она ушла, дверь тихо захлопнулась, и Балдуин долго стоял, не двигаясь. Он знал, что этот разговор был неизбежен. Но впервые ощутил, что между ним и матерью теперь пролегла граница, такая же, как между ним и всеми, кто звал его своим. *** После ухода матери в кабинете стало слишком тихо. Даже часы, что обычно размеренно щёлкали на стене, будто притихли, боясь выдать себя. Балдуин стоял посреди комнаты, опершись ладонью о стол. Пустой, тяжёлый взгляд на бокал. Потом на бутылку. На всё это притворство, которое давно стало его единственным собеседником. Он налил себе вина медленно, как будто каждая капля что-то значила. Поднёс к губам. Сделал глоток. Второй. Горечь разлилась по телу, как усталость. Наследник. Обязанность. Долг. Все эти слова застряли в голове, как гвозди. А за ними лица. Одно лицо, если быть точным. Селина. С её насмешкой, с этим бесстыжим, живым взглядом, будто она смеётся над ним, над всем этим миром. И почему-то, когда он думал о наследниках, в голову всегда приходила именно она. Не Мадлен. Не мать. Не кто-то ещё. Только она. Что за морок она на него навела? Он поднялся. Сначала медленно. Потом резко, будто испугался самого себя. И не придумал ничего лучше, как снова налить себе. Он знал, что это глупо. Что каждый новый глоток, не облегчение, а шаг к тому, чтобы сделать глупость. И всё-таки пил. Мысль пришла внезапно. Глупая. Безумная. Пьяная. Пойти к ней. Не для того, чтобы увидеть. Не чтобы говорить. Просто… побыть рядом. Убедиться, что она вообще существует, а не мерещится ему в каждом дне, в каждом взгляде. Он достал из сундука простую одежду, грубую, тёмную, без герба, без знаков отличия. Надел плащ, натянул капюшон. Слуга, увидев его, не посмел спросить, куда тот собрался. — Седлай коня, — коротко бросил Балдуин. Улицы Иерусалима дышали жаром и запахом пряностей. Люди толпились у лавок, дети носились между камнями, торговцы кричали что-то на трёх языках сразу. Балдуин ехал, не глядя по сторонам. Потом спешился. Пошёл пешком. Иногда спрашивал прохожих, почти не глядя им в лицо: — Селина де Торон. Где её дом? Кто-то узнал имя. Кто-то указал направление. Он шёл, пока город не стал тише, пока шум рынка остался позади, уступив место улицам, где пахло жасмином и влажным камнем. Перед ним вырастал дом, высокий, узкий, с аркой у ворот. Тепло от факелов, тени на стене, лёгкий скрип створок. Слуга вышел навстречу, держа в руках фонарь. — Сэр?.. — растерянно спросил он, прищурившись, пытаясь разглядеть лицо под капюшоном. Балдуин поднял голову. — Я ищу Селину де Торон, — тихо сказал он. Слуга чуть замешкался, потом почтительно поклонился. — Разумеется, милорд. — Он всё-таки узнал его. Но виду не подал. — Прошу вас, — сказал он, распахивая дверь. Тёплый воздух ударил в лицо. Внутри пахло вином, ладаном и чем-то мягким, домашним. Балдуин вошёл. *** Селина лежала на диване, поджав одну ногу под себя. На столике рядом бокал вина, раскрытый пергамент, несколько чернильных пятен и ножик для бумаги, которым она лениво постукивала по краю стола, раздумывая, куда именно добавить подпись. День был относительно спокойный: утренний заезд в госпиталь, потом короткое совещание с мастерами, и редкая для неё роскошь, тишина. Она сделала глоток вина, собираясь допить бокал и, наконец, лечь спать, когда снаружи раздались шаги. Потом голоса. Потом стук. Слуга что-то сказал, створки открылись, и Селина даже не подняла головы. — Лоран, если это снова ты, знай, я не собираюсь выслушивать твои рассуждения о политике, — произнесла она лениво. — Оставь их у дверей, как свои грязные сапоги. Ответа не последовало. Она подняла взгляд и замерла. В дверях стоял не Лоран. Балдуин. Только не тот Балдуин, которого знала. Не собранный, не выбритый, не тот, у кого осанка была ровнее шпиля над храмом. Этот стоял с опущенными плечами, с растрёпанными волосами, пах вином и дорогой, и выглядел… неуместно. Словно тень сама пришла к ней на свет. Селина моргнула, села, поставила бокал на край стола. — Господи помилуй, — тихо пробормотала она. — Что это на тебе? Одежда нищего? Поднялась, подошла ближе, схватила его за подбородок, приподняла лицо. — А вот лицо… не ошибёшься, — хмыкнула она. — Да ты пьян. В стельку. Как ты вообще дошел? Он не ответил. Только слегка скосил взгляд, будто пытался сфокусироваться. — Господи, ты хоть на ногах держишься? — Селина отступила на шаг, сложила руки на груди. — Что, пришёл дом осмотреть? Или думал, что я тебя встречу с флейтами и гирляндами? Он промолчал. Она фыркнула, махнула рукой: — Ладно, заходи уж. Только не на ковер, прошу, он дорогой. И сними ботинки, здесь тебе не дворец, я порядок и санитарную дисциплину соблюдаю. Он подчинился, еле стянув сапоги, стоя на одной ноге, придерживаясь за стену. Слуги, уже тревожно переглядываясь, стояли у дверей. — Все вон, — коротко бросила Селина. Слуги поклонились и исчезли. Она повернулась к Балдуину: — Садись. Только аккуратно. Не рухни на мой диван, он старше тебя и выдержит не всё. Он сел. Точнее, опустился, тяжело, медленно. Она налила себе немного из бутылки, не вина, а своего домашнего самогона. Вытащив его из нижнего ящика. Последний раз, они пили его с Лораном. — Нет, тебе нельзя, — подняла она руку, когда он потянулся. — Мне одной хватит. Пьяного слушать дело тяжелое, нужно иметь иммунитет. А то начнешь болтать и слюнями брызгать, я хоть в ответ плюнуть смогу. Он что-то пробормотал. — Что? — прищурилась она. Он поднял голову, взгляд мутный, но серьёзный. — Наследники… — выдавил он. — Все говорят… нужны наследники. Пауза. — А мне не нужны. Селина усмехнулась, поставила рюмку. — Неожиданно откровенно. Так, выходит, ты просто хотел поделиться философией или собирался свести счёты с вином? Он не услышал насмешки. — Все вокруг думают, что это просто… долг. Что я должен. А я не могу. — Он перевёл взгляд на её бокал. — Я не могу… с ней. Селина приподняла бровь. — Прекрасно, что ты решил рассказать об этом именно мне. Это, конечно, весьма… интимная подробность, ваше величество. Он чуть усмехнулся безрадостно. — Ты смеёшься. Всегда смеёшься. — Потому что ты вспоминаешь обо мне, только когда в отчаянии, — спокойно ответила она. — Трезвым ты бы сюда не явился. Он долго молчал. Потом вдруг поднял глаза. — Почему ты это сделала? Селина откинулась на спинку дивана. — Сделала что именно, дорогой? Мне нужно уточнение. Я грешу часто. — Тогда, — он с трудом выговорил, — когда ты… то вино. Пауза. — Я не понимаю, зачем. Она посмотрела на него внимательно, потом медленно усмехнулась, глотнула настой. — Потому что ты смотришь на всё слишком серьёзно. Я хотела увидеть, сможешь ли ты хоть раз перестать быть королём. Хоть на мгновение. Он опустил взгляд. — Получилось. — Да, — согласилась она, — но, кажется, теперь ты хочешь вернуть себе власть. Он ничего не сказал. Селина чуть подалась вперёд. — Знаешь, Балдуин, ты опасен, когда трезв. Но когда пьян, просто жалок. Пауза. — И оба состояния тебе одинаково к лицу. Он чуть усмехнулся устало. — Мне кажется, я… хотел тебя увидеть. Просто… увидеть. — А я хотела тишины, — парировала она мягко. — Видишь, у нас разные желания. Пауза. Она вздохнула. — Ладно. Сиди. Только не вздумай умереть тут, я не в настроении устраивать церемонии. Он закрыл глаза, опустил голову. Она налила себе ещё. — Господи, — пробормотала Селина. — Вот ведь… наказание. *** Селина уже какое-то время слушала его рассеянное бормотание. Балдуин говорил о чём-то вроде наследников, долга, армии, но слова его то путались, то обрывались. Он сидел чуть согбенный, с опущенными плечами, и, если бы не блеск в глазах, можно было бы подумать, что перед ней вовсе не король, а усталый солдат после десятка сражений. Она наливала себе ещё немного, не для того, чтобы напиться, а чтобы не слушать в полной трезвости всё это бессвязное горе. — Значит, наследники, — протянула она, откидываясь на спинку дивана. — Все хотят, чтобы ты кого-то оставил после себя. Хоть бы один из них предложил себя на это место, раз уж так беспокоятся. Он вскинул голову, хотел что-то сказать, но только выдохнул. — Все они… все знают, что… — Он махнул рукой. — Не их дело. Селина молча наблюдала, как он снова замолкает. Минуты тянулись, пока наконец ей не стало просто скучно. Она поднялась, порывшись в низком резном шкафчике у стены, и, к его лёгкому удивлению, достала оттуда маленький кожаный мешочек. Селина возилась с какой-то скрученной травяной смесью, тонкий аромат терпко наполнял комнату, а она, словно забыв про гостя, ловко поджигала кончик от свечи. Балдуин, всё ещё покачиваясь на краю дивана, смотрел на неё с лёгким недоумением, глаза щурились, губы то ли в усмешке, то ли в вопросе дрогнули. — Что это? — насторожился он. — Чудеса от одной бабки, — хмыкнула Селина. — Купила у неё как то на рынке. Говорит, для расслабления ума. Она лукаво добавила: — Последний раз я курила это с Лораном, когда нас с ним в темницу упрятали. Помнишь? А потом ты нас оттуда вытащил. Балдуин моргнул, нахмурившись, будто пытаясь вспомнить, правда ли это. — И… оно помогает? — спросил он осторожно. — О, несомненно, — ответила она, поджигая свёрток от свечи. — Только иногда слишком. Она затянулась, медленно выдохнула, ароматный дым потянулся ленивой струйкой к потолку. Балдуин с интересом и лёгкой настороженностью следил за её движениями. — Не смотри так, все равно не дам тебе, — сказала она, заметив его взгляд. — Ты ж меры не знаешь. — И что, мне просто смотреть? — Есть один способ. — Селина чуть прищурилась, будто решаясь. — Хочешь покажу? — Если ты сейчас собираешься устроить колдовство, я… — Это не колдовство, — перебила она, усмехнувшись. — Это называется «цыганочка». Он с недоверием нахмурился. — Цыганочка? — Угу. — Она придвинулась ближе, чуть наклоняясь к нему. — Один делает затяжку, а другой вдыхает, когда тот выдыхает. Понял? Он ничего не понял, но кивнул. — И ты уверена, что это не глупость? — О, совершенно уверена. — Она подмигнула. — Главное не кашляй. Она придвинулась ближе, держа в пальцах ещё тлеющий кончик. — Помнишь, как было с вином? Он, уже почти забыв, как дышать, только кивнул. Слишком близко. Слишком тихо. Слишком живо всё вокруг. Селина сделала глубокую затяжку, а потом, почти не моргая, наклонилась к нему. Он послушно чуть приоткрыл рот, и на секунду их дыхание смешалось. Она медленно выдохнула тёплый, пряный дым скользнул по её губам и перешёл к нему, мягко, как дыхание ветра. Он вдохнул слишком резко, как оказалось. Глаза его распахнулись, он закашлялся, отпрянув назад. — Я же предупреждала, — рассмеялась Селина, держа в руках скрутку. — Это искусство, Балдуин, а не военный манёвр. Он пытался отдышаться, глядя на неё со смесью раздражения и изумления. — Ты ненормальная. — Конечно, — легко согласилась она. — Иначе как бы я выдержала весь этот цирк? Она снова сделала короткую затяжку, потом кинула взгляд на него, уже с лёгким блеском в глазах. — Хочешь повторить попытку, рыцарь печального образа? Он не ответил сразу, но в уголках губ мелькнула тень улыбки. *** Второй раз всё произошло куда спокойнее. Селина сделала затяжку, плавно наклонилась к нему, и теперь уже он, будто изучив момент, поймал её дыхание увереннее. Дым прошёл между ними тёплый, мягкий, с чуть сладковатым привкусом трав. Она выдохнула, и секунду, всего секунду, их лица остались слишком близко. Между ними больше не было ничего, кроме горячего воздуха и тихого потрескивания свечи. Балдуин не отвёл взгляда. Глаза его были странно ясными, как будто опьянение вдруг ушло, оставив только что-то тревожное и непонятное. Селина усмехнулась, хотела снова что-то бросить лёгкое, насмешливое, но слова не вышли. Он всё смотрел. Слишком пристально. Так, будто впервые видел её не как женщину, а как ту, кто всегда рядом, когда он рушится. Она тихо выдохнула, держа в пальцах почти догоревший свёрток. Дым тонкой струйкой поднимался вверх, а их дыхание всё ещё перемешивалось, то ли от смеха, то ли от чего-то иного, чего ни один из них не хотел называть. И тогда он просто потянулся ближе. Не резким движением, а как человек, уставший сопротивляться. Селина не сразу поняла, что происходит, только почувствовала, как всё вокруг будто замедлилось: свеча дрожит, воздух густеет, а пальцы у неё невольно сжимаются на его плече. Сначала поцелуй был осторожным, но уже через секунду превратился в отчаянный, настойчивый. Он не был грубым, скорее, это была энергия, которую он не мог больше сдерживать, напряжение, которое копилось в нём последние дни. Селина, слегка растерявшись, не успела отреагировать сразу, но быстро вошла во вкус, отвечая на его движения. И тут резко, ей пришла в голову отчаянная мысль, поиграться: она укусила его за нижнюю губу. Немного не рассчитав правда. Резко, больно, кусочек кожи сорвался. Он замер, глаза округлились, внутренний контроль исчез. — Это чтобы неповадно было, — сказала она с едва слышимой усмешкой, её дыхание слегка сбивалось, но тон оставался властным. Кровь проступила на губе, и мгновение спустя она наклонилась и аккуратно слизала её, будто извиняясь за неожиданную жесткость. Его разум взорвался от этого движения: металл во рту от её действий смешался с вкусом собственной крови, а эмоции буквально переполняли тело. Секунды тянулись бесконечно, дыхание учащалось, взгляды держались, слова уже не были нужны. Селина, почувствовав силу его реакции, мягко, но решительно переместилась ближе: она села на его колени, так что теперь они были почти лицом к лицу. Его руки инстинктивно обвили её талию, но движения оставались осторожными, как будто проверяли границы, которых раньше не было. Губы их снова встретились, напряженно, с явным вкусом металлической крови, сжатой энергии и мгновенного понимания того, что между ними уже что-то изменилось. Поцелуй больше не был простым экспериментом или игрой, это была встреча двух сил, притяжение которых стало неотвратимым. Сидя так близко, дыхание учащалось, и на мгновение мир вокруг перестал существовать. Он видел её глаза, ощущал её тепло, её уверенность, а она чувствовала его напряжение, желание и внезапную потерю контроля. Он держал её за талию обеими руками, ладони с каждым разом все сильнее сжимались, чуть выше бедер, будто удерживая, но не сдавливая. Селина, в свою очередь, держала его за плечи и слегка касалась рук, которые охватывали её талию, словно проверяя, насколько настойчиво он действует. Её локти слегка опирались на его грудь, создавая стабильную опору, а корпус слегка наклонился вперёд, чтобы губы могли встретиться. Это было не мягкое соприкосновение, а настойчивое, с ощущением сопротивления и игры. *** Они наконец-то оторвались друг от друга, оба тяжело дышали. Селина всё ещё сидела на нём, не шевелясь, с распущенными волосами и чуть блестящими глазами. Некоторое время стояла тишина, только треск камина и их сбившееся дыхание. Потом она вдруг, глядя куда-то в потолок, сказала совершенно серьёзным тоном: — Господи, я согрешила с женатым человеком. Болдуин моргнул. — Что? — Ну, — протянула она, повернув к нему голову с наигранной святостью, — ты ведь женат, не так ли? Значит, я теперь… падшая. Он издал какой-то странный звук между смешком и стоном. — Погоди… это ты сейчас про что? — Про нас, Балдуин, — с самым серьёзным лицом ответила она, всё ещё сидя у него на коленях. — Вот скажи, что мне теперь с этим делать? Исповедоваться? Поститься? Или, может, ты возьмёшь ответственность? Он откинулся на спинку кресла, выдохнул и прикрыл глаза. Как будто серьезно о чем то размышляя, но травка развязывает язык. — Ох, Селина… что делать-то будем? — Вот и я спрашиваю, — продолжала она в том же тоне, — что мне с тобой делать, женатик? Он открыл один глаз и хрипло усмехнулся: — Можем обсудить… — Нет-нет, подожди, — перебила она и подняла палец. — Если серьёзно. Я не хочу быть любовницей. Любовница это та, которую прячут, пока с женой на людях показываются. А потом к ней приходят «приласкаться». Он уже начал смеяться, но она не дала ему вставить слово: — А у меня, между прочим, с лаской проблем нет, — сказала она, чуть насмешливо наклоняясь к нему. — Мне пальцем помани придут. Старые, молодые, рыцари, графы, кто угодно. А я вот, понимаешь ли, сижу тут, трачу время на пьяного мужа другой женщины. Болдуин смотрел на неё снизу вверх, с блаженно-растерянным выражением лица. — Я… вообще не понимаю, что ты сейчас сказала, — признался он. — Так я и не для того говорю, чтобы ты понял, — усмехнулась она. — Я просто озвучиваю моральный конфликт. — И, немного наклонившись, шепнула ему в губы: — Ну, чтобы хоть кто-то в этой комнате притворился, что у нас есть принципы. Он выдохнул, почти смеясь, и снова потянулся к её губам: — Мне кажется, у тебя они очень… избирательные, эти принципы. — Конечно, — ответила она, уже улыбаясь. Она на секунду замолкает, будто прислушиваясь к себе, потом хмыкает и продолжает, как будто рассуждает перед зеркалом, а не с живым человеком. — Нет, ну вот представь, — говорит она, глядя куда-то мимо него, — я, значит, согрешила, ты женат, всё ужасно… и ведь мне теперь, выходит, каяться надо. А знаешь, я вообще-то спать с тобой не собираюсь. Болдуин приподнимает бровь, чуть трезвея. — Я и не предлагал, — медленно отвечает он. — Конечно, — кивает она серьёзно, — ты же благородный рыцарь. Он усмехнулся, хотел что-то ответить, но она перебила: — И ведь смешно, правда? — продолжала она. — Ты женат, а я всё равно позволяю тебе приходить. Хотя каждый раз думаю, что не должна. А потом… — она махнула рукой, — потом уже поздно думать. Он медленно качает головой: — Ты сейчас пьяна. — Нет, я слишком трезвая, — отвечает она, глядя прямо в него. — Просто притворяюсь. Так легче. Между ними зависает пауза. Она нервно усмехается, пытается перевести всё в шутку, не отводя взгляда. — Ладно, считай, я просто мысленно отчитываюсь перед Господом, пока ещё не поздно. Может, он смягчит наказание за такое. Он отвечает негромко, почти серьёзно: — А если бы я не был женат… ты бы тоже считала это грехом? Она чуть улыбается уголком губ. — Тогда бы, может, и не было в этом ни капли интереса, — шепчет она, — потому что без греха скучно. Он долго смотрит на неё, и в его взгляде уже нет пьяной неясности, только усталость и что-то похожее на понимание. *** Она же откидывает голову, как будто ей наконец удалось снять с души тяжесть, и снова уходит в иронию: — Так что вот. Если вдруг попадёшь на небеса, передай им, что я хотя бы призналась. Он смотрел на неё слишком долго, слишком внимательно, чтобы она не почувствовала этот взгляд. Она изобразила раздражённый смешок, будто отмахиваясь: — Ну чего ты так смотришь? Неужели решил, что я раскаялась? — Нет, — тихо сказал он. — Просто пытаюсь понять, ты всерьёз всё это говоришь… или снова играешь. Селина прищурилась, криво улыбнулась: — А разве есть разница? Всё равно никто не верит, если я вдруг говорю серьёзно. Он чуть подался вперёд. — А я, может, поверю. — Тебе-то зачем? — перебивает она, с едва заметной дрожью в голосе. — Что тебе с моей правды? Ты уйдёшь, вернёшься к своей Мадлен, и всё станет на свои места. — А ты хочешь, чтобы я не уходил? Она делает вид, что не слышит, и смотрит куда-то мимо. — Хочу, чтобы ты хотя бы понимал, зачем приходишь, — отвечает она наконец, и в этом голосе почти нет иронии. — Потому что я не исповедь и не перерыв между войнами. Он молчит. И это молчание пугает её больше, чем любые слова. Селина резко выдыхает, будто отгоняя наваждение, и снова натягивает на лицо маску весёлой грешницы: — Всё, хватит философии, ваше величество. Мы же вроде развлекались. Не порть мне вечер моей совестью. Он усмехается, но не двигается. — Если бы я мог, я бы тебя не оставил. — Если бы ты мог, — повторяет она, чуть тише, — ты бы и не пришёл. На несколько секунд между ними остаётся только тишина и этот тёплый, едва уловимый запах её волос, табака и вина. Она замолкла, и на какое-то время повисла тишина. Только где-то за окном лениво звенели цикады, да свеча потрескивала, как будто подслушивала. *** Селина вдруг тяжело выдохнула, потёрла виски. — Вот странно, — произнесла она, глядя на огонёк. — Иногда кажется, что жизнь, как эта свеча. Горишь, греешь, пока не догоришь. А потом остаётся только воск на столе и запах. И всё. — Тебе нельзя так думать, — сказал он, немного охрипшим голосом. — А как иначе? — она усмехнулась, но уже без веселья. — Я не пророк и не святая. Я женщина, у которой слишком много лиц и ни одного настоящего. Он потянулся было к её руке, но она, не глядя, достала кувшин, налила себе немного вина, поднесла к губам, задержала, будто размышляя. — У тебя, наверное, всё проще, да? — спросила она, всё ещё глядя в бокал. — Есть трон, жена, долг. Всё по порядку. — Если бы это всё что-то значило, — тихо ответил он, — я бы не оказался здесь. Она чуть усмехнулась. — А я вот оказалась, — сказала она, пригубив вино. — И чем дольше живу, тем больше понимаю: всё, что у меня есть, это пара глотков вина и дурная привычка говорить с пьяными мужчинами. Он хмыкнул, не зная, смеяться или нет. Селина откинулась на спинку дивана, прикрыла глаза. — Господи, — выдохнула она, уже едва слышно, — почему всё так не вовремя? Болдуин молча смотрел, как она снова делает глоток. *** — Как бы ни старался человек, всё возвращается к одному и тому же. К детям. К наследию. К крови, — буркнул он после короткой паузы, потянувшись к кубку. — Им, видите ли, нужно «продолжение рода», будто я жеребец, а не человек. — А ты и есть жеребец, — хмыкнула она. — Королевский, между прочим. Он усмехнулся, но без особого веселья: — Ты смеёшься, а я уже третий месяц слушаю одно и то же. Наследник, наследник, наследник… Она откинулась на спинку дивана, глядя куда-то поверх его плеча. — Знаешь, после твоей болезни тебе ещё повезёт, если хоть кто-то сможет родить от тебя наследника. Он повернул голову, не сразу поняв. — Что? — Я говорю, — спокойно, почти профессионально, продолжила она, — после проказы бывает бесплодие. Не часто, но бывает. У мужчин особенно. Он на мгновение замер, словно оценивая её слова. — И ты решила меня утешить этим? — Нет, — она приподняла бровь. — Просто сказать правду. Кто-то должен. Он рассмеялся коротко, почти зло. — Ну спасибо. Значит, я ещё и бесплодный калека. — Не факт, — лениво ответила она. — Просто риск есть. Ты не из тех, кто легко сдаётся, правда? Вот и здесь сдавать не придётся. Она посмотрела на него, чуть склонив голову: — Кстати, ты всё ещё жив, здоров и… весьма деятельный. Так что я бы на твоём месте не паниковала. Он усмехнулся, но в его взгляде мелькнула серьёзность: — Ты говоришь как лекарь. — А как мне ещё говорить? — Она чуть пожала плечами. — По-другому нельзя. Он помолчал, потом вдруг спросил: — А ты? Никогда не думала о детях? Она будто не сразу услышала. Потом, чуть тише, с лёгкой улыбкой: — Думала. Когда-то. — Она посмотрела на него прямо. — Но для этого нужны предпосылки. Он нахмурился: — Что ты имеешь в виду? — То, что у меня этих предпосылок нет, — сказала она спокойно, без жалости к себе. — Я не могу иметь детей. Он не ответил сразу. Только потянулся ближе, обнял за плечи крепко, но бережно. — Прости, — выдохнул он. — За что? — усмехнулась она. — Ты же не виноват. Просто… так устроено. Она чуть замолчала, потом снова заговорила уже другим тоном, уставшим, почти философским: — Смешно, правда? Всю жизнь лечу других, спасаю, помогаю рожать, вытаскиваю с того света, а внутри будто пустота, не только из-за невозможности иметь детей, это не самое главное. И всё равно почему-то живу. Наверное, из вредности. Он не нашёл, что ответить, просто притянул её ближе. Она позволила, впервые без иронии, без защиты. Он ещё какое-то время молчал, держа её в объятиях. В нём что-то сжалось, не от жалости, а от странного, почти злого чувства несправедливости. — Ты не пустая, — тихо сказал он, но голос у него был твёрдый. — Половина Иерусалима живёт только потому, что ты упрямая до безумия женщина. Ты не представляешь, насколько ценна. Она усмехнулась, но глаза у неё стали задумчивыми. — Знаешь, я никогда не любила маленьких детей. Он приподнял бровь. — Не любила? — Не то чтобы ненавидела, — ответила она, глядя куда-то в сторону. — Просто никогда не понимала, почему люди от них без ума. Вот эти восторги «ах, какой милый, какой прелестный» мне всегда казались немного фальшивыми. Она на секунду замолчала, потом тихо добавила: — Когда я приехала в Иерусалим, — продолжила она, — у меня не было ничего. Я просто лечила людей. А теперь у меня есть всё, что, как говорят, делает человека счастливым. Имя, положение, уважение… Но иногда я ложусь спать и не могу уснуть. Не потому что устала. А потому что внутри будто… пусто. И я задумываюсь. Не о детях, а о том, что будет потом. Всё, что я делаю госпитали, приюты, училище, ведь когда-нибудь это должно остаться кому-то. А если я вдруг исчезну… всё это разворуют, уничтожат. И мне от этого становится… пусто. Она подняла глаза на него, словно только сейчас вспомнила, что говорит это не в пустоту. — Все говорят: «помогай другим и почувствуешь смысл». Глупость. Это помогает ненадолго. Потому что, когда ты возвращаешься домой, к себе, тебе всё равно некуда приложить руки. И никому некуда приложиться. Он внимательно слушал, не перебивая. — Я даже думала, — продолжила она, — если уж самой не дано, то, может, стоит приютить кого-то. Не из сентиментальности, просто по здравому смыслу. Пусть хоть один вырастет, кто сможет не просадить всё, что я построила. Она усмехнулась уголком губ: — Только, если Бог всё-таки пошлёт, пусть посылает мальчика. Мальчики мне ближе. Особенно маленькие. Они проще. Честнее, может. Девочки с детства слишком многое понимают. И на девочке всегда больше ответственности и рисков. Он смотрел на неё долго, почти пристально, с каким-то новым пониманием. Потом тихо сказал: — Может, Бог уже послал тебе кого-то. Просто не тем способом, который ты ждала. Она чуть прищурилась, улыбнулась грустно: — Думаешь, тебя? Он хмыкнул: — Ну уж точно не меня. Я слишком стар для воспитанника. Она всё же засмеялась, легко, почти по-детски, но в смехе слышалась усталость. — Тогда посмотрим, кого Он ещё пришлёт, — сказала она и потянулась за кубком. — Хотя, честно говоря, у меня сомнения в Его чувстве юмора. *** Они ещё какое-то время болтали. Селина что-то лениво рассказывала, а Балдуин просто слушал, изредка вставляя короткие фразы. Она уже полулежала, свесив голову ему на плечо, иногда закидывая ногу ему на колено, как будто между делом. — Что-то, — пробормотала она, глядя в сторону, — у нас из озорного настроения всё перешло в какое-то… мрачное. Стареем, видимо. — Или слишком много алкоголя, — спокойно ответил он, чуть усмехнувшись. — Ну это да. Но стареем всё равно, — она зевнула, провела рукой по лицу. — Ладно… надо идти спать, а то утром опять кто-нибудь придёт с гангреной и всё настроение испортит. Селина, наконец, потянулась, чуть соскользнув с его колен, но Балдуин, не особо задумываясь, удержал её за талию. — Отпускай, собственник, — сказала она, глядя вниз, но не особенно сопротивляясь. — Зачем? — спокойно отозвался он. — Ты же всё равно никуда не уйдёшь. — Ах да? — прищурилась. — По глазам вижу, ты меня отпускать не собираешься. — А что, не похоже? — его голос прозвучал почти лениво, но пальцы всё ещё не разжимались. — Очень похоже. Особенно по рукам, которые меня держат, — ответила она, всё-таки выбравшись и поднявшись с лёгким смешком. Она сделала пару неуверенных шагов, вино всё ещё гуляло в крови, обернулась через плечо: — У меня, между прочим, есть гостевая комната, есть диван и моя спальня. Так где будет спать наш рыцарь? — Я могу хоть в конюшне, — сказал он. — Мне всё равно. — Конечно, в конюшне, — фыркнула она. — Ещё скажи, что ради приличий. — Ради приличий, — подтвердил он, совершенно серьёзно. Она хмыкнула, подошла ближе, заглянула в глаза: — А я по глазам вижу, что приличия тебе до одного места. Он молчал, но уголок губ дрогнул, и этого ей хватило. — Ладно, пошли, — сказала она, и, не дожидаясь ответа, взяла его за руку. Они прошли по коридору, мимо тёмных картин, запаха камина и лаванды. В её комнате всё выглядело по-домашнему: разбросанные книги, мягкий свет. — Вот, — произнесла она, махнув рукой. — Моё царство. Только осторожно, не споткнись о мои медицинские таланты. Он взглянул на стол, где в беспорядке лежали бинты, пергаменты, пузырьки. — У тебя даже кровать, похоже, подлечит, если лечь не с той ноги. — Очень может быть, — усмехнулась она. — Так что веди себя прилично, иначе поставлю банки. — Банки? — он вскинул брови. — У вас, лекарей, странные методы устрашения. — Рабочие, — отрезала она и, обернувшись, добавила: — Верхнюю одежду снимаем, у нас тут не бордель. Да и мало ли заразы мне в постель притащишь, потом выстирывай после тебя. Ну, чего стоишь? Раздеваемся. Он посмотрел на неё чуть исподлобья, будто проверяя, шутит ли она. — Это приказ? Сказал он, и все же подчинился. — Это забота, — ответила она невозмутимо. — Я, между прочим, человек нервный. Она залезла на кровать, откинулась на подушки и, постучав ладонью по свободному месту рядом, добавила: — Ну, давай. Я конечно кусаюсь, но не сильно. Ну кроме прокушенной руки и губы. Он стоял, вглядываясь в нее. Потом еще раз похлопала ладонью по свободному месту рядом с собой: — Ну? Он чуть помедлил, потом лёг, сначала на краю. Несколько минут они молчали, только слышно было, как скрипит ткань под их дыханием. Потом он всё-таки потянулся ближе, притянул её к себе, не резко, просто чтобы она оказалась под рукой. — Так лучше, — тихо сказал он. — Конечно, лучше, — пробормотала она, уже засыпая, — ты же как грелка. Он усмехнулся. Несколько минут лежал, глядя в полумрак комнаты. Всё в ней и правда было будто отражением её самой, в беспорядке, но уютно, чуть хаотично, с каким-то странным теплом. Она уже почти спала, но вдруг, не открывая глаз, сказала вполголоса: — Знаешь, если бы у комнаты была душа, она бы, наверное, тоже вечно путалась в одеялах и спорила сама с собой. — Похоже на хозяйку, — тихо ответил он. — Ой, замолчи, — сонно буркнула она и ткнулась лбом ему в плечо. Через минуту дыхание её стало ровным. Балдуин ещё долго не двигался, чувствуя, как её волосы щекочут ему шею, потом всё-таки прикрыл глаза. Они уснули спокойно, впервые за долгое время без тревог.