Святилище утраченной надежды

Селина скучала. С утра до вечера те же лица, те же раненые, те же лекарства, те же стоны. Даже проклятые мухи летали по тем же траекториям, что вчера. К вечеру она поняла, что если не займёт себя хоть чем-нибудь, то сойдёт с ума. Именно так, с самым серьёзным видом, она достала из сундука толстый пергамент, нарезала его на ровные прямоугольники и, нахмурившись, начала рисовать. — Что ты делаешь? — спросил Онфруа, проходя мимо и с подозрением глядя на её странное творчество. — Изобретаю способ развлечь вас, мой дорогой муж, — ответила она, не отрываясь от линии, — чтобы ты наконец перестал считать мои бинты. Онфруа прищурился: — Это магия? — Хуже, — мрачно сказала она. *** К вечеру у неё получилась целая стопка кривоватых, но гордых карточек, исписанных цифрами, коронами и символами. Она собрала всех троих: Онфруа, Балдуина и Тиберия к костру. Мужчины выглядели настороженно, будто их сейчас собираются посвятить в секту. — Итак, — начала Селина, торжественно держа карты, — это карточная игра, в простонародье дурак. Но мы будем говорить, что играем в дурака. — В кого? — переспросил Балдуин, с выражением полного непонимания. — В дурака, — повторила она терпеливо. — Смысл игры, не остаться с картами на руках. Кто остаётся, тот дурак. — Прекрасное название, — заметил Тиберий сухо. — А можно я сразу проиграю, чтобы не мучиться? — Нельзя, — отрезала Селина. — Учиться будете все. Она усадила их полукругом, разложила карты, стала объяснять, про козырь, про атаки, про отбой. Слушали они так, будто она читала лекцию по алхимии на неизвестном языке. Балдуин смотрел на карты с выражением священного ужаса. — Ты уверена, что это не колдовство? — спросил он сдержанно. — У тебя на картах цифры сами по себе будто смеются. — Это твоя совесть, — парировала Селина. — Она давно не видела веселья. Онфруа вздохнул и, кивнув, взял карты в руки. — Ладно, показывай, как это работает. — Сейчас покажу, — сказала она и усмехнулась так, что всем троим стало немного не по себе. Она начала демонстрировать, шаг за шагом, объясняя, кто кого “бьёт”, как “ходить”, как “перекидывать”. Первые десять минут никто ничего не понял. Тиберий упрямо считал карты, Балдуин пытался понять, зачем вообще нужно нападать, если можно сразу “сдаться”, а Онфруа молчал, сосредоточенно глядя на свои цифры, будто пытался найти в них скрытый смысл. — Так, — наконец сказала Селина, хлопнув картами по колену. — Ещё раз. Кто не понял тот дурак. — Тогда ты сейчас говоришь с тремя дураками, — спокойно заключил Балдуин. Она только закатила глаза и, усевшись поудобнее, сказала: — Хорошо. Сейчас покажу на примере. Я нападаю. Онфруа защищается. Смотрите внимательно. *** — Так, по шесть карт каждому, — сказала Селина и начала раздавать, ловко щёлкая самодельной колодой. — Почему по шесть? — подозрительно спросил Тиберий. — Потому что я так сказала. И не смотри на меня так, будто я собираюсь тебя обмануть. Я всё равно выиграю, — лениво отозвалась она. Мужчины переглянулись. Онфруа с видом обречённого взял свои карты. Балдуин, наоборот, разложил их веером, слишком уж тщательно, словно собирался командовать войском. Тиберий просто сидел и смотрел на свои цифры, будто гадал по ним судьбу. — Всё, поехали, — сказала Селина и кивнула Онфруа. — Ходи, муж мой. — Я не знаю, чем, — честно ответил тот. — Ну вот этим, например, — она ткнула в карту. — Это же очевидно. — Для тебя, возможно. Минут через десять Тиберий уже тихо сквернословил, Онфруа пытался “отбиться” не теми картами, а Балдуин, кажется, решил просто всё перекрывать козырями, чтобы быстрее закончить. Селина наблюдала с выражением материнской усталости. — Господи, — простонала она. — Да как вы до войны-то дожили, если даже в карты стратегию построить не можете? К концу первой партии она, разумеется, выиграла. — Итак, кто дурак? — спросила с видом победителя. — Похоже, все мы, — сказал Балдуин, бросив карты на колени. — Верно, — улыбнулась Селина. — Поэтому сыграем ещё раз. *** Ещё раз. Потом ещё. И ещё. К десятой партии лица у всех троих стали одинаково мрачными. К двенадцатой Тиберий уже грозился “спалить эти проклятые карты”, Балдуин сидел с каменным выражением лица и только изредка спрашивал: — Это последний раунд? — Почти, — неизменно отвечала Селина. Онфруа, как единственный, кто хоть как-то понимал механику, пытался её обмануть. Безуспешно. Она вышла первой пятнадцать раз подряд. — Вот, — сказала она наконец, довольная как кошка. — Теперь, если мне когда-нибудь станет скучно, у меня есть три личных дурака. — Мы уже не дураки, — возразил Балдуин с достоинством. — После пятнадцати поражений подряд, вы не имеете права так говорить, — отрезала она. *** Солнце только-только поднималось над лагерем, солдаты ещё зевали, кто-то растягивался после ночи, а где-то за палатками уже слышался звон стали и запах каши из котла. Но из одной палатки, тихие, напряжённые голоса. — Нет, нет, Балдуин, — шептал Онфруа. — Козырь бьёт любую масть, кроме… — Кроме какой? — рявкнул Тиберий, запутавшись в карте и в одеяле одновременно. — Да кроме той, которой ходят, если козырей больше нет! — Онфруа уже взял на себя роль преподавателя. — Что за безумие, — бурчал Балдуин, но при этом аккуратно рассматривал нарисованные карты. — Это же не стратегия, это издевательство над здравым смыслом. Вдруг за их спинами тихо скрипнула полог палатки. — Что это я вижу? — прозвучал знакомый, лениво-насмешливый голос. Трое мужчин одновременно замерли, как пойманные школьники. Селина стояла на пороге, в платье, с кружкой горячего отвара и лёгкой улыбкой. Волосы растрёпаны, глаза блестят. — Вы что… играете без меня? Молчание. Онфруа сглотнул. — Мы… репетировали. — Репетировали? — переспросила она, делая шаг внутрь. — Чтобы наконец-то меня обыграть? Балдуин покраснел. — Это вопрос чести. Она прищурилась, глядя на карты в его руках. — Ммм, — протянула Селина, сдерживая улыбку. — Серьёзно? Вы трое против одной женщины? — Против одной ведьмы, — сухо уточнил Тиберий. — О, я польщена. С этими словами она подошла, выхватила карты из рук Онфруа, ловко перетасовала и разложила на бочке. — Ну что ж, господа. Посмотрим, помогли ли вам ваши утренние тайные тренировки. И добавила с ленивой усмешкой: — Кто проиграет, дежурит у лазарета весь вечер. К концу партии трое мужчин снова сидели понуро, а Селина, хохоча, собирала карты. — Боже, — сказала она, вытирая слёзы, — с такими учениками мне и скучать не страшно. Она уже вышла из палатки, а изнутри послышалось усталое: — Тиберий, я серьёзно предлагаю сжечь эти карты. *** Ночь была тихая. Пламя костра мягко колыхалось, отражаясь на лицах Балдуина, Селины, Тиберия и Онфруа. Разговор шёл о чём-то будничном, о припасах, о том, что жара не спадает даже к вечеру. Селина лениво покачивала кружку в руках, огонь отражался в её глазах. Вдруг из темноты вырвался всадник. Лошадь вся в мыле, глаза, белки сплошные. Гонец даже не успел спешиться как следует, просто крикнул с расстояния: — Гонец от Саладина! Тишина за костром сразу застыла. Балдуин медленно поднялся, на лице всё ещё оставалась прежняя холодная невозмутимость, но глаза уже потемнели. — Говори. Гонец, запыхавшись, протянул пергамент: — Его Величеству от имени султана. Несколько ваших людей этой ночью предприняли налёт на наши посты. Без причины, без приказа. Были ранены двое стражников. Никто не дышал. Пламя хрустнуло в костре. Балдуин сжал челюсть, пергамент затрещал в пальцах. Селина чуть привстала, но не вмешалась. — Кто послал их? — голос его стал ледяным. — Никто, — ответил Онфруа. — Никто не мог отдать такого приказа. — Тогда… — король вдохнул, тяжело, — они видимо решили, что могут вершить правосудие без короля. Он повернулся к стражникам: — Найдите этих людей. Всех. И приведите сюда. Через час, у костра, на коленях стояло шестеро. Израненные, запылённые, виновато опустившие головы. Главный молодой, но с упрямыми глазами. Пытался что-то бормотать, оправдываться, но Балдуин его уже не слушал. — Ты понимаешь, что ты сделал? — тихо спросил он. — Мы хотели… отомстить. За наших. Они… они жгли тела, они смеялись… — А ты решил, что твоя месть важнее чести, — оборвал его король. — Что можешь втянуть нас всех в бой, когда люди ещё даже не поднялись после раненых? Мужчина опустил голову. — Виновен, ваше величество. Балдуин смотрел на него долго. Ни крика, ни ярости, только сталь. Потом коротко протянул ладонь: — Мой меч. Стражник подал оружие. Балдуин подошёл, и вся площадь, будто замерев, наблюдала. — Пусть все видят, — произнёс он, — что с теми, кто нарушает приказ, я поступаю одинаково. Будь ты враг или мой солдат. Он поднял меч. Один чистый взмах. Голова упала в пыль. Тишина. Даже Тиберий, обычно невозмутимый, отвёл взгляд. Онфруа сжал кулаки, но молчал. Селина просто молчала наблюдала. Балдуин медленно вытер меч о плащ мертвеца, вернул стражнику и произнёс: — Передать султану: виновные наказаны. И извинения, за ненамеренный проступок. Он повернулся к своим и, уже уходя, добавил тихо, почти устало: — Пусть это будет уроком. Для всех. Селина смотрела ему вслед, чувствуя, как странная смесь уважения и ужаса перекатывается внутри. *** Костёр медленно угасал, и лишь огонь в глазах Балдуина оставался живым. Селина сидела напротив, подперев щеку рукой. — Опять молчишь, — сказала она. — Наверное, считаешь, что весь мир теперь будет шептаться о твоей жестокости. — Пусть шепчутся, — ответил он глухо. — Лучше пусть боятся, чем сомневаются. Я не люблю жестокость, но это было единственным правильным решением. — Боятся чего? — Селина чуть улыбнулась. — Того, что ты можешь поступить справедливо? Он посмотрел на неё. — Я поступил необходимо. Это не одно и то же. Если я не покажу силу, я потеряю армию. Но всякий раз, когда приходится поднимать меч, я понимаю, это не просто чужая кровь. Это камень, который ложится на сердце. Пауза. — Бог, наверное, уже не отличает моё правосудие от убийства. Селина хмыкнула. — А может, Ему просто всё равно. Люди любят думать, что небо следит, записывает, судит… А мне кажется, оно просто смотрит, как мы сами себя уничтожаем, и молчит. Он усмехнулся уголком губ. — Ты уверена, что не ведьма? — Ведьма, это та, кто говорит правду не в том месте, — спокойно ответила она. — А я просто не верю в бессмертные наказания. Умираем, значит переходим дальше. Или возвращаемся обратно, кто знает. — Возвращаемся? — он приподнял бровь. — Ты думаешь, что всё это… повторяется? — Конечно. Мир слишком глуп, чтобы быть одноразовым. — Она пожала плечами. — Мы рождаемся, совершаем ошибки, умираем, потом снова, как будто кто-то с упрямством решает: «Попробуем ещё раз». — Если так, — сказал Балдуин тихо, — значит, и я ещё раз буду убивать. — А я, может, снова буду рядом и ворчать, что ты делаешь это слишком театрально, — фыркнула она. Он коротко рассмеялся, но взгляд его остался серьёзным. — Тебя не пугает, сколько смертей ты видела? — Нет. Смерть не чудовище, — ответила Селина. — Чудовище это жизнь, прожитая впустую. Бояться стоит не конца, а бессмысленной жизни. Он кивнул, словно отметил про себя её слова. — Знаешь… когда я был болен, я думал о смерти каждый день. Примерял к себе все её лица. Тогда она казалась близкой, почти родной. Сейчас нет. Теперь я слишком занят, чтобы позволить себе умереть. — Вот видишь, — она чуть наклонилась вперёд, в её глазах мелькнула тень улыбки. — Всё по закону равновесия. Когда не боишься, смерть рядом. Когда привыкаешь жить, она теряет к тебе интерес. Балдуин покачал головой. — Ты снова говоришь, как человек, которому терять нечего. — А может, наоборот, как тот, кто понял, что всё равно потеряет. — Она тихо засмеялась. — Так зачем цепляться? Он посмотрел на неё, и впервые за вечер в его взгляде не было ни холода, ни власти, только усталость. — Иногда, Селина, мне кажется, ты умнее половины духовенства вместе взятых. — А иногда, Балдуин, мне кажется, ты просто не умеешь позволить себе быть человеком, — ответила она спокойно. — Вот и всё различие между нами. Он хотел что-то возразить, но передумал. Ветер донёс запах пепла, костёр почти догорел. Селина поднялась, бросила на него короткий взгляд: — Иди спать, король. Завтра тебе снова придётся быть богом. Балдуин остался сидеть у догорающего костра, когда Селина ушла. Он не считал себя жестоким, просто знал, что власть не держится только на милосердии. В войне милость это роскошь, а роскоши он себе давно не позволял. Мужчина, которого он казнил, всё ещё стоял у него перед глазами. Не лицо, нет, звук. Звон стали, мягкий удар лезвия о землю. Тишина после. Каждый раз, когда меч опускался, он будто отрезал часть себя. С годами это стало привычкой, как выдыхать после раны. Но привычка не делала боль легче. Он поднял взгляд на небо. Темнота. Ни луны, ни света, только тени. Селина сказала, что смерть не чудовище. Интересно, верит ли она сама в то, что говорит. Может, да. У неё в глазах нет страха, даже когда всё рушится. Он задумался, где она сейчас. Возможно, уже спит в палатке рядом с Онфруа в тепле, среди тихого дыхания мужа. А он снова один. Всегда один, даже в окружении людей. Иногда ему казалось, что, если бы она осталась, ночь бы не была такой долгой. Он отогнал эту мысль, как излишне опасную. Он лёг поздно. Сон не пришёл сразу, только обрывки мыслей, запах крови, и лицо Селины, когда она произнесла: «Бояться стоит не конца, а бессмысленной жизни». С этими словами он и провалился в сон. *** Утро встретило туманом. Лагерь просыпался, пахло дымом, хлебом, железом. Балдуин вышел из своей палатки, усталый, в простом плаще. Селина стояла у костра, раздавая какие-то указания мальчишке, несшему бинты. Она выглядела спокойно. Слишком спокойно. Ни следа ночи, ни следа казни. Только усталость в движениях и привычная уверенность. Он остановился на мгновение, наблюдая. Как будто ничего не случилось. Как будто человеческая жизнь действительно весила столько, сколько её готов взвесить ты сам. Он подошёл ближе, просто чтобы услышать её голос. Она обернулась, кивнула, как будто видела его каждый день в одно и то же время. — Доброе утро, ваше величество. Вы плохо спали. — Не привык к тишине, — ответил он. — После таких дней она звучит громче любого крика. Она усмехнулась. — Тишина это не самое страшное. Он хотел что-то сказать, о том, что её спокойствие раздражает и восхищает одновременно, но промолчал. Она уже отвернулась, занятая делом. А он снова подумал, что, может быть, именно в этом и есть сила, не в том, чтобы убивать, а в том, чтобы после всего этого уметь разливать чай, как будто ничего не произошло. Он смотрел, как она наливает кипяток, как пар поднимается вверх, и вдруг подумал, что хотел бы когда-нибудь уметь быть таким же равнодушным к смерти, как она. Пока ему оставалось только носить этот крест и учиться нести молчание. *** Дни в лагере тянулись, как вязкая смола. Жара уже не жгла, просто сушила всё живое, будто проверяя, кто первый сдастся. Каждый день был однотипным: смена бинтов, раздача еды, пересчёт запасов, короткие приказы. К утру воздух пах гнилью и железом. Всё, что можно было спасти, уже спасли. Всё, что должно было умереть, умерло. Она сидела у костра, ковыряя в миске варёное мясо, его уже не отличить от подошвы. Балдуин, Онфруа и Тиберий рядом, у всех одинаковое выражение лиц: смесь усталости и привычки. Разговор шёл ни о чём. Солнце било в глаза, и казалось, что даже пепел в воздухе ленится падать. Пыль поднялась, когда у лагеря остановился всадник. Гонец. С Иерусалима. Лицо закопчённое, лошадь в мыле, значит, не просто визит. — Ваше величество, — короткий поклон. — Письма. От госпожи Мадлен и вашей матушки. Балдуин молча взял свёртки. Печати целы. Открыл первую, рука выдавала лёгкое напряжение, только Селина, привыкшая к его движениям, это заметила. — Ну что, — не удержалась она, прищурившись, — мама ругает, что белье не стираешь? Тиберий хмыкнул, Онфруа усмехнулся. Балдуин не ответил. Читал молча. Его взгляд, обычно спокойный, на этот раз будто помутнел. Лицо стало каменным. — Что, — не выдержала Селина, — смерть, чума или налог подняли? Он поднял глаза коротко, будто оценивая, стоит ли говорить. Не сказал ничего. Это молчание раздражало её сильнее, чем любая новость. — Ну-ка, — она потянулась, прежде чем кто-то успел остановить, — дай сюда, раз уже вид такой, будто апокалипсис начался. Он не успел даже перехватить лист, она быстро, уверенно выхватила его из рук. Глаза пробежали по строчкам, и через мгновение её брови дёрнулись вверх. Тишина. Потом тихое, почти ласковое: — О-о, вот оно как… Она перечитала снова, будто не веря. Беременна. «Мадлен чувствует себя хорошо, срок уже второй месяц…» Пальцы Селины медленно сжались в кулак. Губы чуть дрогнули. Она подняла взгляд на него, и в нём всё уже было сказано. — Поздравляю, ваше величество, — голос спокойный, даже с лёгкой усмешкой. — Природа всё-таки взяла своё. Он промолчал. Тиберий отвёл взгляд, Онфруа кашлянул, пытаясь не вмешиваться. — Странно, — продолжила она, — ведь, кажется, в дороге до Иерусалима ты был… занят немного другими делами. Балдуин наконец поднял глаза. — Это письмо не для тебя, Селина. — Конечно, — отозвалась она мягко. — Просто… любопытно, как иногда Бог спешит наградить самых стойких. Она вернула письмо, развернулась и пошла прочь. В её походке было всё: раздражение, усталость, почти обида. Но не ревность. Нет, ревности там не было. Только досада, что этот человек, с его холодной верой и святыми глазами, всё-таки способен на обман, как и все остальные. Позади Балдуин сжал письмо, пока пальцы не побелели. Слова Мадлен, аккуратные, округлые, плоские, будто написаны кем-то другим. Беременна. И впервые за долгое время он понял, что даже молитва не даст ответа на то, кого именно благословил Бог. *** Сначала она просто шла, без цели, не глядя под ноги. Пыльная дорога тянулась меж палаток, солнце плавилось в воздухе, запах пота и дыма въедался в кожу. Голова звенела. Она не злилась, или, может, злилась, но слишком устала, чтобы это признать. Всё это было ожидаемо. В конце концов, он ей ничего не обещал. Никогда не говорил «навсегда», не клялся в верности. Даже его «люблю» было сказано между делом, как фраза, которая вырывается в минуту слабости, а потом растворяется в тишине. Он говорил, что не спит с ней, ну и что? Мужчины часто говорят многое, когда хотят выглядеть честными. Рот и руки у них редко связаны. Селина тихо усмехнулась. Если честно, она не могла бы предложить ему ничего взамен. Ни семьи, ни наследника, ни покоя. Только войну, горечь и себя, со всеми своими шрамами и страхом тишины. Она знала, что не может иметь детей. Её тело было как исчерпанный сосуд, живое, но бесплодное. И в этом смысле всё справедливо: у него должен быть наследник, а не вечная спутница, которая умеет только выживать. И всё же, что-то внутри заныло. Не из ревности, нет. Из той самой тихой боли, что появляется, когда видишь, как тебя незаметно вычёркивают из чьей-то судьбы. Как будто ты и не была там. Она остановилась у кромки холма, глядя на долину. Внизу тянулись поля, где когда-то, возможно, будут расти виноградники. Может, и его сын будет бегать по ним, здоровый, светловолосый, похожий на мать. А может, всё это сгорит в новом крестовом походе. Кто знает. Она выдохнула, почти шепотом: — Значит, так и должно быть. Ветер подхватил её слова и унёс куда-то за горизонт. А она просто пошла дальше, не зная, возвращается ли вообще. *** Когда лагерь стих, и костры потухли, Балдуин всё ещё сидел один. Письмо лежало рядом, развернутое, будто он надеялся, что слова исчезнут, если долго смотреть. Беременна. Он читал это слово, как приговор. Он пытался вспомнить хоть одну ночь, хоть миг, ничего. Он не касался Мадлен. Ни разу. Но теперь… что бы он ни сказал, кто бы ему поверил? Если ребёнок появится, никто не станет слушать объяснений. Для всех это будет просто: наследник Балдуина родился. Для матери победа. Для него? А что это для него? Он сжал виски, чувствуя, как медленно накатывает холод. Может, в пьяном бреду?.. Нет. Он бы помнил. Он всегда все помнил. Где-то вдалеке послышался голос Селины, тихий, спокойный, как будто ничего не случилось. И это спокойствие било сильнее, чем крик. Она не устраивала сцен, не обвиняла, просто удалилась. Он опустил голову, провёл ладонью по лицу. Даже не злость, пустота. *** Костёр горел неровно, будто сам не знал догореть ему или продолжать мучиться. Селина сидела чуть в стороне от остальных, завернувшись в плащ, и молча смотрела в пламя. Ветер шевелил пряди волос, и казалось, она слушает не потрескивание дров, а что-то своё, далёкое. Шаги позади она узнала сразу. Балдуин не умел скрывать своё присутствие, да и не пытался. Он присел рядом, не слишком близко, но и не оставляя дистанции. — Ты злишься? — тихо спросил он, будто просто проверял, можно ли вообще говорить. — С чего бы, — ответила Селина без интонации. — Я просто сижу у костра. Он усмехнулся, но глаза были серьёзными. — Между мной и Мадлен ничего не было, Селина. Ты ведь это знаешь. — Конечно, — спокойно сказала она, не поворачивая головы. — Так обычно и говорят. — Это правда. Она чуть качнула головой. — Правда слово уставшее. Его все таскают куда ни попадя. А физиология, — она хмыкнула, — всегда побеждает высокие принципы, особенно у мужчин. Балдуин нахмурился, будто хотел возразить, но не нашёл слов. — Думаешь, я не способен себя сдержать? — Думаю, все любят считать, что способны, — ответила она, глядя в огонь. — А потом находят красивое оправдание. Несколько секунд тишина, только треск углей. Она заговорила снова, уже тише: — Но я ведь не злюсь, Балдуин. Просто не люблю, когда из меня делают дурочку. Он отвёл взгляд, будто огонь стал слишком ярким. — Я бы никогда… — Не зарекайся, — перебила она мягко. — Никогда не говори никогда, ведь так? Она улыбнулась устало, чуть насмешливо. И снова посмотрела в пламя, будто разговор закончился. Балдуин остался сидеть рядом, не зная, как уйти, и не решаясь остаться. — Ты несправедлива, — сказал он наконец. — Не всё сводится к телу. Селина усмехнулась. — Конечно, не всё. Но часто всё с него и начинается. Он хотел что-то сказать, но замолчал. Она повернула голову и впервые за весь разговор посмотрела прямо на него. — Не смотри так. Я не обвиняю. Я просто знаю, как это бывает. Женщины чувствуют, когда между людьми что-то происходит, даже если никто ничего не делает. — Между мной и Мадлен ничего не происходит, — упрямо повторил он. — Не спорю, — кивнула Селина. — Но она беременна. Балдуин провёл рукой по лицу. — Это не моё дитя. — Ну вот опять, — вздохнула она, — мужчина и слово. Старый сюжет. Он нахмурился. — Ты думаешь, я лгу? — Я думаю, ты не хочешь разбираться. Так проще. Убедить себя, что не при чём, и спать спокойно. — Селина, я клянусь… — Ох, только не клянись, — перебила она устало. — Мужчина, который клянётся, это как собака, что лает: шумно, но толку мало. Огонь отражался в её глазах, делая зрачки янтарными. — Знаешь, Балдуин, — сказала она, — я уже давно поняла: ни одно слово не заменит поступка. Ты можешь тысячу раз говорить, что между вами ничего не было, но если бы ты действительно этого не хотел, она бы не забеременела. Не от тебя, может быть. Но из-за тебя вполне. Он смотрел на неё, не находя ответа. — Ты несправедлива, — повторил он, но в голосе не было злости, только усталость. — Может быть, — ответила она. — Но я могу себе после всего, позволить быть несправедливой. Селина чуть передвинула в сторону камень, чтобы удобнее было сидеть, и не глядя на него, сказала: — Ну и что? Ну будет ребёнок и будет. Балдуин молчал. — Мадлен, надеюсь, не хиленькая, выносит уж как-нибудь, — продолжила она. — Ты же не последний нищий в королевстве, найдёшь чем накормить своё потомство. — Моё потомство, — с усмешкой повторил он. — Ты, похоже, в моё отцовство веришь сильнее, чем я сам. — А зачем сомневаться? Мужчина всегда отец, даже если не участвовал. Так уж заведено. Он покачал головой, глядя в огонь: — Ты удивительно спокойно об этом говоришь. — А что мне, истерику закатывать? — Селина пожала плечами. — Я слишком стара для того, чтобы плакать из-за чужих женщин и детей. Он хмыкнул, потом будто стараясь сменить тему: — А Онфруа, как он вообще терпит тебя до сих пор? Селина подняла взгляд, устало, но с интересом: — А тебе не кажется, что только ему это и дано? — Так вот в чём твоя тайна, — прищурился Балдуин. — Нашла себе святого. — Святого? — она усмехнулась. — Да брось. Он просто человек. Спокойный, надёжный. Не кричит, не врёт, не ищет оправданий. — Звучит скучно. — А я люблю скуку, — мягко ответила она. — После тебя особенно. Он фыркнул. — Это была попытка оскорбления? — Нет. Констатация факта. Она чуть улыбнулась и добавила, уже с той своей ленивой колкостью: — И вообще, подшучивать над Онфруа, это моя привилегия. Не трогай чужое добро. — Добро, значит? — Балдуин наклонился ближе. — Так всё-таки муж тебе ближе как кто: муж, брат или опекун? Селина покосилась на него исподлобья: — А ты, я смотрю, ревнуешь к понятию “близость”? Он на секунду потерял дар речи. — Нет. — Конечно, нет, — протянула она. — И всё же спрашиваешь. Она усмехнулась, вернув взгляд к огню: — У нас с Онфруа всё просто. Он как дом. Старый, крепкий, иногда скрипит, но зато в нём тихо и спокойно. Он укроет от непогоды и добавит яркости в жизнь. — А я кто, по-твоему? — спросил он после короткой паузы, чуть тише, чем прежде. Селина усмехнулась, не глядя на него: — Ты? Ты человек дороги. Всегда в пути, даже если стоишь рядом. Если беда, может, и появишься, но надеяться глупо. У тебя своя тропа, у меня своя. Иногда они просто пересекаются. — Красиво сказано, — отозвался Балдуин, чуть наклонившись ближе. — Только ошиблась в одном. — В чём же? — прищурилась она, медленно повернув к нему голову. — Ты не случайная встречная. — Он говорил спокойно, глядя прямо в её глаза. — Таких, как ты, не забывают. Даже когда уходят, всё равно помнят, куда бы ни шли. Она хмыкнула, будто хотела рассмеяться, но не смогла. — А я думала, ты веришь только в дорогу и меч, а не в память. — Я верю в то, что такие люди случаются раз в жизни, — ответил он негромко. — И лучше молчать, чем испортить это словами. Селина отвела взгляд, вздохнула. — Опять красиво заговорил. Вот только красиво, не значит правдиво. — А правду ты бы не захотела услышать, — сказал он после короткой паузы. Селина чуть повернула голову, уголок губ дёрнулся. — Ошибаешься. Единственное, что я когда-нибудь хотела услышать от тебя, это правду. Всё остальное у тебя и так выходит слишком красиво. Балдуин усмехнулся, но в голосе не было насмешки. — Если бы я сказал тебе правду, Селина, ты бы потом не смогла на меня смотреть, как сейчас. — А как я смотрю? — спросила она, прищурившись. — С интересом, — просто ответил он. — С вызовом. Так смотрят только на тех, кого ещё не разгадали. Селина чуть усмехнулась. — А я думала, ты считаешь себя разгаданным. — Нет, — покачал он головой. — Только слишком поздно для этого. Она нахмурилась, но не стала спрашивать, что он имеет в виду. Между ними снова легла тишина, густая, как дым. — Когда-нибудь, — произнёс он после паузы, — я, может, скажу тебе правду. Но не сейчас. Пока у меня ещё есть, что терять. Селина чуть усмехнулась, не сводя взгляда с костра. — Вот видишь, Балдуин, даже ты чего-то боишься. — Только одного, — ответил он тихо. — Что, сказав правду, уже не смогу молчать. *** Полог шатра слегка шелохнулся, Селина вошла, стараясь не шуметь, но шаги всё равно выдали усталость. Онфруа, лежавший боком к проходу, приподнялся на локте. — Селина? — голос сонный, но сразу настороженный. — Что то случилось? — Ничего, — быстро ответила она, опуская плащ на сундук. — Просто… не спится. Он прислушался к её голосу тихому, но с этой характерной ноткой, когда человек говорит «всё хорошо», а глаза при этом совсем не в ту сторону. Селина присела у входа, обхватив колени руками. — Странно, — наконец сказал он. — Обычно ты падаешь без сил, стоит только голову к подушке приложить. Она усмехнулась, не поднимая взгляда. — Видимо, сегодня день не из обычных. Онфруа молчал, но слышно было, как он сел, перехватил одеяло и натянул его на плечи. — Тебя что-то гложет, — тихо произнёс он. — Я тебя знаю, Селина. Когда тебе тяжело, ты молчишь ровно до тех пор, пока не начнёшь задыхаться от этого молчания. Она посмотрела на него, взгляд мягкий, благодарный, но с усталостью. — Ты всё время хочешь всё понимать, — сказала она. — А иногда лучше не знать. Онфруа чуть улыбнулся. — Может быть. Но если ты уже пришла в шатёр среди ночи и сидишь вот так, то, наверное, всё же хочешь, чтобы кто-то знал. Она опустила глаза. — Просто день длинный. И люди... — Балдуин? — спросил он негромко, будто боялся, что имя само по себе сделает больнее. Селина на мгновение замерла. — Я не хочу о нём говорить, — коротко. — Не сегодня. Он кивнул. Некоторое время стояла тишина. Только ветер стучал в полог, и где-то вдали звякнули цепи у костра. Онфруа подошёл ближе, опустился рядом. — Тогда просто помолчим, — сказал он. Она кивнула, позволив ему укутать её краем одеяла. Они сидели рядом, плечом к плечу, не глядя друг на друга. Тепло от него чувствовалось сильнее, чем нужно, и Селина подумала, что иногда, возможно, молчание действительно лечит лучше любых слов. *** Селина уже улеглась, укрывшись одеялом, и привычно устроилась, положив голову ему на грудь. Онфруа машинально обнял её, кончиками пальцев проводя по её плечу, мягко, успокаивающе. — Всё равно не спится? — спросил он вполголоса. — Уже лучше, — она зевнула, чуть улыбнулась. — Просто день тяжёлый. — Бывает, — кивнул он. — Завтра будет легче. — А если нет? — Тогда послезавтра, — ответил он с лёгкой усмешкой. Она коротко рассмеялась, но быстро стихла, притихнув. Долгое молчание. Лишь дыхание Селины, ровное, тёплое, щекотало его шею. Онфруа смотрел в потолок шатра и думал, как-то неуместно спокойно, без злости, но с тяжёлым привкусом мысли: «Для всех я был мёртв несколько месяцев. И всё это время Балдуин… не сделал ей предложения.» Он не мог сказать, что обвиняет. Балдуин не мальчишка, у него свои причины, своя гордость, свои долги. Но всё же, женщина, одна, без защиты, без знаний о том, как вести дела… Можно было хотя бы попытаться. Онфруа провёл ладонью по её волосам. «Мы тоже, по сути, начали с ней не ради великой любви. А просто, чтобы рядом был кто-то, кто не отвернётся. А Балдуин… у него было всё, чтобы остаться, и он не остался.» Селина чуть шевельнулась, не открывая глаз, пробормотала: — О чём ты думаешь? — О том, что завтра нужно будет встать раньше, — тихо соврал он. Она улыбнулась в полусне. — Опять врёшь. Он усмехнулся, притянул её ближе, поцеловал в лоб. — Иногда врать полезно. — Только если умеешь, — сонно ответила она, устраиваясь удобнее. Она обвила его рукой, прижалась плотнее, как будто искала тепло, и он машинально обнял её крепче. Онфруа закрыл глаза, чувствуя, как постепенно стихает шум ветра, и подумал, что, может быть, всё, что ему остаётся, просто быть тем, кто не уходит, когда остальным становится слишком тяжело оставаться. Селина уже почти спала, дыхание её стало ровным, тёплым, щекотало ему ключицу. Онфруа лежал неподвижно, глядя в темноту палатки. Огонёк костра за тканью догорал, отражаясь на её волосах медным отблеском. Она устроилась на нём, как всегда, будто так было задумано самой судьбой. Онфруа не спал. Мысли шли одна за другой, тяжёлые, честные. «Почему она так и не вышла замуж?» Он знал, что предложения были, видел сам. Видел аккуратно сложенные письма, видимо, от достойных людей: кто-то просил её руки, кто-то хотя бы позволить ухаживать. И все они остались без ответа. «Неужели всё из-за меня?» — мелькнуло, но он сразу отогнал мысль, как неуместную. Нет. Селина не из тех, кто живёт воспоминаниями. «Может, всё-таки из-за Балдуина?» Эта мысль жгла сильнее. Онфруа не мог не видеть: в её взгляде к Балдуину было что-то, чего не было к другим. Не любовь, нет, не та, что пылает, а какая-то сложная смесь верности, памяти, чувства долга и чего-то, чего она сама, наверное, не понимала. Она могла на него злиться, спорить, язвить, но если он входил в шатёр, в ней что-то замирало. И он, Балдуин, это чувствовал. «И ведь он тоже не пустышка. Не может быть, чтобы не замечал. Но тогда почему… почему он так?» Онфруа чуть сильнее прижал Селину к себе. Она тихо вздохнула, повернулась, не просыпаясь, уткнулась лбом ему в подбородок. «Если ты её хоть немного любил, зачем же отпустил?» Он видел, как Балдуин на неё смотрит. В этих взглядах было что-то, что мужчина узнаёт мгновенно, почти уважение, почти нежность, но замкнутая, загнанная внутрь. Балдуин мог смотреть на любого, на Тиберия, на советников, даже на врага, с той холодной собранностью, что говорит о железной воле. Но стоило рядом появиться Селине, в его взгляде что-то менялось. Становилось мягче, теплее, как будто где-то под бронёй начинал дрожать живой человек. Онфруа видел это десятки раз. И каждый раз думал одно и то же: «Любишь скажи. Хочешь останься. Боишься, так не мучай её.» Но Балдуин молчал. Всегда молчал. Даже теперь, когда рядом с ним Мадлен и ребёнок на подходе. «А она всё равно его хранит. Где-то в себе, глубоко, как боль, которая не проходит, но без которой уже и жить не умеешь.» Онфруа вдохнул глубже, чувствуя её вес на себе, её тепло. Она спала спокойно, будто мир наконец отпустил. Он не собирался ни будить, ни спрашивать. Всё уже знал. *** Онфруа не мог вспомнить, когда именно всё это началось. Не момент, ощущение. То, когда Селина перестала быть просто спутницей, лекарем или женщиной с острым языком. Она стала чем-то вроде дыхания. Незаметным, но без которого всё остальное будто перестаёт иметь смысл. Он часто вспоминал, как она могла глядеть прямо, спокойно, почти насмешливо, и при этом видеть в человеке всё. Без лести, без осуждения. Просто видеть. Под этим взглядом нельзя было лгать. Она могла язвить, могла отшутиться так, что у любого сбивало дыхание, но за всей этой внешней холодностью всегда чувствовалась странная теплота. Она будто проверяла, выдержит ли человек рядом с ней не силу удара, а силу искренности. Он не знал, любит ли она его. И, наверное, никогда бы не спросил. Потому что у них это чувство выражалось в других вещах, в том, как она утром, проходя мимо, могла бросить через плечо: — Не забудь поесть, старче, а то опять свалишься, и кто тебя поднимать будет? Или как-то особенно устало, но мягко сказать: — Ты, наверное, единственный человек, с которым не хочется спорить до хрипоты. С тобой просто… хорошо. Иногда она шутила, особенно в трудные минуты: — Ну что, любимый мой мученик, снова пошёл спасать всех подряд? Он смеялся, а потом уже не мог отделаться от того, как прозвучало это «любимый». Шутливо, да, но будто правда, сказанная в обход. Они никогда не говорили друг другу «я тебя люблю». Но однажды, когда он, усталый, просто лёг рядом с ней, она положила ладонь ему на грудь и сказала тихо: — Не уходи никуда. И не думай ни о чем. Расслабься. Просто полежи. И всё. Он тогда понял, что это и есть признание, только выраженное её языком, языком тех, кто уже знает цену словам. Он помнил, как она говорила: — Знаешь, когда ты появился… будто что-то внутри вернулось на место. Как будто до этого я просто шла, а потом начала жить. Она произнесла это между делом, не глядя на него. Но он запомнил. И часто возвращался к этим словам, особенно когда думал, что, может быть, его время рядом с ней подходит к концу. Она часто повторяла, что он единственный человек, к которому можно просто прийти. Без объяснений, без оправданий. — И не хочется уходить, — добавляла она. — Не из-за жалости, не из-за привязанности. Просто не хочется. Он тогда ничего не ответил. Потому что иногда молчание значило больше любого признания. Иногда, когда она касалась его плеча, когда поправляла одеяло или тихо ругала за то, что он снова не ел, он думал: «Вот так, наверное, и выглядит любовь. Без клятв, без поцелуев на публике. Просто когда кто-то рядом, и это делает весь мир устойчивым.» Он не желал её как женщину, не потому, что не хотел, а потому, что боялся разрушить их маленький, почти священный мир. Она была не страстью, а убежищем. И он знал: если когда-нибудь всё рухнет, если даже все отвернутся от нее, он останется стоять рядом. Ради того, чтобы она могла положить голову ему на грудь и, наконец, спокойно уснуть. И в этом, наверное, была вся его любовь.