Святилище утраченной надежды

День клонился к вечеру. Солнце сползало за барханами, оставляя на небе тусклое золото и длинные тени от шатров и людей. Пыль, поднятая лошадьми, уже осела, и воздух наполнился вязкой, тревожной тишиной. — Что-то я совсем заржавела, — пробурчала Селина, наблюдая, как воины проверяют доспехи. — Меч, кажется, тяжелее стал. — Или руки слабее, — усмехнулся Тиберий, чистя клинок. — Вот и проверим, старик, — огрызнулась она. — Встань. Посмотрим, у кого руки слабее. Он не стал отказываться. Воины рядом засмеялись, когда Селина сняла плащ и встала напротив Тиберия. Несколько минут вокруг них звенел металл, короткие выпады, звон стали, смех. Сначала она двигалась уверенно, как прежде, но потом дыхание сбилось, движения стали неровными. Тиберий легко парировал очередной удар и, резко перехватив меч, выбил её клинок в сторону. — Всё, — сказал он, опуская лезвие. — Мёртвая. — Это была случайность, — отозвалась она, отдуваясь. — Конечно, — с серьёзным видом кивнул он. — Случайность, повторившаяся трижды. Селина покосилась на Онфруа, который наблюдал со стороны, с едва заметной усмешкой. — Не смей даже открывать рот, — предупредила она. — А я и не собирался, — ответил он, но уголки губ всё равно дрогнули. Она молча подняла свой меч, с досадой глядя на сталь. — Боже, — выдохнула тихо. — Если я уже Тиберию проигрываю, что же будет завтра. *** К вечеру лагерь утонул в мерцании костров. Воины говорили негромко, кто-то точил оружие, кто-то чинил ремни, кто-то молился. Воздух был пропитан тревогой и потом. Селина сидела у одного из костров вместе с Онфруа, Тиберием и Балдуином. Никто не говорил лишнего, только редкие фразы, короткие, будто боялись потревожить сам воздух. — Завтра с первыми лучами, — сказал Балдуин, глядя в пламя. — Они уже двигаются навстречу. — Хорошо, — кивнул Онфруа. — Мы подойдём с восточной стороны. Мои люди займут холм. — А мои долину, — добавил Тиберий. — Пусть попробуют нас выманить. Селина слушала, будто издалека. В руке у неё был кубок с вином, но она почти не пила. — Удивительно, — пробормотала она. — Всегда думала, что с опытом страх уходит. — Не уходит, — сказал Онфруа спокойно. — Просто начинаешь притворяться лучше. — Вот я и притворяюсь, — усмехнулась она, но пальцы у неё дрожали. Балдуин взглянул на неё коротко, мимоходом, но взгляд задержался дольше, чем нужно. — Ты справишься, — сказал он негромко. — Всегда справляешься. — Ещё бы, — ответила она, усмехаясь. — Я же ваш кошмар на поле боя. Онфруа хмыкнул. — Если завтра ты снова упадёшь, как сегодня с раскладушки, я тебя к лошади привяжу. — Вот именно поэтому я и собираюсь выжить, — парировала она. Все засмеялись. Смех вышел тихим, нервным, но нужным. Ветер донёс запах пыли и дыма, кто-то вдалеке пел молитву. Ночь спускалась на лагерь медленно, словно давала каждому возможность вспомнить всё, что ещё не было сказано. *** Утро выдалось серым и колючим. Небо затянуло тонкой пеленой пыли, солнце только поднималось, окрашивая лагерь в тусклое золото. Люди собирались в молчании, без криков, без смеха. Каждый понимал, куда идёт. Селина стояла у палатки, натягивая плащ поверх лёгких доспехов. Рядом Онфруа затягивал ремни на груди. — Я пойду с вами, — сказала она привычным тоном, будто это было уже решено. Онфруа даже не поднял головы. — Нет. — Как это нет? — в голосе мелькнуло раздражение. — Ты остаёшься здесь. — Ещё чего. Он выпрямился, посмотрел прямо ей в глаза. — Селина. Ты даже Тиберию вчера проиграла. Если тебя схватят снова, я не прощу себе этого. Она уже открыла рот, чтобы огрызнуться, но из-за его спины показался Балдуин. — Он прав, — тихо сказал он. — Мы не можем позволить, чтобы ты пошла. Не сегодня. Селина закатила глаза. — Прекрасно. Два защитника нашлись. Может, ещё и на руки меня возьмёте, чтобы я не споткнулась? — Можем, если будешь спорить, — сказал Онфруа, пытаясь скрыть улыбку. Она сдалась, но видимо, только внешне. — Хорошо, остаюсь. Но если кто-то вернётся без руки или ноги, я вас добью. — Вот за это я тебя и люблю, — пробормотал Онфруа, отворачиваясь, будто случайно сказал. Селина замерла на мгновение, но промолчала, только ухмыльнулась, будто не расслышала. Онфруа шагнул к ней, коснулся лбом её виска. — Береги себя. И если что-то пойдёт не так, не геройствуй. — Да, да, конечно, — буркнула она. — А ты там не забудь, с какой стороны у меча лезвие. Он улыбнулся, коротко, и пошёл прочь. Следом Балдуин, потом Тиберий. Когда их фигуры растворились в пыли, Селина осталась стоять у палатки одна. Рядом остались двое воинов, рослых, как башни. Один светловолосый с грубым лицом, другой темнокожий, с глазами, как уголь. — Леди, — сказал один, — мы останемся у входа. — Как мило, — отозвалась она. — Двое стен на страже одной бесполезной женщины. Они переглянулись, не поняв, шутит она или нет. — Если кто-то приблизится кричите, — добавила Селина, натягивая капюшон. — Я тоже умею драться. Она проводила взглядом уходящую армию. Знамёна мелькнули на солнце, звон стали стих, и поле впереди наполнилось тревожной тишиной. Где-то там Онфруа, Балдуин, Тиберий. А здесь тишина, ветер и стук собственного сердца. *** Песок под ногами был сухим. Солнце поднималось над равниной резкое, беспощадное, будто наблюдало за предстоящей бойней. Балдуин стоял впереди войска, держа коня в узде. По левую руку Онфруа, по правую Тиберий. За их спинами тянулись ряды людей, копья, знамёна, звон кольчуг и глухое дыхание перед бурей. Навстречу им двигался другой отряд, стройный, чёткий, украшенный зелёно-золотыми тканями. Во главе Саладин. Его конь шёл медленно, шаг за шагом, будто по воздуху. Вокруг него свита, молчаливая. — Король Иерусалима, — произнёс Саладин, чуть склонив голову. Голос ровный, без тени страха. — Вы пришли далеко, чтобы погибнуть на этой земле. — Мы пришли вернуть то, что принадлежит нам, — ответил Балдуин. Голос его был хриплый, но устойчивый. — Земля принадлежит Богу, — сказал Саладин спокойно. — А не тем, кто считает, что может удержать её мечом. Они замолчали. Ветер пронёс над полем запах пыли и крови, предвестие. — Похоже, Бог сам решит, кому она достанется, — сказал Балдуин наконец. — Сегодня. Оба повернули коней. И в тот же миг воздух разорвался. Крики. Звон стали. Сотни тел рванули вперёд, сталкиваясь, ломая копья, падая под копытами. Солнце мгновенно скрылось за пылью. Балдуин ринулся в гущу. Его меч блеснул, как вспышка, и тут же погрузился в плоть. Кто-то упал под ногами коня, кто-то вцепился в его плащ. Удар, и голова, ещё мгновение назад принадлежавшая человеку, покатилась в пыль. Он не слышал ничего, кроме собственного дыхания и грохота стали. — ДЕРЖАТЬСЯ! — выкрикнул он, но голос утонул в реве битвы. По правому флангу пронёсся крик, там держался Тиберий, окружённый с трёх сторон. Его отряд уже тонул под натиском, но он стоял, как зверь, отбиваясь щитом и копьём. Дальше, за дымом, мелькнула фигура Онфруа, тот, весь в крови, удерживал узкий проход, где тела уже лежали слоями. Лошади, в ужасе вздыбившись, ломали ряды. Копья трещали. Песок стал чёрно-красным. Балдуин рубил без раздумий, каждое движение было выучено годами. Он не видел лиц, только вспышки металла, чужие глаза, страх и фанатизм, переплетённые в одно. Кто-то врезался в него сзади, он резко обернулся, ударил, услышал треск шлема. Ещё один. Ещё. Рука горела от тяжести меча. Воздух от криков. Он чувствовал, как битва начинает сдвигаться медленно, но не в их пользу. — Назад! Держать линию! — заорал он, перекрывая гул. Где-то за спиной кто-то кричал имя Бога. Где-то впереди имя Саладина. Бог, подумал Балдуин сквозь ярость, глух к обоим. Он поднял меч, мокрый, тяжёлый, как проклятье. И снова бросился вперёд. Пыль стояла стеной, закрывая солнце. Лошади ржали, валились на бок, копыта били по телам. Воздух был горячий, будто сам ад вырвался наружу. Балдуин держал меч обеими руками. Каждый удар отзывался в костях. Перед ним человек в кольчуге, дальше ещё один, и ещё, и все с одинаковыми лицами, залитыми потом и кровью. Он не видел, где кончаются враги, где свои, только бесконечный гул, звон, и крики, крики, крики. Слева мелькнул Онфруа, его плащ был разодран, щит в трещинах, лицо в грязи. Он выругался, отбил удар, пнул врага в грудь и крикнул: — Они нас прижимают! — Держи линию! — рявкнул Балдуин, даже не обернувшись. Он видел, как с правого фланга отступает часть войска, там держался Тиберий. На мгновение их взгляды встретились сквозь пыль, старый воин, уставший, но всё ещё стоящий, как скала. Балдуин стиснул зубы. Сердце било в висках. Меч ныл в руке. Они теряли землю медленно, не сразу, но теряли. Онфруа отступил на шаг, едва не споткнувшись о тело. Кровь впитывалась в песок, превращая его в вязкую жижу. — Сколько их, мать их, там?! — прорычал он. — Достаточно, чтобы не отступать, — бросил Балдуин и вонзил клинок в следующего. Сражение длилось уже слишком долго. Люди начали уставать, дыхание рвалось. Балдуин чувствовал, как равнина будто сама уходит из-под ног, как враги подбираются всё ближе. И всё же, никто не сдавался. Онфруа получил рассечённое плечо, но только сплюнул. Тиберий уже почти потерял коня, но сражался пешим, отбивая троих сразу. Балдуин перехватил меч, чувствуя, как по коже стекает чья-то чужая кровь. Они стояли. Сквозь хаос, сквозь крики, сквозь бессмысленное месиво битвы. Стояли, пока было чем стоять. И всё же он понимал: если солнце не скроется скоро, если подкрепления не подойдут… Им не удержаться. *** К вечеру поле боя опустело. Только ветер тянул по земле обрывки знамён, переворачивал щиты, гонял пыль и дым. Где-то кричали раненые глухо, будто под землёй. Балдуин стоял, уставившись в горизонт, где солнце уже падало за холмы. Он не помнил, когда в последний раз делал вдох без боли в груди. Щит был в щепках, меч весь в зазубринах. Под ногами месиво из грязи, крови и обломков копий. Онфруа подошёл первым. Плечо его было перевязано куском ткани, под ним проступала свежая кровь. Лицо в саже и пыли, но взгляд живой. — Отходим? — спросил он хрипло. — Отходим, — коротко ответил Балдуин. Сзади показался Тиберий. Он уже без шлема, волосы слиплись от крови и пота, шаги тяжёлые, но глаза ясные. — Мы удержали их до заката, — сказал он, будто оправдываясь. — Мы удержались, — поправил Балдуин. — Это уже немало. Они шли молча. Никто не говорил о потере людей, о том, что земля, ради которой проливали кровь, осталась за врагом. Слова были лишними. Каждый понимал всё без них. Дорога к лагерю тянулась через поле, где лежали свои и чужие. Иногда кто-то из их солдат ещё двигался, пытался приподняться, тогда Тиберий останавливался, поднимал, брал на себя, не говоря ни слова. Всё шло в тишине, в которой звенел каждый шаг. Когда показались первые палатки, небо уже потемнело. Огонь костров был тусклым, будто и он устал. Балдуин остановился на краю лагеря. Вдохнул, глубоко, с болью. Сбросил с себя меч, тот глухо ударился о землю. Онфруа плюхнулся рядом, с глухим стоном, вытер лоб. Тиберий сел чуть поодаль, молча смотрел в сторону, где ещё недавно бушевала битва. — Живы, — сказал наконец Балдуин, будто ставя точку. — Пока что, — усмехнулся Онфруа, и в этой усмешке слышалось всё, и боль, и усталость, и странное облегчение. Балдуин не ответил. Только посмотрел в сторону палатки, где осталась Селина. И впервые за день позволил себе выдохнуть. *** Селина металась по палатке, как пойманная птица. Снаружи доносились глухие раскаты, будто само небо рушилось. Крики, звон металла, ржание лошадей… и потом снова тишина. Такая, что звенела. Она уже не могла сидеть. — Где они? — сорвалось у неё в сотый раз. — Почему до сих пор не вернулись?! Двое стражей, оставленных с ней, стояли у выхода, как две скалы. — Госпожа, приказ короля, вам оставаться здесь, — повторил один, упрямо глядя в пол. — Да плевать я хотела на приказ! — Селина схватила плащ. — Я сама пойду, ясно?! Она рванулась к выходу, но её перехватили. — Госпожа, нельзя! — Пусти, скотина! — она вырывалась, пинала, укусила одного за руку, тот ойкнул, но не отпустил. — Пусти, или я закричу так, что уши заложит! — Мы не можем, — тихо ответил другой, и в его голосе слышалось искреннее сожаление. Через минуту Селина уже сидела запертая внутри, зашнурованная палатка глухо шевелилась от её ударов. Она кидала всё, что попадалось под руку: кружку, сапог, даже подушку. Потом просто упала на колени и вцепилась в полог. — Только бы живы, — прошептала. — Господи, только бы живы… *** Когда в лагерь, уже в сумерках, стали возвращаться первые солдаты, она вылетела наружу босиком. Пыль поднималась столбом, воздух густой от запаха крови и железа. И вдруг знакомые силуэты. Онфруа, Тиберий… и Балдуин. — Онфруа! — закричала она, бросившись к ним. — Господи, вы живы! Онфруа попытался улыбнуться, но вышло криво. Повязка на плече уже промокла кровью. — Кажется, я немного зацепил стрелу, — хрипло выдавил он. — Немного? Да ты пол-руки потеряешь, если сейчас не сядешь! — она подхватила его под локоть. — Быстро ко мне, живо! Балдуин хотел было возразить: — Селина, оставь, пусть он… — Ты помолчи, — отрезала она, даже не посмотрев на него. — Ты следующий. *** Палатку Селины можно было принять за место преступления. Пол разрыт, у входа аккуратная яма, сантиметров на двадцать, присыпанная песком. Сбоку валяется котелок, тряпки, бинты, перевёрнутый ящик. Ткань палатки кое-где надорвана, на верёвке висит нож. — Святой Иосиф, — первым пробормотал Онфруа, заглянув внутрь. — Тут будто шайка мародёров прошлась. — Нет, — устало отозвался Тиберий, глядя на Селину. — Это всё она. Селина смерила обоих ледяным взглядом: — А вы думали, я тут вышивала, пока вы там головы теряли? — Судя по виду, ты пыталась вырваться. — Онфруа наклонился и ткнул сапогом в яму. — Подкоп, Селина? — А что, я должна была сидеть и ждать? — огрызнулась она. — Хотела хоть чем-то помочь. Не успела, земля видимо, решила сотрудничать с врагом. Селина привычным движением подкатала рукава, вытянула из ящика бинты и иглу. — Раздевайся, — коротко приказала Онфруа. — Может, я хотя бы отвернусь? — усмехнулся он, но сдёрнул рубаху. Когда ткань упала, она на миг застыла. Онфруа был весь в порезах и синяках, но тело у него… крепкое, сильное, широкие плечи, кожа тёплая под пальцами. Он хмуро взглянул на неё: — Ты долго будешь смотреть, или всё-таки зашьёшь меня? Она фыркнула: — Помолчи, не забывай в чьей руке оружие. Игла входила в кожу ровно, уверенно. Онфруа стиснул зубы, но не издал ни звука. — Ты, похоже, мазохист, — пробормотала она, заматывая бинт. — Нет, просто привык, что ты рядом и ворчишь, — устало усмехнулся он. Когда она закончила, вколола ему обезболивающее. — Всё, герой, отдыхай. Следующий! — громко сказала она, даже не оглядываясь. *** Тиберий выглядел хуже всех: на лице новая рана, бровь рассечена. Она зашивала, ворча: — Вы, мужчины, словно дети. Шлем есть? Есть. Надеть догадался? Нет! — Просто шлем мешает думать, — буркнул он. — Тебе думать уже поздно, — отрезала она, мазнув зелёной жидкостью по щеке. — Сиди тихо, пока я тебя не украсила как новогоднюю игрушку. Тот тихо усмехнулся и покорно замер. *** И наконец Балдуин. Он стоял, сжав руки за спиной, будто перед допросом. — Я сказал, что всё в порядке, — повторил он. — А я сказала, чтоб ты разделся, — холодно бросила Селина, уже подготавливая иглу. Он вздохнул и снял доспехи. Под льняной рубахой свежие шрамы, несколько порезов, и глубокая рана на спине, от которой сочилась кровь. — Это ты называешь “в порядке”? — её голос дрогнул. — Бывает хуже, — спокойно ответил он. Селина покачала головой, налила настойку и прижала тряпкой к шее. — Потерпи. — Я уже привык. — К боли или ко мне? Он посмотрел прямо в глаза: — Ко всему сразу. Селина сжала губы, промыла рану, потом, шов за швом. Балдуин не шевелился, только плечи напряглись, когда игла входила в кожу. — Ты всегда молчишь, даже когда больно, — тихо сказала она. — А что говорить? — — Что живой, например. Что не ушёл, как все те, кого я уже теряла. Он обернулся, их взгляды встретились на секунду, долгую, как вечность. — Я не ушёл, — произнёс он просто. Она отвела глаза, делая последний стежок. — Вот и славно. Не хватало ещё тебя латать дважды. *** Когда всё было закончено, трое мужчин уже сидели в её палатке, укутанные в чистые ткани, пахнущие её мазями и вином. Селина стояла, глядя на них всех сразу, живых, исцарапанных, усталых. И только теперь позволила себе сесть. Тихо, прямо на пол. Руки тряслись, но губы дрогнули в улыбке. — Всё. Можете жить дальше. Если, конечно, я вас не придушу раньше. — Мы тебя любим, — отозвался Онфруа. — Я вас нет, — буркнула она, но губы дрогнули. Тиберий перевёл взгляд на дыру у входа: — Так что, подкоп отменяется? — Да, — отрезала Селина. — Земля предательница. — А мы? — Вы тоже, — сказала она и наконец уселась на ящик, устало прикрыв глаза. Онфруа фыркнул, Тиберий засмеялся, даже Балдуин чуть качнул уголками губ. И, впервые за этот день, в палатке стало немного теплее. *** Пахло кровью, потом и дымом. Воздух густой, горячий, будто его можно было резать ножом. Когда Селина подошла к полевому госпиталю, пять её помощников уже копошились над первыми ранеными. Кто-то подносил воду, кто-то пытался остановить кровь рукой. — Господи, — пробормотал один молодой лекарь, увидев её. — Она идёт. Следом облегчённый вздох и приглушённые реплики: — Всё, ребята, держитесь. Сейчас начнётся… — Лучше пусть она, чем этот старый мясник. — Ага, зато орать будем громче. — Так, — резко сказала Селина, входя в шатёр. — Кто у нас первый? — Этот, — указал один из помощников на мужчину с перебитым бедром. — Потерял много крови. Селина опустилась рядом. — Имя? — Павел, миледи. — Павел, слушай сюда. Анестезии у нас нет, только я и твой храбрый дух. — Может… ударите меня чем-нибудь, чтоб не чувствовать? — прохрипел он, бледный. Селина чуть прищурилась: — Ударю, и не проснёшься. Выбирай: орёшь или умираешь тихо. — Тогда… выбираю ор, — выдохнул он. — Вот и славно. Держите его! Двое санитаров прижали его к носилкам. Селина поднесла скальпель, быстрым движением разрезала ткань и начала доставать осколки металла. Мужчина заорал так, что снаружи даже лошади испугались. — Потерпи, — спокойно говорила она, будто это обычная стирка, а не кровавая операция. — Сейчас… вот… последний кусок… Всё. Она быстро промыла рану настойкой, зашила ровным, красивым швом. — Готово. — Я жив? — Пока да, — сухо ответила Селина. — Следующий! Подтащили другого, парня лет двадцати, без доспеха, с раздробленным плечом. Он дрожал, глаза бегали, губы синие. — Стой спокойно, — приказала Селина. — Как тебя зовут? — Эмиль… — Эмиль, слушай внимательно: если сейчас упадёшь в обморок, я тебя не буду воскрешать. — Я не… упаду, миледи… — Посмотрим. Она сунула ему в рот кусок ткани. — Кусай. И не вздумай трястись, иначе мне придётся снова шить заново. Она принялась вытаскивать обломки кости, работала быстро, без тени сомнения. Кровь стекала по её запястьям, но пальцы не дрожали. Помощники переглянулись, в такие моменты даже старший из них молчал. — Миледи… — не выдержал один из юных лекарей, — вы, кажется, не моргаете. — Научишься и ты, если не сбежишь к ужину, — ответила она, не поднимая глаз. — А я думал, вы шутите про кровь на завтрак, — буркнул тот. — Я не шучу про еду. — Селина завязала шов, прижала бинтом. — Всё, следующий. Вслед за этим принесли мужчину без сознания, с рассечённым лбом и кровоподтёками на груди. — Этот дышит? — Слабо. — Тогда готовь настойку. Только не мою зелёную, она убьёт его быстрее, чем спасёт. — Миледи, а вы сами-то… — начал один из помощников, взглянув на её руки. — Что я? — У вас всё в крови. Селина хмыкнула: — Я выглядела и похуже. Она промокнула лоб мужчины, потом откинулась, устало выдохнув: — Чёрт… Кто придумал войны, чтобы я вот этим занималась? — Вы, миледи, — осторожно сказал один из лекарей, — опять разговариваете с раненым. — Лучше с ним, чем с вами, — огрызнулась она. — Он хотя бы не спорит. Снаружи кто-то крикнул: — Селина! Нашли ещё двоих! — Несите! — ответила она, не вставая. — И воды побольше! И бинтов! — Чистых нет! — Тогда сними рубаху с себя, лентяй, — гаркнула она. — Всё равно тебе сегодня не до выпендрежа. Шатёр уже гудел, как улей. Кто-то стонал, кто-то ругался, кто-то бредил. Селина двигалась между носилками как вихрь, короткие команды, острые жесты, мгновенные решения. Она ругалась, язвила, спорила, но ни один человек под её руками не умирал. — Миледи, — робко сказал кто-то снаружи, — король просил вас после… — Скажи королю, пусть ждёт, — не оборачиваясь, бросила она. — У меня тут его армия умирает. *** Селина выпрямилась, чувствуя, как хрустит спина, будто ей лет сто. — Всё, мальчики, — устало сказала она своим лекарям. — Кто ещё жив, тот дождётся утра. А кто нет… ну, тут уж не я виновата. Она сняла фартук, ткань пропитана кровью до пояса, рукава липнут к коже, волосы выскользнули из косы, прядь прилипла к щеке. Взяла ведро с водой, плеснула на руки, вода мгновенно стала тёмно-красной. — Господи, — буркнула она, — если бы вы знали, как я вас всех ненавижу, мальчики мои. С этими словами вышла наружу. На пороге её встретили трое: Балдуин, Онфруа и Тиберий. Все трое на секунду просто онемели. У Селины платье, если это вообще можно было назвать платьем, всё в пятнах, по локоть кровь, на щеке размазана алая полоса, будто кто-то мазнул пальцем. В руке она держала скальпель. Спокойно. Как будто только что не вытащила десяток осколков из живых людей. — Ну здравствуйте, красавцы, — хрипло сказала она и вытерла щёку ладонью, и стало только хуже. Онфруа первым нашёл голос: — Святой Боже… ты кого, чёрт возьми, зарезала? — Только тех, кто шевелился, — невозмутимо ответила она. Тиберий прыснул, не выдержав: — Ты похожа на палача после обеда. — А ты на мой обед, — огрызнулась Селина. Балдуин стоял, приподняв бровь, глядя на неё сверху вниз, молча, с тем выражением, где замешано и изумление, и тревога, и восхищение. — Тебе, кажется, стоит помыться, — наконец сказал он. — Помолчи, если не хочешь, чтобы я тебя этой же рукой потрогала, — устало ответила она, оглядывая свои пальцы. — Страшно, — хмыкнул Онфруа. — Поздно, — сказала Селина, — я уже злая по умолчанию. Она плюхнулась прямо на ближайший ящик, с грохотом отставив ведро: — Если кто-то из вас сейчас скажет «как ты себя чувствуешь», я его убью. — А если спросим, хочешь ли вина? — осторожно уточнил Тиберий. — Тогда я подумаю, что вы не совсем безнадёжны. Онфруа подошёл ближе, глядя на неё с улыбкой, в которой читалась смесь усталости и гордости: — Ты выглядишь так, будто прошла через саму бойню. — Почти, — ответила Селина. — Только без доспехов. — И кто победил? — Конечно я, — сказала она, устало усмехнувшись. — Но че то, больше не хочу. Балдуин тихо рассмеялся. — Ты Селина, самое страшное оружие в моём войске. — Ага, — фыркнула она. — Но у меня свое войско. Пауза. Она подняла на них глаза, всё ещё сияющие от адреналина, и вдруг с усталой улыбкой сказала: — Ну что, господа, кто хочет обниматься? Онфруа шагнул было вперёд, потом увидел кровь на её руках и тут же отступил. — Я, пожалуй, издалека, — сказал он. — Знаете, у меня такое настроение, игривое, — спокойно сказала она, поднимая руки, — хочу кому нибудь отомстить, за длинный язык. — Чем? — лениво отозвался Тиберий. — Пульс проверишь? — Нет, — Селина чуть склонила голову, уголок губ дёрнулся, — кровью вас помечу. — Что?.. — не успел договорить Тиберий, как она шагнула вперёд. Он с воплем отпрыгнул к стенке. Онфруа засмеялся, но тоже рванул в сторону, когда Селина вытянула руку, окровавленные пальцы блеснули в тусклом свете лампы. Балдуин остался стоять. — Я не буду участвовать в этой глупости, — сказал он, выпрямляясь. — Зря, — бросила она, приближаясь. Он отступил на шаг. Потом ещё. И ещё один, когда она почти коснулась края его плаща. Он поймал её руку аккуратно, твёрдо, как человек, привыкший держать себя в руках. Но Селина улыбнулась, глаза сверкнули, и второй рукой она провела ему по лицу. Медленно, с какой-то извращённой нежностью. — Вот и всё, Ваша Милость, — прошептала она. — Теперь вы тоже из бойни. Он замер. Потом медленно выдохнул и, едва не рассмеявшись, провёл пальцем по щеке, кровь. — Селина… — сказал он тихо, но без злости. — Беги, — предупредила она. И Балдуин, вопреки всему, побежал. Палатки взорвались криками и смехом, трое рыцарей побежали, Селина за ними, с раскинутыми руками, вся в пятнах и с безумным блеском в глазах. Лагерь, привыкший к стонам раненых и командам офицеров, на мгновение оцепенел: по поляне неслись четверо, а за ними раздавался её победный вопль: — Я вас всех испачкаю, клянусь всеми святыми! Солдаты, сидевшие у костров, не поняли, что происходит, но начали смеяться, и кто-то даже закричал « господа Селина!», когда Балдуин, пытаясь увернуться, едва не споткнулся о ведро. Она догнала его на самом краю лагеря, там, где полог палатки хлопал на ветру, а воздух уже пах не кровью, а простым песком. Балдуин остановился, запыхавшийся, с растрёпанными волосами и лицом, на котором всё ещё были следы её прежней атаки. Селина подошла медленно, будто выдохлась. Кровь на руках уже подсохла, но на коже всё ещё темнели пятна. — Ну всё, хватит, — сказал он, поднимая ладони, будто сдаётся. — Считай, ты победила. — Нет, — тихо ответила она. — Победа, это когда противник помечен. — Я уже, кажется, помечен достаточно, — он указал на лицо. — Это было неосознанно, — улыбнулась она. — А вот теперь осознанно. Прежде чем он успел отступить, она шагнула ближе и мазнула ладонью по его шее, оставив тёмную полосу. Потом по запястью, по пальцам, по открытой коже. Осторожно, будто рисовала. Балдуин не шелохнулся. Только выдохнул, как-то тихо, странно устало. — Селина, — сказал он, почти шёпотом. — Ты хоть понимаешь, как это выглядит со стороны? — Как безумие? — усмехнулась она. — Хуже, — ответил он. Она замерла, глядя на него. Неловкое молчание повисло между ними, будто оба вспомнили, что уже давно не оставались наедине, не с тех пор, как в их маленький мир снова ввалился Онфруа со своими остротами и вечным шумом. — Тебе бы умыться, — наконец сказал Балдуин. — А то, если тебя сейчас кто увидит, решат, что ты кого-то закопала за лазаретом. — Может, и закопала, — пробормотала она, но голос был уже мягче. Он улыбнулся краем губ, глядя, как она отходит в сторону, утирая запястьем лоб. — И всё-таки… — сказал он ей вслед. — Мне придётся теперь объяснять, почему я выгляжу так, будто убил человека. — Зато красиво, — бросила она через плечо. — Наконец-то ты не белоснежный, как привидение. Он хмыкнул. — Я это запомню. — Запомни, — ответила она, не оборачиваясь. — А то вдруг завтра всё опять будет всерьёз. Он смотрел ей вслед, пока она не скрылась за палатками, и только тогда, тихо, уже сам себе, добавил: — С тобой, Селина, всё всегда всерьёз. *** Когда она наконец вернулась в лагерь, там уже стихло. Факелы мерцали лениво, где-то вдалеке переговаривались караульные, ветер носил запах дыма и травы. Селина остановилась у своей палатки, тяжело вздохнула, на плечах саднило, руки ныли, и только теперь до неё дошло, что пальцы всё ещё липкие, хоть и подсохшие. Она усмехнулась про себя. «Вот же идиотка», — подумала. — «Вся в крови, гонялась, как сумасшедшая, по лагерю за мужчинами, будто девчонка». Оглянулась, никого. Ни Балдуина, ни Тиберия, ни Онфруа. Только следы ног в пыли и порванная ветка на колышке палатки, знак их короткой, но бурной войны. Вошла внутрь. На столе бинты, ножницы, пустая кружка. Она села, опёрлась локтями о колени и вдруг поймала себя на том, что улыбается. Не громко, не весело, просто тепло. Перед глазами всё ещё стояло лицо Балдуина, когда она мазнула его по шее. Этот удивлённый взгляд, не злой, не возмущённый, скорее… растерянный. И то, как он сказал: «Селина, ты хоть понимаешь, как это выглядит?» Она усмехнулась снова, но теперь как-то неловко. — Ну и дура, — тихо сказала себе. — Совсем головой поехала с этими больными. Пошарила рукой по столу, нашла флягу и сделала глоток. Горло обожгло, и стало легче. За тонкой тканью палатки шуршал ветер, гулко ухал где-то ночной дозор. Она легла, закрыв глаза, и уже не могла вспомнить, от чего ей сейчас тепло: от вина, от усталости… или от того, что Балдуин всё-таки позволил себя догнать. *** Утро в лагере начиналось с шумом: кто-то уже орал у костра, кто-то ругался, что хлеб подгорел, где-то лошади били копытами по камням. А у Селины и Онфруа было странное ощущение покоя, то ли потому что оба вымотались до предела, то ли потому что впервые за последние дни могли позволить себе проснуться, а не вскочить от крика раненого. Селина лежала на боку, уткнувшись носом в его плечо. Пахло дымом, его кожей. Он дышал ровно, крепко спал, хотя рука его, как обычно, лежала на её талии, будто охраняла даже во сне. — Отцепись, медведь, — пробурчала она сквозь сон, шевельнувшись. Он не ответил. Только сильнее прижал, хрипло вздохнув где-то у неё над ухом. — Господи, — прошептала Селина, улыбнувшись. — Хоть бы раз не бороться за воздух с утра. Она попыталась вывернуться, но бесполезно, этот мужчина во сне превращался в якорь. Пришлось легонько ткнуть его пальцем в рёбра. — Онфруа… — Ммм… — Я сейчас тебе клянусь, локтем в глаз двину. — Не стоит, — хрипло пробормотал он, не открывая глаз. — Я могу и ответить. — Ах, да? — Хм. Вчера ты уже пыталась всех заляпать кровью, сегодня, значит, хочешь синяков добавить. Женщина, ты неисправима. Она хмыкнула, наконец выбралась из его объятий и села, потянулась. — Я тебя предупреждала, что я не подарок. — Я женился на безумной женщине, я был предупреждён, — лениво ответил он, открывая глаза. — Кстати, весь лагерь о тебе теперь говорит. — Конечно, — она подняла брови. — Если Селина гоняется ночью, за тремя главными правителями и командирами, пол-лагеря будет обсуждать. Он рассмеялся негромко, потянулся и сел рядом, глядя на неё. — И всё-таки, — сказал он после короткой паузы, — ты выглядела тогда… живой. Настоящей. Она бросила на него короткий взгляд. — Ещё слово, и получишь по лбу уже точно. — Значит, попал в точку, — спокойно сказал Онфруа и потянулся за рубахой. Селина поднялась, откинула полог палатки, утро уже золотило лагерь. Солдаты шли мимо, махали им рукой, кто-то крикнул: — Госпожа Селина, если сегодня снова будете кого гонять, предупреждайте заранее! Мы ставки поставим! Она засмеялась, махнула рукой. — Ставьте, ставьте! В следующий раз гоняться буду за вашим капитаном, господином Онфруа! Онфруа усмехнулся и тихо добавил: — Только попробуй, ведьма. Она обернулась и подмигнула ему: — Вот и проверим, кто быстрее. *** Пахло дымом. Сначала тонко, еле заметно, как от плохо затушенной свечи. Потом уже густо, ощутимо, с потрескиванием ткани. И через секунду по лагерю раздался вопль: — ПОЖААААР! МЫ ВСЕ СГОРИМ! Солдаты дёрнулись кто куда, один опрокинул котёл, другой бросился хватать копьё, будто собирался атаковать сам огонь. А Селина, в своём поношенном лечебном халате, стояла посреди палатки с дымом и, размахивая какой-то тряпкой, орала, что «пламя уже уходит к складам». Хотя пламя, на деле, мирно полыхало на краешке столика, где опрокинулась свеча и подпалила мешочек с травами. — Воды! Воды сюда! — завопила она, размахивая куском холста, — Оно ползёт! Из дыма возник Балдуин. Спокойный, без спешки, с ведром в руке. Просто вошёл, и без лишних слов вылил воду прямо на стол. Хлопок, шипение, дым, и всё. Тишина. Селина стояла с открытым ртом, вся в саже, с копчёной тряпкой в руках. — …оно ползло, — слабо повторила она, кивая на теперь уже жалкий уголёк. Балдуин выпрямился, посмотрел на неё, потом на обгоревший мешочек, и наконец медленно произнёс: — Да. Ползло. Примерно на пару дюймов. Она мигом вспыхнула: — Так ты думаешь, это смешно?! У меня мог весь госпиталь загореться! — Возможно. Но, — он чуть склонил голову, — я рад, что ты предупредила мир о своём героизме заранее. Я едва успел. — Ах ты… — начала она, но в этот момент с другой стороны лагеря примчались Онфруа и Тиберий. Онфруа с мечом, Тиберий с ведром, из которого на бегу выплескивалась вода. — Что случилось?! — задыхаясь, спросил Тиберий. Селина, гордо стоя среди дыма, ответила: — Я спасла лагерь. Балдуин слегка вскинул бровь, но промолчал. Онфруа оглядел «поле боя»: мокрый стол, обугленная тряпка, немного дыма, копоть на лице жены и след от воды у порога. — Да… вижу, — сказал он, усмехнувшись. — Враг повержен. — Можете не благодарить! — с вызовом произнесла Селина, швыряя тряпку в сторону. — Я просто делала, что должна. Балдуин тихо, почти неразличимо, пробормотал: — Герои дня, обычно пахнут чуть больше гарью. Она резко обернулась: — Что?! Он едва заметно улыбнулся. — Ничего. Просто рад, что мы живы. Тиберий, не выдержав, прыснул, и за ним Онфруа. Селина стояла с возмущением и гордостью пополам, как настоящий флаг в дыму. — Смеётесь, значит? Ну ладно. — Она схватила ближайший кувшин. — Щас посмотрим, кто смеяться будет, когда я эту воду вам в сапоги залью! — Только не снова… — выдохнул Балдуин, но было поздно, она уже замахнулась.