Святилище утраченной надежды

Иерусалим встретил его шумом, светом и триумфом. Толпа кричала, размахивала пальмовыми ветвями, дети бежали следом, пытаясь дотронуться до боевого плаща. Королевский двор выстроился, хор пел, стража торжественно стучала копьями о камень. Балдуин сидел на коне, как будто его это всё не касалось. Тело здесь, разум где-то далеко, в холмах, у костра, где пахло дымом и её волосами. Он не улыбался. Когда ворота дворца закрылись за войском, вперед выступила Мадлен. Она бежала, почти бежала к нему по мраморным плитам. Щёки вспыхнули, руки дрожали, глаза блестели так, будто весь мир стал светлее. — Балдуин! — она почти вскрикнула и обвила его руками. Он слегка наклонился в ответ, вежливый жест, короткий, почти формальный. Ладони он положил ей на плечи, не притягивая ближе. — Рад видеть тебя в добром здравии, Мадлен, — спокойно произнёс он. Она отстранилась, улыбаясь так широко, будто не замечала холодка. — У нас… у нас будет ребёнок, — почти шёпотом, но с таким счастьем, будто это величайшая радость на земле. — Он уже шевелится. Лекари говорят, всё идёт хорошо. Тишина между ними была долгая, тягучая. — Это… хорошо, — произнёс Балдуин мягко. Но взгляд его был отстранён, будто он говорил о чужом, далёком событии. Мадлен опустила глаза, сглаживая складку на платье. — Ты… не рад? Он вдохнул глубже, чем нужно. Не поднял голоса. Не сказал ни слова лишнего. Но каждый его ответ звучал гладко, аккуратно, и абсолютно пусто. — Я устал с дороги. И у меня много дел. Разумеется, это важная новость. Я рад, что ты чувствуешь себя хорошо. Она посмотрела на него, словно пытаясь поймать хоть искру прежнего тепла. — Я скучала… — тихо. Он отвёл взгляд. — Благодарю. Это… приятно слышать. Эти вежливые слова звучали хуже, чем грубость. *** Балдуин снял меч, поставил его в стойку, выдохнул тяжело, как человек, которому не хватает воздуха. — Ты совсем не спрашиваешь о ребёнке… — пробовала она начать разговор. — О том, как я себя чувствую. О том, что говорили лекари. Он повернулся к ней, и улыбки там не было. Только усталость. — Я спрашиваю, когда это нужно. Но сейчас мне тяжело… слишком много всего произошло в походе. Дай мне время. Мадлен тихо сжала пальцы на юбке. — Я… понимаю. Но она не понимала. Она лишь старалась. — Скажи, если тебе что-то нужно, — только и добавил он, будто общался не с женой, а с гостем, которого надлежит уважить. И вышел на балкон, чтобы не видеть её взгляд. *** Дни после возвращения в Иерусалим шли одинаково, совещания, письма, аудиенции, отчёты. Балдуин сидел за длинным столом тронного зала, слушая, как бароны спорят о налогах, а мысль всё равно возвращалась туда, куда вернуться уже нельзя. Где она ехала в седле рядом с ним и смеялась. Где пахло полынью и пылью дороги. Где она иногда смотрела на него слишком долго, а он слишком быстро отводил глаза. Он не привык скучать. Но по Селине скучал всегда. Это было частью его природы, почти болезненной. Иногда он замечал, как Мадлен что-то говорит ему о делах или врачах, и неожиданно ловил себя на мысли, что слышит в её голосе чужой тембр. И невольно вспоминал другой, низкий, насмешливый, чуть хрипловатый. Он отгонял мысли. Не помогало. *** Через неделю после возвращения он сел за письмо. Чернила легли на пергамент ровно, почерк у него был красивый, но отстранённый, как будто он писал не другу, не женщине, которую любит, а кому-то, кого нужно не потерять. Селине де Торон. Надеюсь, вы с Онфруа добрались без сложностей. Погода здесь стала холоднее, и я часто думаю, не трудно ли вам было в пути. Мне бы хотелось знать, как ты устроилась. Как чувствует себя Онфруа? В Иерусалиме всё спокойно, но странно пусто без наших бесконечных разговоров в дороге. Если позволишь, напиши пару строк, чтобы быть уверенным, что у тебя всё хорошо. С уважением… Балдуин. Он перечитал, слишком официально, слишком холодно. Но переписывать не стал. Письмо ушло. Ответа нет. *** Каждая неделя была одинаковой. Он писал ещё короткие, сухие, почти отчаянные письма: «Как здоровье Онфруа?» «Селина, ты мне так и не ответила.» «Надеюсь, ты не сердишься, я не сделал ничего, что могло бы тебя обидеть.» «Прошу, напиши хоть слово.» Ответа никакого. И от этого в голове возникали только два варианта: Первый — она обиделась. Селина в этом была… непредсказуема. Он знал её вспыльчивость, её гордость, её умение внезапно закрыться. Но это не было похоже на неё. Не после того, как они стояли так близко в прощании, что он едва смог отпустить её. Второй — случилось что-то. Но он каждый раз отгонял эту мысль. Она была с мужем. Она была врачом. Она всегда выживала. Всегда. *** Перед Рождеством он отправил гонца в Торон. С письмом. И с подарком, тонким серебряным украшением, которое он выбирал почти час, пытаясь представить, как оно будет смотреться на её запястье. Записка была короткой: «Пусть этот праздник будет для тебя светлым. Ты одна из немногих, о ком я помню в эти дни.» Гонец вернулся через день. С пустыми руками. Без ответа. Балдуин почувствовал, как что-то внутри сжалось, словно узел. В праздники он сидел рядом с Мадлен, слушал людей, ел, пил, и всё время думал: Почему она не отвечает? Почему ни слова? Что там произошло? Он даже ругал себя за то, что ей пишет. Но всё равно писал. *** Прошла почти целая луна. Дни потянулись серыми нитками, и тревога уже не отпускала. Однажды утром он проснулся рано, когда небесный свет едва касался стен. И понял: он больше не выдержит. Он оделся молча. Позвал Тиберия. — Я еду в Торон. — Один? — Тиберий приподнял бровь. — Как обычно. Со стражей. Но без лишних людей. — Мадлен? — Не должна знать. Тиберий кивнул. Он понял всё без слов. Через час Балдуин уже выезжал за ворота. Лошадь под ним была нервная, быстрая, он выбрал именно такую. Он не оглянулся на дворец. Он смотрел только вперёд. И думал одно: «Селина, ответь мне хотя бы там. Пожалуйста.» *** Когда Балдуин подъехал к дому, уже смеркалось. Обычно здесь шумели слуги, кто-то бегал, кто-то смеялся, двери хлопали, миллион звуков живого дома. Сегодня тишина. Такая, что у него по спине прошёл холодок, будто он въехал не в поместье, а в склеп. Слуги вышли навстречу. Все как привидения: бледные, угрюмые, молчаливые. Никто не улыбнулся, никто не поклонился как раньше, только переглянулись между собой, будто решая, кто скажет ему хоть слово. — Где хозяин? — спросил Балдуин, взглянув на старшего из них. — И хозяйка? Что здесь вообще случилось? Слуга опустил глаза. — Милорд… лучше вам… сами увидите. Следуйте за мной. Балдуин почувствовал, как что-то ледяное свело внутри всё разом. Он молча пошёл следом. Коридор был пуст. Никаких шагов, никаких голосов, даже сквозняка, дом будто не дышал. Слуга остановился у дверей покоев Селины, тихо постучал, не дожидаясь ответа, открыл и отступил в сторону. Балдуин вошёл. *** Селина сидела за столом. Перед ней бумаги, чернила, непросохшие подписи. Она будто делала вид, что работает, цеплялась за движение рук, лишь бы не останавливаться. Она подняла голову, и Балдуин на секунду перестал дышать. Боже. Селину было почти невозможно узнать. Глаза огромные, под ними тёмные синяки. Скулы острые, ключицы торчат так, будто кожу можно порвать пальцами. Платье сидело не так, как в прошлые разы, но только потому, что она ещё больше похудела. Её руки дрожали, пальцы были тонкие, как сухие веточки. Балдуин шагнул ближе. — Что… что с тобой случилось? — тихо спросил он, впервые в жизни боясь получить ответ. — Селина… где Онфруа? Она опустила взгляд. Немного моргнула. Пальцы сжались на листе бумаги до белизны. Она попыталась заговорить, губы чуть дрогнули, но ни звука. Минуту она просто сидела. Потом медленно поднялась. Она подошла к Балдуину так, будто её держало только упрямство, шаги тихие, слабые. Стала перед ним. Вдохнула, будто собираясь с силами. И… просто обняла его. Селина уткнулась лицом ему в грудь, будто в единственное живое и тёплое место во всём мире, и беззвучно, мгновенно, отчаянно разрыдалась. Так, как плачут люди, у которых больше никого не осталось. Балдуин рефлекторно обнял её. И вздрогнул: под ладонями он ощущал каждый позвонок, каждую выпирающую косточку на лопатках. Будто обнимал тень, а не ту сильную, упрямую девушку, которую привык знать. — Тише… тихо… — прошептал он, даже сам не замечая, что перешёл на другой голос, мягкий, почти беззащитный. — Селина… пожалуйста. Скажи мне. Где Онфруа? Она только сжалась сильнее, будто её могло унести ветром. Наконец, сквозь рыдания, тихо, почти без воздуха: — Его… больше нет. И Балдуин понял, это не дом был мёртвой тишиной. Это она. *** Похороны она организовала сама и заранее знала, как всё должно быть. Онфруа ещё при памяти говорил: «Если умру не меняй плиту. Пусть думают, что я пал в сражении в 1179-м. Так даже красивее.» И Селина оставила всё как есть. Похороны были закрытыми. Только несколько слуг и двое приближённых. Она сама стояла у могилы, почти не двигаясь, почти не дыша. Земля падала на гроб тихо, будто тоже боялась нарушить его покой. Не было ни причитаний, ни рыданий, только холодный ветер. Она держалась, пока всё не закончилось. А потом начала рушиться. Первые дни она почти не ела. Почти не спала. Иногда пила быстро, нервно, глотками, будто пыталась залить в себя тишину. Но в какой-то момент вспомнила предыдущий запой, чем он кончился, и резко остановилась. Она не могла позволить себе повторить это. Не могла так же закончить. Она начала заставлять себя жить, ровно настолько, насколько было нужно, чтобы Торон не рухнул. У неё вечно лежали на столе бумаги, распоряжения, письма, отчёты. Онфруа, даже полуслепой от боли, позаботился заранее о многих делах, оставил ей почти идеальный порядок. Ей оставалось только продолжать. Но есть она не могла. Воду могла. Хлеб, кусочек иногда. За неделю она похудела так, что платье висело на ней, будто на чужом теле. Когда случайно увидела себя в зеркале; ключицы, скулы, тонкая шея, как у больной. Морщась, пробормотала: — Господи… даже грудь исчезла… Она отвела взгляд, но больше в зеркало не смотрела. Письма она не открывала. Никакие. Гонцы приносили, она даже не поднимала глаз. Приказала оставлять на столе. Иногда думала о Балдуине, редко, быстро, как о чём-то, что больнее прикасаться. У него жена, у него ребёнок на подходе, у него своя жизнь. Он обещал писать… да. Но она не могла. Она не могла отвечать никому. *** К моменту, когда вошёл Балдуин, в доме стояла странная, серая тишина. Слуги ходили почти молча, привыкли к трауру хозяйки, к её приказам, к её пустым, долгим взглядам. Дверь тихо открылась. Она не сразу подняла голову. Балдуин вошёл без объявлений, без громких слов, просто шагнул внутрь. Селина замерла, будто не верила глазам. Она знала, что он обещал приехать когда-нибудь… но не сейчас. Не так. Не сюда. Он посмотрел на неё, и она поняла по его выражению, как выглядит со стороны. *** Она плакала у него на груди так долго, что в какой-то момент уже не могла стоять сама. Её плечи дрожали, дыхание сбивалось, пальцы цеплялись за его плащ, будто за единственное, что удерживало её от падения. Балдуин тихо сказал: — Селина… пойдём, присядь хотя бы. Она только покачала головой, но ноги у неё всё равно подогнулись, и он без слов подхватил её на руки. Поднял легко, слишком легко. Раньше в её теле был вес, жизнь, упругость… сейчас же он чувствовал только тонкие кости и тепло кожи. Слепая лёгкость. Он промолчал, но взгляд его на секунду потемнел. Он перенёс её на диван у стены и сел, так, чтобы она могла лечь на него. Она почти рухнула, уткнулась лицом в его плечо, дыхание рвалось, мокрые ресницы оставляли следы на ткани его плаща. Он гладил её по голове медленно, осторожно, как ребёнка, который пережил слишком много. Через какое-то время она всё-таки смогла говорить. Голос хрипел: — Когда… когда мы приехали… он заболел. Сразу. И всё это время… я только и делала, что боролась. Думала, что… что вытяну. Я должна была. Я же… — она судорожно втянула воздух. — Я же всегда спасала людей. Но своего не смогла… Её пальцы сжались в кулак. Балдуин накрыл её руку своей. — Я уверен, ты сделала всё возможное. — Нет… — тихо. — Нет. Если бы я была лучше… если бы знала больше… если бы… — голос сорвался. — Он держался до последнего. А я… а я просто сидела и смотрела, как он уходит. Каждый день всё дальше и дальше… Она снова прижалась к нему; он обнял крепче. Спустя минуту он тихо сказал: — Я писал тебе. Она закрыла глаза. — Я… не открывала письма, — призналась. — Ни твои, ни чьи-то ещё. Кроме тех, что касались Торонa. И то… их открывал Рено. Я не могла… я просто не могла знать ничего, что не связано с ним. Тишина. Он чуть сильнее провёл рукой по её волосам. — Селина… когда ты последний раз ела? Она резко отвернулась, спрятала лицо. — Можешь хотя бы раз перестать так пялиться? — голоса почти не было, только усталость. — Я не хочу… чтобы ты видел… это. Он спокойно, как факт, ответил: — А я всё равно вижу. И мне не всё равно. Она чуть заметно вздрогнула. Он позвал слуг. Тихо, но резко: — Принесите что-нибудь горячее. Суп. Хлеб. И быстро. Через несколько минут один из слуг внёс поднос. Запах еды ударил в воздух, простой овощной суп, тёплый, мягкий, лёгкий. То, что она могла бы съесть. Она попыталась сесть сама, но он придержал её. Селина посмотрела на ложку, на поднос и, прищурившись, выдала: — Только не говори, что собираешься кормить меня… Он взял ложку. Черпанул. Поднёс к её губам. — Это уже унижение, — процедила она, едва держась на голосе. Он слегка фыркнул носом, не отводя взгляда: — Переживёшь. Открой рот. — Балдуин… — Селина. Она сдалась первой, как всегда, когда внутри не было сил спорить. Открыла чуть-чуть губы, и он осторожно, почти бережно дал ей первый глоток супа. Её руки дрожали, взгляд плыл. Тело, которое когда-то было сильным и живым, сейчас едва держалось. Он кормил её медленно, терпеливо. Она пыталась что-то бурчать под нос: — Я сама могу… — Можешь. Но не сегодня. Она фыркнула, но почти сразу уткнулась лбом ему в плечо, пока он снова подносил ложку. И впервые за долгие недели еда не вызывала отвращения. *** После того как она осилила несколько ложек, Селина закрыла глаза, выдохнула, будто впервые за долгие дни внутри что-то тёплое разошлось. Через минуту она вдруг подняла голову: — А ты есть будешь? Ты же после дороги. И вообще вечер уже. Он чуть повёл плечом: — Я в порядке. — Не в порядке, — спокойно отрезала она. — Устал, голодный наверное. И сидит меня кормит. Пойдём вниз, я прикажу накрыть. — Мы можем и здесь поужинать, — мягко возразил он. Она закатила глаза: — Балдуин, я не калека. Я могу ходить. То, что я похожа на скелет, не значит, что я не двигаюсь. Он хотел что-то ответить, но она уже поднялась, опираясь на подлокотник дивана. Шатнулась лишь раз, он успел подхватить за локоть. Она недовольно дернулась: — Не начинай. До столовой дойду сама. Он чуть усмехнулся, но руку не убрал, просто сделал вид, что случайно держит её за локоть «на всякий случай». Внизу уже накрыли стол. На этот раз по-настоящему: жаркое, хлеб, лёгкое вино, овощи. Балдуин присел, и наконец начал есть спокойно, уверенно, без спешки. Селина сидела напротив, облокотившись на стол, подбородок на кулак, глаза на него. Он заметил: — Почему ты на меня так смотришь? — Я пытаюсь понять, чего ты хочешь, — сказала она хрипло, но уже без истерики. — Ты приезжаешь вечером, как тень, врываешься в дом, находишь меня похожей на мумию и молчишь. Он поднял взгляд. Она продолжила, уже язвя, как раньше: — Твоя жена не заметила, что ты сбежал? Или решила, что ты просто решил проветриться? Он едва не подавился хлебом. — Селина… — Ну что? — она приподняла бровь. — Ты хоть представляешь, как это выглядит со стороны? Король приезжает тайком, втихаря, без предупреждения. Чего ты хотел? Что ты вообще здесь делаешь? Он положил нож и вилку, посмотрел на неё долго, прямым, тяжёлым взглядом. — Я приехал, потому что ты пропала. Два месяца. И ни одного ответа. Ни одного слова. Она отвела взгляд на стол. — Я же сказала… — тихо. — Я не могла открывать письма. — Но я этого не знал, — он говорил спокойно, почти шептал, но в каждом слове чувствовалась усталость и тревога. — Я думал… что ты на меня обиделась. Или что случилось что-то хуже. Она тихо фыркнула: — На что мне обижаться? На твою жену? На твоего ребёнка? Или на то, что ты… просто живёшь своей жизнью? Эта фраза ударила по нему ощутимо. Он медленно вдохнул: — Я живу жизнью, в которой тебя нет рядом. И мне от этого… не легче. Её пальцы, лежавшие на столе, чуть дрогнули. Он добавил тише: — Я приехал, потому что не мог сидеть и ждать. Потому что почувствовал, что с тобой… что-то не так. И оказался прав. Она прикусила губу, склонила голову в сторону: — Боже… — выдохнула. — Как же мне сейчас стыдно. Он качнул головой: — Не должно. — Да ну? — она взглянула на него, глаза чуть блестели. — Приехал король, чтобы спасать взрослую женщину, которая за два месяца растеряла весь свой вес, все свои нервы и половину рассудка. Прекрасная картина. Он тихо сказал: — Я бы приехал даже поздней ночью. И даже если бы ты была хуже, чем сейчас. Она чуть хмыкнула, но уголок губ дрогнул, впервые за всё время похоже на улыбку. — Значит, — сказала она, — ты сюда приехал… потому что… скучал? Он посмотрел ей в глаза. — Очень. Она моргнула, как будто не ожидала, что он скажет это вслух. Стало тихо. Она уставилась на стол, потом снова на него. — Ну… — она потянула воздух. — Тогда ешь. Раз уж приехал. Он снова принялся за еду. Она всё ещё смотрела на него, но теперь мягче. И на секунду, на одну единственную, в её глазах мелькнула та прежняя Селина, которую он помнил. Живая. Упрямая. *** Селина устроилась в кресле, поджав ноги, будто пытаясь спрятаться в нём целиком. Балдуин сел напротив, положив ладонь на подлокотник так, будто удерживал себя от желания снова подойти ближе. Она первой нарушила тишину: — Второй раз вдова… от одного и того же мужа. — Горькая усмешка коснулась её губ. — Довольно редкий талант, не находишь? — Не думаю, что это повод для шуток, — тихо ответил он. — А для чего тогда повод? — она вскинула взгляд. — Для траура, скорби, молитв? Я все их уже исчерпала. Теперь осталась только… пустота. Её тоже надо как-то заполнять. Балдуин чуть сдвинулся вперёд. — Ты спрашивала, когда я уеду. Она отвела взгляд к огню. — Да. Чтобы… не строить лишних надежд. — Она повторила его же слова таким тоном, будто слегка издевалась над собой. — Я только приехал, — сказал Балдуин. — А ты уже выставляешь меня за дверь. — Я не выставляю. Я уточняю. — Она пожала плечами. — Мужчины вашего рода всегда ненадолго задерживаются в моём доме. Я просто пытаюсь определить… график. — Селина. — Он наклонился вперёд сильнее. — Не надо так. — А как надо? — Она чуть вскинула подбородок. Голос стал тише, почти потерянным. — Я… не знаю, как теперь с людьми разговаривать. С тех пор как он… — Она запнулась, сжала подлокотник, будто от боли. — С тех пор как он перестал дышать, здесь тишина стоит такая, что звенит в ушах. Я боюсь, что если я скажу слово громче обычного, стены рассыплются. Он медленно поднялся, подошёл к ней и опустился на корточки, чтобы быть с ней на одном уровне. — Селина, я никуда не уезжаю сегодня. Ни завтра. И не послезавтра. — Он произнёс это спокойно, почти сурово. — Я останусь, пока ты не перестанешь выглядеть так, будто тебя можно унести ветром. Она фыркнула, почти смех. — Я не такая уж лёгкая. Ты просто… слишком сильный, вот и всё. — Я помню, сколько ты весила раньше. — Он посмотрел ей прямо в глаза. — И сейчас я это чувствую. Это не просто худоба, Селина. Они переместились на диван, сели почти вплотную, как будто так было всегда. Огню в камине вторило их дыхание: тихое, ровное, немного несинхронное. Селина устало провела ладонью по лицу. — Вот никогда… никогда не думала, что окажусь в такой позиции, — проговорила она тихо. — Слабой. Балдуин посмотрел на неё боковым взглядом. — В каком смысле слабой? — В прямом. — Она дернула плечом. — Когда ты вот так… разваливаешься. Когда боишься, что тебя толкнут и ты рассыплешься как стекло. Это… — она усмехнулась, но совсем без радости, — вообще не клеится с моей вечной язвительностью, да? Он ничего не сказал, только чуть сжал её пальцы, которые она машинально перебирала у него в руке. — И шарм растеряла, — добавила она. — Прямо по кускам растеряла. Осталась только тень какая-то. — Ты не права… — он начал. — Только не говори, что я преувеличиваю. — Она снова взглянула на него. — Я пыталась уйти в запой. Представляешь? Хватило всего на неделю. На одну. — Она скривилась. — В прошлый раз я минимум месяц держалась в тумане. А сейчас… теряю форму, хватку теряю, привычки меня подводят. — Это не повод шутить, — резко сказал он. — Совсем не повод. Она усмехнулась, но уже чуть мягче. — Ну, раз ты не шутишь… кто-то же должен. Иначе я снова начну плакать. — А грудь, — добавила Селина с мрачной решимостью. — Моя великая потеря. Ты понимаешь, насколько всё плохо? У меня теперь корсеты не сидят. Ни один. Они же шились под… нормальный объём. А теперь? — Она ткнула пальцем себе под ключицу. — Тут уже пустыня Синай. Балдуин откашлялся так резко, что даже отвернулся. — Селина… — Что? — она сделала невинное лицо. — Я же констатирую факт. Неужели ты думаешь, мне их не жалко? Я на них столько лет опиралась, чтобы выглядеть роскошно. А теперь что? Плоская и худая, как послушница. Даже хуже, потому что у послушниц хотя бы есть надежда на еду. Он провёл ладонью по её плечу, осторожно. — Вес вернётся, — сказал он. — И силы. Всё вернётся. — А грудь? — подозрительно уточнила она. Он замолчал. Она приподняла брови. — Ну? — …думаю, тоже, — нехотя произнёс он. — Думаешь? — с нажимом повторила она. — Уверен, — уже твёрже сказал Балдуин. Селина удовлетворённо кивнула. — Вот. Значит, придётся много есть. Очень много. Даже если снова поправлюсь до состояния «слишком много винного пирога». Всё равно придётся. Потому что без неё… жизнь не та. Прямо не та, понимаешь? — Понимаю, — выдохнул он, устало, но с лёгкой улыбкой. Она устроилась ближе, положив голову ему на плечо. Она положила ладонь на его руку, словно случайно… а потом начала изучать его пальцы медленно, задумчиво, почти благоговейно. — Я уже говорила, что у тебя, — сказала она негромко, — невероятно красивые пальцы. Балдуин приподнял бровь. — У тебя какая то особая мания, на отдельные части тела? — Да. — Она взяла его руку ладонью вверх и провела подушечкой большого пальца по каждому суставу. — Длинные, ровные… даже ногти аккуратные. Противно, если честно. Не должно быть у мужчины таких рук. Он тихо усмехнулся, но не отнимал. — Ты преувеличиваешь. — Нет, — уверенно сказала она. — Они красивые. Аристократичные. Такие… благородные. Как будто ты родился с перстнем. Хотя так и есть по сути. Она на секунду замолчала, словно задумалась. Потом медленно повернула свою ладонь рядом с его. — А вот мои… — она повела пальцами. — Смотри. Тонкие, да. Но сейчас… — она чуть сжала кулак. — Скелет. Жилки торчат. Кожа как бумага. Пальцы, обтянутые костями. Я как мумия в склепе, честное слово. Он резко взял её ладонь в обе свои руки. — Селина, — сказал он тихо, но твёрдо. — Перестань. Она попыталась выдернуть, но он не дал. — Это факт, — упрямо пробормотала она. — Они ужасные. — Нет, — он покачал головой. — Они красивые. — Тебе просто… — начала она, но он слегка сжал её пальцы. — Слушай. И прежде чем она успела снова что-то уколоть, он взял её руку и, начиная с мизинца, медленно коснулся губами каждого пальца. Сначала осторожно, будто проверяя, не отдёрнет ли она. Потом чуть увереннее, тепло, долго, по одному, как будто возвращая ей вес, плоть, смысл. Селина застыла. Она смотрела на него почти растерянно, словно не верила, что это происходит. Когда он дошёл до большого пальца, он сказал тихо: — Они красивые. Твои. Теплые. Родные. Сильные. Это руки человека, который держал на себе кусок мира. И не дал ему рухнуть. У неё дрогнуло горло. Она попыталась отвернуться, но он мягко повернул её ладонь, продолжая гладить линию между пальцами. — Селина, — повторил он. — Ты не скелет. Ты женщина, которая просто… слишком много пережила в слишком короткое время. Тело вернётся. Сила вернётся. Она хмыкнула, словно собираясь снова что-то отпустить едкое, но он опередил: — И грудь вернётся тоже. Селина чуть приоткрыла рот. — Думаешь? — сурово уточнила она. Балдуин выдержал её взгляд и так же серьёзно ответил: — Уверен. Она на секунду опустила глаза, будто забыв, что только что собиралась спорить. — А если не вернётся? — тихо спросила она, но уже без язвительности, почти по-детски. Он коснулся тыльной стороны её ладони губами. — Ты останешься красивой. Всё остальное поправимо. Она тяжело выдохнула, но в этом выдохе впервые за долгие дни был не только страх, но и облегчение. И, не произнося ничего вслух, она тихо положила голову ему на плечо, всё ещё держа его руку, уже не перебирая пальцы, а просто сжимая, будто убеждаясь: она жива. И он здесь.