Святилище утраченной надежды

Мадлен сидела у окна, перебирая в пальцах вышивку. Белая нить путалась, как её собственные мысли. С тех пор, как Балдуин вернулся, он почти не заходил к ней. Да и когда заходил, только из вежливости. Холодно, отрешённо, будто между ними стояла стена. Когда дверь тихо отворилась, Мадлен не удивилась, мать короля, Агнес, входила без стука. Всегда. — Опять сидишь, как тень, — сказала она, проходя внутрь. — Время идёт, дитя. Королевству нужен наследник. Мадлен устало ответила: — А мужу, похоже, нет. Агнес чуть приподняла бровь, словно ожидала этого. — Муж занят делами государства. Но ты его жена. Твоя обязанность оставить потомство. Если он не может… — она сделала едва заметную паузу, — значит, надо помочь судьбе. Мадлен насторожилась. — Что вы имеете в виду? — То, что женщины во все времена имели выбор. Иногда ради трона приходится быть умнее мужчин. Никто ничего не узнает. — Она наклонилась ближе. — Главное, чтобы ребёнок был от королевской крови, или хотя бы выглядел как таковой. Мадлен резко поднялась. — Вы… вы предлагаете мне измену? Агнес улыбнулась холодно. — Я предлагаю тебе спасти свой брак. И положение. Когда у тебя будет сын, никто не посмеет отвернуться. Несколько дней Мадлен отказывалась слушать. Но Агнес была настойчива. Каждый визит одно и то же: мягкий яд слов, доводы, шёпот, обещания. Она говорила о долге, о будущем, о страхе быть забытой. А потом принесла имя. — Его зовут Этьен. Сын мелкого вассала, без титула, но с честным лицом и крепким телом. Надёжен, молчит лучше любого священника. Мадлен молчала. А в груди, странная горечь, перемешанная с упрямством. Когда Агнес ушла, она долго сидела неподвижно. Потом прошептала, почти шепотом: — Если я соглашусь… может, хотя бы тогда он обратит на меня внимание. Через два дня ночью Этьена тихо ввели в её покои. Всё было так, как сказала Агнес: без лишних слов, без свидетелей, без следов. Утром она сидела на кровати, закутанная в тонкое покрывало, и смотрела на свет, пробивающийся сквозь ставни. В груди было пусто. Ни вины, ни облегчения. Только странная усталость и мысль: «Если судьба действительно такая, какой её делают женщины, значит, я просто сделала свой ход.» Иногда ей вспоминался тот первый раз, как чужой голос говорил мягко, почти ласково, а внутри всё горело, будто кто-то разорвал невидимую ткань, в которую она была завернута с детства. С тех пор мир будто изменил цвет. Она уже не чувствовала себя ребёнком, но и женщиной не стала, просто что-то в ней умерло, уступив место пустоте, которую теперь хотелось заполнить чем угодно. Теплом. Смыслом. Хоть какой-то нужностью. Он был чужим. Безымянным. Слишком вежливым, чтобы казаться живым. Она знала, зачем он пришёл, и знала, кто его послал. Потом тишина. Не боль даже, а пустота. Будто кто-то снял с неё кожу, но не дал новую. С тех пор Мадлен не могла смотреть на себя в зеркало. Ей казалось, что глаза стали другими, не потому что в них появилась тайна, а потому что из них будто вытравили что-то живое. Она не винила Агнес. Та действовала, как считала нужным. Но где-то глубоко, почти бессознательно, Мадлен поняла: теперь она часть чужого плана. Не жена. Не женщина. Орудие. И всё равно в ней оставалась искра, странная, упрямая. Когда она узнала, что Онфруа жив, внутри вспыхнула дикая надежда: если Селина вернётся к мужу, если всё разорвётся между ней и Балдуином, тогда у Мадлен ещё останется шанс. Если ребёнок всё-таки родится, пусть даже не от Балдуина, никто не узнает. Он будет его сыном. А она снова чья-то. Не просто тень, не просто имя на родословной. Может быть, это и есть её единственный способ искупить ту ночь. И выжить после неё. *** Последние дни перед выездом прошли в спешке, но без суеты. Онфруа бродил по двору, проверяя, как седлают коней, как грузят повозки с провиантом, а Селина почти не отходила от своей маленькой свиты, пятерых лекарей, которых сумела собрать и была в них уверена. — Если выживем, будете героями, — бросила она с лёгкой усмешкой, оборачиваясь к ним. — Если нет… ну, вас хотя бы запомнят как смельчаков, что пошли за женщиной. — Успокаивающе, госпожа, — проворчал старший из них, упаковывая склянки с настойками. — Зато честно, — ответила она и, заметив взгляд Онфруа, чуть улыбнулась. Он стоял в стороне, облокотившись на седло своего коня. — Ты пугаешь людей, Селина. — Я их готовлю. — Разница тонкая. — Но есть. Она подошла к нему ближе, поправила ремень на его доспехах. — Как будто ты сам не боишься, Онфруа. Он не ответил. Только сжал её руку. — Я боюсь, — сказал он наконец. — Но не за себя. *** День отъезда выдался ясным. Город провожал их молчаливо, те, кто остался, стояли вдоль улиц, без привычных криков и флагов. Селина держалась прямо, не позволяя себе оборачиваться. Она знала, что если посмотрит назад, то почувствует всё: страх, вину, странную нежность к тем, кого оставляет. Они ехали почти целый день, по пыльной дороге, пока наконец не добрались до места, где должны были встретиться с армией Балдуина. Где-то впереди, за холмом, уже мерцали стяги. Онфруа заметил первым. — Похоже, они здесь. — Раньше срока, — тихо сказала она, глядя на развевающиеся флаги. Он усмехнулся. — Или просто кто-то очень хотел тебя увидеть. Селина не ответила, но глаза её невольно смягчились. Последние недели они переписывались, короткими, неловкими письмами, в которых ни он, ни она не решались назвать вещи своими именами. Он спрашивал, как идёт подготовка, советовал, где безопаснее разбить лагерь, а она отвечала сухо… но всегда добавляла пару лишних строк, которые можно было бы вычеркнуть. “Береги себя. Пей настойку от жара. Не переоценивай свои силы.” И только когда письмо было уже запечатано, она ловила себя на мысли: зачем я это написала? *** Когда они подъехали ближе, Балдуин уже стоял у передового отряда. Доспехи светлые, потускневшие от солнца, плащ отброшен на одно плечо. Он выглядел уставшим, но взгляд был живым, слишком живым для человека, которого еще с первого похода, мысленно хоронили. Он заметил её сразу. Селина спешилась первой, чуть придерживая подол плаща, и, подойдя ближе, коротко кивнула. — Балдуин. — Селина. Короткая пауза, будто мир вокруг на миг стих. Онфруа что-то сказал про расположение лагеря, отвлёк солдат, а Балдуин сделал шаг вперёд. — Я получил твоё последнее письмо. — Надеюсь, не посчитал его излишне заботливым, — произнесла она спокойно, хотя глаза её блестели. — Наоборот. Оно было… нужным. Он смотрел на неё чуть дольше, чем позволяли приличия, и она почувствовала, как сердце предательски ускоряется. Слишком многое осталось между строк, и в письмах, и в их молчании. И теперь, когда расстояние сократилось, всё это вдруг стало невыносимо явным. *** — Где твои лекари? — спросил он, оглядываясь. — Вон там, — Селина кивнула в сторону повозок. — Все пятеро, как я обещала. — Пять человек на всю армию? — Лучше пять, чем ни одного, в прошлый раз была только я, и твои криворукие бездари — отрезала она. Он усмехнулся. — Всё та же, — сказал тихо. — Разве это плохо? — Нет. Просто… я скучал по этой упрямой женщине. *** Они шли уже третий день. Дорога вытягивалась между холмами, будто старая трещина в земле, а ветер гнал по ней пыль, срывая с плащей последние чистые места. Лошади шли молчаливо, устало, только позвякивали упряжью. Ночью наконец встали лагерем, между двух скал, где не так сильно дуло. Онфруа развёл костёр, скинул перчатки и молча разминал пальцы, после поводьев они деревенели. Селина стояла рядом, придерживая подол, чтоб не зацепить искры. Тиберий таскал хворост, а Балдуин, как всегда, чуть в стороне наблюдал, как будто проверял, что каждый делает своё дело. — Если бы мне кто сказал, что я снова буду сидеть у костра с этой компанией, — хрипло бросил Тиберий, — я бы, пожалуй, подумал, что он сошёл с ума. Онфруа усмехнулся. — А теперь что думаешь? — Что действительно сошёл. Добровольно с вами пошёл. Селина тихо засмеялась. — Не притворяйся, Тиберий, ты скучал. Без нас тебе, наверное, даже скучно было ругаться. — Вот уж нет, — буркнул тот, но губы дёрнулись. Балдуин сел чуть ближе к огню. Свет ложился на его лицо уставшее, с резкими тенями, но глаза были живыми, внимательными. — Всё-таки странно снова видеть вас всех вместе, — сказал он негромко. — После всего, что было. — Странно, — отозвался Онфруа. — Но приятно. — Особенно с бокальчиком вина, — вставила Селина и протянула кубок Балдуину. — На, согрейся. Он взял, но задержал её руку чуть дольше, чем нужно. — Спасибо. — Не за что, — ответила она, будто не заметила, но улыбка мелькнула. Некоторое время все молчали. Огонь потрескивал, звёзды тихо горели над холмами. *** Ткань палатки скрипела от ветра, и откуда-то тянуло сыростью. Селина ворочалась уже, кажется, десятый раз, сбивая одеяло и подпинывая локтями Онфруа. Он молчал, старательно делая вид, что спит, пока она в очередной раз не задела его коленом в бок. — Да ты неугомонная, — проворчал он наконец, переворачиваясь. — Хоть раз ляг спокойно, прошу. — А ты не ворочайся, — буркнула она. — Твоя раскладушка вся ходит ходуном. Я думала, рухнет. — Это не раскладушка, это полевой комфорт, — сказал он с притворной важностью. — Комфорт, ага. С гвоздём, который мне в бок упирается. Онфруа тихо рассмеялся. — Может, просто тебе стоит ближе лечь. Там ровнее. — О, так вот оно что, — прищурилась Селина. — Это у тебя хитрый способ меня переманить? — Нет, — спокойно ответил он. — Это я берегу себе ребра. Она всё-таки повернулась к нему боком, почти касаясь плечом. — Вот теперь нормально, — тихо сказала она, зарываясь в одеяло. Онфруа что-то пробормотал, уже почти засыпая, а Селина, улыбаясь, подумала, что даже в палатке, на этих проклятых соломенных тюфяках, ей вдруг спокойно. С ним спокойно. *** Огонь в его палатке давно догорел, оставив лишь тусклый запах дыма и пустое место рядом. Балдуин сидел, откинувшись на подушки, и не мог заснуть. Всё было тихо, но это «тихо» раздражало, слишком уж пустое. Когда-то, в прошлом походе, Селина спала здесь, у него. Иногда на своей стороне, иногда, ворочаясь во сне, придвигалась ближе. Он тогда ворчал, что мешает, что в палатке жарко, но на деле спал спокойно только рядом с ней. Он откинулся, глядя в потолок, и усмехнулся себе под нос. — А теперь, значит, спит с мужем… и пинает уже его, — пробормотал он с кривой ухмылкой. Звучало будто шутка, а внутри всё равно кольнуло. Он перевернулся на бок, сжал подушку. И подумал, что, пожалуй, впервые за долгое время ему не хватает не покоя, не власти, не тишины, а её смеха. *** Онфруа спал, как буря. Нет, хуже. Как буря, над которой марширует армия. — Онфруа, — прошипела она, пихая его локтем в бок. — Ты опять на меня лёг! — Это раскладушка на двоих, милая, — пробормотал он, не открывая глаз. — А ты вечно лезешь ко мне. — Я лезу, потому что ты весь центр занял! — Так ложись на край. — На край?! На этой тряпке?! Ты хочешь, чтобы я ночью скатилась к дьяволу под ноги?! Онфруа фыркнул, повернулся на другой бок и, не приходя в сознание, зарычал где-то в груди, глухо, как медведь в спячке. Селина замерла. — Ещё и храпишь, чудовище, — прошипела она, натянув одеяло до носа. — Я же тебе говорила, повернись головой туда, а не сюда. Он не ответил. Через минуту он снова тяжело выдохнул, и она ощутила, как полотно под ними содрогается. — Боже… — простонала Селина, откидываясь обратно. — С кем я живу? К утру она уже лежала у него на груди, ногой закинувшись ему на колено. Онфруа, разлепив глаза, лишь усмехнулся. — Лезешь, значит. — Не ври, ты сам меня притянул. — Конечно. Всё равно с утра ты опять будешь ворчать. Она ударила его подушкой, но сдержать смех не смогла. *** Утро выдалось серым, с туманом, стелющимся между палатками. Селина выбралась наружу, как человек, прошедший сражение. Волосы спутанные, глаза полузакрыты, походка, будто после драки с самим дьяволом. За ней, зевая и потягиваясь, вышел Онфруа. Он выглядел заметно бодрее, хотя на переносице у него красовался след от локтя. У костра уже сидели Балдуин и Тиберий. Пар шел от мисок с похлёбкой. Когда Селина приблизилась, мужчины дружно подняли головы, и одновременно прыснули. — Господи, что с тобой? — хмыкнул Тиберий. — Ты как будто всю ночь отбивалась от врагов. — Почти, — буркнула она, бросив злой взгляд на Онфруа. — Один из них сидит вот тут. — Это всё клевета, — невозмутимо сказал тот, садясь рядом и принимая миску. — Я просто перевернулся, а она сама рухнула с койки. — Перевернулся! — Селина прищурилась. — Он, видите ли, просто перевернулся, вместе с одеялом, подушкой и мной! — Я не знал, что ты так чувствительно реагируешь на гравитацию, — протянул Онфруа, пряча ухмылку за ложкой. Балдуин опустил голову, но плечи его затряслись от смеха. — Селина, ты хотя бы жива? — Нет. У меня теперь синяк размером с монету на боку, и я хочу, чтобы кто-нибудь отравил моего супруга, — мрачно ответила она. — Если хочешь, я запишу тебя к лекарю, — с самым серьёзным видом вставил Тиберий. — Диагноз: жена тиран, а муж пытается защищаться. — Пошли вы оба, — фыркнула Селина и села у костра, натянув плащ. — А ты, — повернулась она к Онфруа, — сегодня спишь снаружи. — Замечательно, — спокойно сказал он. — Там хоть не кусаются. — Что?! — Да, ты во сне пару раз пыталась меня прибить. Она закатила глаза, но на губах всё же дрогнула усмешка. Балдуин наблюдал за ними через пламя, чуть дольше, чем следовало бы. Селина поймала его взгляд, но быстро отвела глаза, будто ничего не заметила. *** После утренней перепалки все разошлись по своим делам. Туман редел, солнце уже пробивалось сквозь белёсую дымку, и лагерь начинал оживать. Тиберий возился с картой, окружённый молодыми командирами; Онфруа проверял сбрую и отдавал короткие распоряжения, то и дело оборачиваясь, не следит ли Селина, чтобы подколоть её очередной шуткой. А она, закутавшись в плащ, обходила ряды, проверяя лекарства, бинты. Пять её лекарей шли за ней гуськом молчаливые, аккуратные, словно тени. Лагерь гудел, пах дымом и свежей травой. Солдаты смеялись, кто-то пел вполголоса. Казалось, что поход не в сердце войны, а в большое странствие. Селина иногда бросала взгляд на Онфруа: он уже снова в своей стихии, хмурый, сосредоточенный, будто не тот, кто ночью храпел, как медведь. Хотя нет, схожесть все таки есть. Она невольно улыбалась. *** Когда солнце опустилось за холмы, лагерь постепенно стих. Тиберий что-то обсуждал с офицерами, Онфруа возился с конями, а Селина, уставшая, но почему-то неспокойная, вышла за пределы лагеря. Там, где обрыв уходил в туманную долину, стоял Балдуин. Один. Она узнала его по осанке, прямая спина, руки за спиной, лёгкий наклон головы, будто он всё время что-то взвешивает. — Ты опять сбежал от всех, — тихо сказала она, подходя ближе. Он не обернулся. — Иногда тишина полезнее советов. Она усмехнулась. — А я думала, ты любишь, когда вокруг шумят барабаны и трещат знамена. — Люблю порядок. Не шум. Несколько секунд тишина. Только ветер хлопает его плащом, чуть касаясь её плеча. Она заметила: глаза у него усталые. Не злые, не холодные, просто… уставшие. — Странно, — сказала Селина тихо. — Всё это. Мы идём туда, где могут умереть люди, а мне спокойно. Даже не страшно. — Потому что ты веришь в то, что делаешь. — А ты? — А я… давно разучился бояться. Это плохо. — Нет. Это просто значит, что ты устал. — Завтра выходим раньше, — сказал он. — Я знаю. — Онфруа подготовил лошадей? — Уже. И, если ты не против, я поеду впереди с его отрядом. Он коротко кивнул, но взгляд задержался на ней дольше, чем нужно. — Тебе не обязательно это делать. — Это приказ? — Нет, — коротко. — Просто не хочу потом слушать, как ты снова упала с лошади. Селина усмехнулась не зло, чуть растерянно. — Один раз, и ты запомнил это на всю жизнь. Он наконец посмотрел прямо на неё. — Я всё помню. Она на мгновение растерялась. Слова простые, ровные, но от них у неё где-то под рёбрами будто стало тесно. Балдуин повернулся, собираясь уходить, и тихо добавил: — Пора. Ночь длинная, а нам нужны силы. Он пошёл к лагерю, и только тогда она заметила, что всё это время сжимала в руках край плаща.