Святилище утраченной надежды

Торон встретил их странной тишиной, будто сам город понимал, что спокойствие скоро лопнет. Первые дни после возвращения прошли в обычной рутине, но Селина очень быстро заметила то, что не заметил бы никто другой: Онфруа стал кашлять. Сначала чуть-чуть, как будто что-то раздражало горло. Потом чаще. Потом уже так, что он хватался рукой за край стула, чтобы не качнуться. Селина даже не сразу поняла, когда это началось. Онфруа всегда был крепким, упрямым, не из тех, кто жалуется. Но через пару дней кашель стал грубее, глубже, таким, что человек будто изнутри пытается вырвать лёгкие. И самое страшное: он по-прежнему старался скрывать это от неё. Неудачно. Рана, та самая, что она в походе зашивала чуть ли не вслепую, тоже вела себя странно. Шов чистый, без гноя, без покраснения, но кожа вокруг уплотнена, будто воспаление жило где-то глубже, недоступное пальцам и травам. Она проверяла его каждый день, иногда по два раза. Меняла повязки. Делала компрессы. Варила отвары. Ставила банки. Перебирала все травы, которые только росли вокруг Торона. И всё равно, каждое утро он просыпался чуть тяжелее. — Ты опять не лег спать после обеда, — сказала она однажды вечером, войдя в кабинет, где Онфруа упрямо сидел над свитками. Он поднял глаза, в них была такая уставшая теплота, что у неё на секунду дрогнуло горло. — Торон сам собой управляться не будет, Селина. — Да, он и конечно сдохнет без тебя, если ты себя окончательно угробишь, — она подошла ближе и забрала перо из его пальцев. — Ты обещал. Больничный режим. — Я помню, — он чуть усмехнулся. — Но если я сломаюсь, ты ведь будешь ругаться. — Я уже ругаюсь. Он хотел ответить, но вместо этого кашель согнул его пополам. Глухой, хриплый, будто рвал изнутри сухой тряпкой. Она подскочила, положила ладонь ему на спину, другой подала ткань. Онфруа выдохнул, и на белой ткани осталась тёмная, мокрая кровь. У Селины в голове на секунду стукнуло пусто. — Когда это началось? — тихо спросила она. — Пару дней назад. Я не хотел… — Скрывать? — она сжала ткань. — Ты думаешь, я не пойму? Он посмотрел на неё и виновато отвёл взгляд. Он всегда был таким: гордый, не желающий быть тяжестью, особенно для неё. Этой же ночью она перерывала всю кухню, все сундуки, ларцы с травами, доставала фляги, мази, даже старые рецепты, которые ей давали ещё в институте. — Если есть хоть одна трава, которую Господь создал для этого… хоть одна… — бормотала она, разрезая корни. Но кашель возвращался. Становился жестче. А рваная рана будто застыла, не собираясь затягиваться. Через неделю она пошла в церковь. Ту самую маленькую, с белёными стенами, где они венчались. Священник, старый друг семьи, признал её по шагам. — Ты опять за него? Она кивнула, ставя свечи одну за другой. — Онфруа болеет. И… хуже. Я не понимаю, что происходит. — Возраст? — мягко спросил он. — Я видела людей постарше него, которые жили десятилетиями без подобных симптомов. Это… это что-то другое. Я чувствую. Она стояла долго. Молилась даже не словами дыханием, страхом, молитвой на грани отчаяния. Дома всё было то же самое: Онфруа сидит за столом с картами, вид упрямый, но плечи осевшие. Он ест мало. Спит плохо. Кашляет ночью так сильно, что она просыпается раньше, чем он пытается заглушить звуки. А он всё равно старается улыбаться ей. И самое ужасное: Селина начала понимать, что он что-то скрывает. Не только кашель. Не только боль. Что-то глубже. Что-то, что он решил не говорить ей, чтобы не тревожить. И эта мысль, как заноза, не давала ей дышать. *** Но настоящая паника приходила ночью. Она уснула у порога его комнаты, просто потому что не смогла уйти. Проснулась от звука короткого, глухого, похожего на падение. Она вскочила. Онфруа лежал на полу. — Онфруа! — она рванулась к нему, и голос сорвался так, как никогда в жизни. — Слышишь меня? Открой глаза! Он дышал хрипло, тяжело, прерывисто но не отвечал. Селина в один миг стала не женой, не леди Торона, не той самой Селиной, что шутила у костра, она снова превратилась в того человека, который сражался за жизнь каждого солдата на войне. Она сделала всё. Кровопускание. Растёрла ему грудь горячими маслами. Сделала отвар, который давали лишь на грани смерти. Попробовала дыхательные приёмы, какие знала от греческих лекарей. Проверила пульс. Проверила реакцию зрачков. Пыталась привести в чувство холодной водой. Пыталась сохранить сознание с помощью крепкого настоя. Она делала всё, что вспомнила, и ещё то, что даже врачи бы не рискнули делать. А ему становилось хуже. И тогда она впервые за всё время сдалась хоть на секунду, села рядом, закрыла лицо руками и прошептала: — Пожалуйста… хоть бы это был не последний день… прошу… Она не плакала истерически, просто тихо, с надломанным дыханием. Она не могла позволить себе сломаться полностью. Но слёзы всё равно текли, впервые за много лет. И она вернулась к нему. Работала дальше. До рассвета. До полного изнеможения. *** Торон будто вымер. Ещё месяц назад зал был шумным, люди ходили туда-сюда, а теперь только тихий скрип половиц и кашель, который вырывал у Селины сердце каждый раз, словно ножом. Онфруа почти не вставал. Лежал, подложив под спину подушки, лицо осунувшееся, серое. Селина сидела почти всегда там же, у постели. Сундук с травами, настойками, бинтами, склянками, всё рядом, в беспорядке. Руки у неё дрожали от усталости, но она не отходила. — Селина… — прохрипел он раз, когда она поднесла ему горячий отвар. — Ты не обязана сидеть здесь каждую минуту. — Обязана, — отрезала она, проверяя жар. — Ты кашляешь хуже, чем проклятый скот на базаре. Я не уйду. Он хотел улыбнуться, но вышло только слабое движение губ. Каждый вечер… она садилась у двери. На пол. Поджав ноги, укрывшись его плащом, чтобы хоть немного пахло им. От холода ломило спину, но она не двигалась. Он запрещал ей спать рядом. Строго. Убедительно. Почти сердито. — Если это заразно, — повторял он, — я не позволю тебе лечь на одну постель со мной. — Да иди ты, — тихо бурчала она. — Слушай… если ты заразишь меня, то хотя бы не будешь в одиночестве умирать, это же так удобно. — Прекрати, — он смотрел на неё уставшими глазами, но в них теплилось что-то мягкое. — Я серьёзно. Она знала. Знала, что он не хочет подвергать её риску. Но всё равно каждую ночь сидела у двери, чтобы услышать малейший звук, малейший кашель, малейшее падение. И каждую ночь молилась. До побелевших костяшек. До боли в груди. До отчаяния. Она, Селина, которая редко молилась вообще. *** Однажды он снова потерял сознание. Просто сидел, пил отвар… и выронил чашу, завалился на бок. Она поймала его, закричала так, что внизу испугались слуги. Она рыдала. Настоящими, рвущими изнутри рыданиями. Её руки бегали по его телу, проверяли пульс, дыхание, она шептала: — Не смей… слышишь? Не смей, Онфруа. Ты у меня ещё клятву не исполнил. Ты говорил, что я с тобой состарюсь, помнишь? Ничего ты не исполнил, старик упрямый… вернись. Она влила в него всё, что знала: отвары от жара, настой коры, компрессы из мёда и трав, даже запрещённые смеси, которые никто кроме неё бы не рискнул приготовить. И всё равно только хуже. Его кашель разрывал грудь. Иногда с кровью. Она видела эти алые пятна на ткани и едва не падала в обморок, но держалась. *** Она больше не ела нормально. Не спала. Не меняла платье. Тени под глазами синие, как ссадины. Руки тонкие, холодные. Селина жила не днями, минутами. Каждая минута длилась вечность. Утром он ещё дышит. Значит, Бог услышал. Значит, можно ещё один день бороться. Ночью страх. Тихий, острый, как нож. Что она проснётся от тишины. А не от кашля. И только он, иногда приходя в себя, тянул руку к ней: — Селина… ты опять у двери спала? — А где, по-твоему, я должна была спать? На крыше? В подвале? Я хоть чуть-чуть ближе к тебе, чем если бы меня выслали в сарай. Онфруа тихо усмехнулся, настоящей улыбкой, хоть слабой: — Ты… упрямая… женщина. — Хорошо, что ты заметил спустя столько времени, — пробурчала она, поправляя ему подушку. Глаза блестели, но она держалась. — Давай без героизма, Онфруа. Ты выздоровеешь. Я тебя задушу, если нет. Он посмотрел на неё так… будто уже попрощался. Она это видела, но делала вид, что нет. Пока он дышит, она будет бороться. Пока он смотрит на неё, она будет жить. *** К декабрю Онфруа держался только за счёт её упорства. Селина уже почти не чувствовала времени: дни тянулись одинаково, тревога, лекарства, бессонные ночи у двери, тихие молитвы, и редкие минуты облегчения, когда его состояние чуть-чуть улучшалось. Но Рождество… она не могла его пропустить. Не в этом доме. Не с ним. Она велела слугам найти что-то, хоть отдалённо напоминающее рождественское дерево. И они нашли не ель, конечно, но высокое стройное можжевеловое дерево, пахнущее пряно и свежо. Его аккуратно выкопали целиком, занесли в зал и укрепили в тяжёлой каменной чаше. Когда Онфруа увидел, как слуги вносят его, он тихо усмехнулся и покачал головой: — Ты упрямая, Селина. Даже пустыню решила украсить. — Это не пустыня, — ответила она. — Это наш дом. И у дома должна быть ёлка. Хоть какая-то. Он сидел в кресле, укрытый тёплым пледом. Кашель всё ещё мучил, но сегодня он держался ровнее, чем обычно. Селина наряжала «ёлку»: ленты, несколько серебряных медальонов, маленькие стеклянные подвески, всё, что нашлось в сундуках замка. Онфруа просто смотрел на неё. В каждом её движении была такая нежность и такая решимость, будто она могла победить саму смерть, если только постарается сильнее. Когда она закончила, он позвал её ближе: — Подойди. У меня есть подарок. Она удивилась, она думала, ему сейчас не до этого. Но Онфруа достал из кармана маленькую коробочку. Его пальцы дрожали. — Закрой глаза. Она закрыла. Когда открыла, на её ладони лежало тонкое серебряное кольцо. С маленьким красным камнем и на внутренней стороне была выгравирована маленькая надпись: Seline — lumen vitae meae Селина — свет моей жизни. Она даже не успела что-то сказать, в груди резко сжалось, и слёзы сами выступили на глазах. — Но… у нас и так есть кольца… — То было железо с моего шлема. — Он усмехнулся. — Прекрасный символ войны. А это… символ тебя. Того, что ты дала мне жизнь. Вторую. И, может быть, последнюю, но… — он вздохнул, — я хотел, чтобы ты носила это. Она наклонилась, обняла его осторожно, как больного ребёнка. — Ты, лучший подарок, который у меня был. — Её голос дрожал. — И я не собираюсь тебя терять. Ни в этом году, ни в следующем. Онфруа тихо провёл пальцами по её волосам. — Если Господь позволит… я ещё встану на ноги. Чтобы однажды… снова встретить тебя около моих ворот, как тогда. В самый неожиданный момент. Потому что я всегда найду путь к тебе, Селина. Она прижалась лбом к его щеке, чувствуя его тепло, его дыхание слабое, но живое. Рождество вышло тихим. Очень тихим. Но, возможно, самым тёплым во всей их жизни. *** После Рождества его состояние стало падать так же стремительно, как песок в перевёрнутой часовой башне. Сначала ноги. Он просто однажды не смог подняться. Селина подхватила его, помогла сесть, положила в постель, и ощутила страшную слабость в его теле, будто мышцы перестали слушаться. — Ничего… отдохну пару дней, — выдохнул он. Но через пару дней уже не поднимались руки. Через неделю пальцы стали холодеть и неметь, как мрамор. Она пробовала всё. Абсолютно всё. От медикаментных настоек до безумных средневековых методов, включая те, что нельзя было применять без риска. Она стояла на грани, между своим знанием XXI века и отчаянием женщины, которая видит, как умирает её муж. Она не спала. Она не ела. У неё дрожали руки, когда она пыталась ему помочь. Онфруа начал говорить реже… Потом тише… Потом никак. И вот однажды, он посмотрел на неё, моргая как потерявшийся ребёнок, и спросил: — Селина… а как… как меня зовут? Она застыла. Мир упал. Мир исчез. — Что? — она почти не узнала свой голос. Он смотрел растерянно, честно пытаясь вспомнить. — Прости… Я… я знаю только тебя. Ты Селина. Ты моя жена. Ты… всё, что я помню. Она села рядом, взяла его лицо ладонями и поцеловала лоб. А потом уже в подушку плакала, когда он не видел. До тихих всхлипов. До судорог. Дни шли. Он уходил постепенно, как будто море отступало от берега по миллиметру. Иногда он узнавал её, и улыбался так тепло, что она готова была умереть сама, лишь бы остановить этот процесс. Иногда смотрел в потолок пустыми глазами, и не реагировал на голос. И каждую ночь она спала у его двери, потому что боялась не услышать его дыхание. *** Она проснулась сразу, как будто кто-то толкнул её изнутри. Тишина ударила в уши. Не кашля. Не его тяжёлого дыхания. Не слабого голоса, который обычно звал её: — Селина… ты тут?.. Ничего. Она сорвалась на ноги. Дверь была приоткрыта. Он никогда так не оставлял. Комната была залита холодным серым светом раннего утра. И Онфруа лежал так спокойно… слишком спокойно. Селина подошла к нему, села рядом, коснулась его руки. Она была холодной. — Онфруа? — её голос сорвался. — Онфруа, это не смешно… ты… ты опять решил меня напугать?.. Она трясла его руку. Сильнее. Сильнее. — ОНФРУА! — уже хрипела. Ничего. Она прижалась к его груди. Холод. Тишина. И тогда… просто так… как будто что-то внутри оборвалось, она закричала. Глухо, хрипло, как животное, которое потеряло половину себя. Она трясла его, пока силы не вышли. Плакала до тех пор, пока не перестала видеть. Колени подломились, и она упала рядом, на пол, уткнувшись в край кровати. Замок был тих. Слуги не смели войти. Мир не смел пошевелиться. А Селина сидела, держала его руку и не отпускала. Потому что это была чья-то смерть, но для неё, это был конец. Он ушёл. Но последнее, что он помнил, было её имя.