Святилище утраченной надежды

В комнате ещё стояла тяжёлая, глухая тишина. Она даже не посмотрела на Балдуина. Не потому что злилась, нет. Потому что не имела права смотреть на него сейчас. Она просто сказала, ровно, по-врачебному: — Я ничем больше не могу помочь. И вышла. Тиберий окликнул её тихо: — Селина… подожди… Но она продолжила идти по коридору, мимо слуг, мимо стражи, мимо испуганных придворных, которые уже чувствовали запах скандала и траура. Лицо у неё было абсолютно пустое, то самое лицо, какое бывает у врача, который видел уже слишком много трупов, чтобы каждый раз чувствовать что-то новое. Она вышла из дворца, села на коня и коротко бросила: — Домой. Ей не нужно было ни благодарностей, ни вопросов, ни объяснений. И уж тем более, не нужно было стоять рядом с Балдуином, когда он будет вынужден объявлять о смерти своей жены. *** Она вернулась к работе. Без сна, без остановки, без попытки осмыслить произошедшее. И окунулась в работу так, будто хотела стереть из памяти всё, что видела ночью. Проверяла склады, перебирала бинты и травы, выслушивала жалобы учеников из медицинского училища: — Леди Селина, у нас нет чистой воды! — Леди Селина, новый послушник уронил песочные часы! — Леди Селина, к нам привезли паломника с лихорадкой! — Леди Селина… Это было легче, чем думать. Легче, чем вспоминать маленькое серое тельце на кровати. Легче, чем вспоминать, как Балдуин стоял над телом жены совсем один. Она даже позволила себе усталую мысль: «Если бы я осталась рядом, разговоры бы начались уже к утру. И это поставило бы меня под удар. И его тоже.» Она поступила правильно. Холодно, отчужденно, но правильно. *** Похороны были… правильные. Сдержанные. Тяжёлые. Торжественные в том смысле, в каком XII век вообще понимал торжественность, благовония, псалмы, процессия, закрытый гроб. Разумеется, без ребёнка. Плод был слишком мал, слишком страшен, и его тайно похоронили рядом, чтобы не пугать народ. Селины не было на похоронах. Было тихо. Не так, как бывает в храме. Тишина была вязкая, тяжёлая, как будто сам воздух пытался сдержать чужое горе. Балдуин стоял у гроба, ощущая под пальцами холодный металл перил. Он держал руки неподвижно, иначе они дрожали бы. И он очень старался показаться хоть немного уверенне, чем был. Перед ним лежала Мадлен. Он не любил её. Не успел. И, возможно, никогда бы не смог. Но мёртвые дети… Это было то, что он ненавидел больше любого врага. То, что заставляло в груди подниматься тошноту, ту самую, о которой он даже Тиберию никогда не говорил. Он помнил, как выглядел тот маленький комок плоти рядом с её телом. То, что должно было стать ребёнком. И его вывернуло внутри. *** Его ловили взглядами. Каждый. Родители Мадлен, в отчаянии и ярости. Придворные, в страхе и любопытстве. Священники, в благочестивой жалости. А рядом не стояла Селина. И он понимал, что так и должно быть. Она не могла и не должна была появляться здесь, не после того, как половина дворца шепчет о том, что король слишком часто бывает в её доме. Но иногда, между молитвами, между словами епископа, между взглядами людей, он ловил себя на том, что будто ищет её среди толпы. Тень силуэта. Шорох ткани. Ругань, брошенная под нос, когда кто-то делает что-то не так. Ничего. Только гул, запах ладана и тяжесть камня. *** Похоронная процессия двигалась медленно. Балдуин шёл первым и чувствовал, как каждое движение отдаётся в плечах. Он держался прямо, не позволял себе моргнуть лишний раз. Но мысленно он всё равно возвращался к Мадлен. И к ребёнку, который даже не успел стать человеком. И к тому, как Селина повернулась и вышла из покоев очень быстро, слишком быстро, так, будто знала, что должна бежать, иначе станет частью чужой драмы. Он не винил её. Наоборот, она была единственная, кто сделал все правильно.        *** Когда гроб опускали в землю, пальцы Балдуина снова дрогнули. Лишь на секунду. Тиберий заметил. Но ничего не сказал. Служба закончилась. Люди потянулись к нему приносить соболезнования, говорить правильные слова, делать вид, что они понимают, что он чувствует. А он слушал, и думал только об одном: Если бы она стояла рядом… Если бы просто стояла, даже молча, дышать было бы легче. Но она не пришла. И так было правильно. Он повторял это себе столько раз, что сам начал верить. *** В доме Селины было тихо, та самая тишина, что появляется только там, где долго работают. Столы завалены бумагами. В углу корзина с пустыми флаконами и обгоревшими фитилями. Окно приоткрыто, в комнату тянет ночным воздухом Иерусалима. Селина как раз дописывала отчёт для своего старшего лектора и думала, что ещё нужно съездить в госпиталь в предместьях. Она давно не думала о Балдуине. Сознательно. Жёстко. Она даже не сразу услышала шаги в коридоре. — Госпожа, — нерешительно позвал кто-то из учеников, — к вам приехал… государь. Перо застыло в её руке. Она медленно поднялась, выпрямив спину, будто готовилась к операции. Повернулась, и увидела его в дверном проёме. Балдуин выглядел… иначе. Не хуже, нет. Но тише. Как будто месяц высосал из него часть света, а остальное он дожёг в себе самом. Они смотрели друг на друга несколько секунд, почти минуту. Пауза была не неловкая, просто… слишком насыщенная. — Ты давно не показывалась, — тихо сказал он. Голос бархатный, спокойный, но натянутый, как струна. — У меня было много дел, — так же спокойно ответила она. — Госпиталь, училище, подготовка новых лекарей… Ты же знаешь. Он кивнул. Но глаза выдали, он знает, почему она держалась подальше. И он благодарен ей. И злится на ситуацию. И скучал так, что это была почти боль. Селина вдохнула, чтобы держать всё в рамках. — Вина хочешь? У меня есть приличное, на случай важных гостей. Балдуин чуть улыбнулся так, что улыбка только коснулась уголков губ. — Хочу, — честно сказал он. Она налила им обоим. Движения спокойные, ровные: за месяц она научилась скрывать и тревогу и усталость, только тонкая складка у переносицы выдаёт, что дни были нескончаемо длинными. Балдуин сидел на краю дивана, всё ещё будто насторожённый, хотя впервые за долгое время лицо без маски натянутой сдержанности. Она подала ему чашу, и он, не поднимая глаз, благодарно кивнул. — Ты стал реже спать, — тихо сказала она, присаживаясь рядом. Он едва усмехнулся: — Ты меня разве видишь так часто, чтобы делать выводы? — Тиберий говорил. Но я и сама вижу сейчас. — Она чуть повернулась, смотря прямо. — Похороны были тяжёлыми? Он медленно втянул воздух, будто собираясь с мыслями. — Не из-за Мадлен, — честно. — А из-за… того, что вокруг. Эта тишина. Видеть, как родители смотрят на пустую землю. Как будто мир в этот момент становится слишком... Даже для меня. Она едва слышно: — Дети не должны умирать. Ни здесь, ни где-либо. Он посмотрел на неё, тот самый долгий, тяжёлый взгляд, которым он обычно избегает показывать свои переживания. — Я рад, что ты не пришла, — сказал он неожиданно. — Не потому, что не хотел тебя видеть. А потому что было бы неправильно. По отношению к ним. — Я знаю, — она кивнула. — Именно поэтому я и не пришла. Ненавязчиво, почти незаметно, она придвинулась ближе, не чтобы утешить, а потому что сама наконец позволила себе оказаться рядом. Месяц, слишком большой срок для того, кто привык переживать всё молча. Он чуть наклонился, будто выдохнул, и плечом коснулся её плеча. Почти случайно, но не отстранился. — Ты как обычно отдалась работе? — спросил он, уже мягче. Она усмехнулась: — А что ещё оставалось? Иерусалим за месяц может развалиться, если я его не проконтролирую. — И всё-таки ты устала. — А ты разве нет? Он не стал отвечать. Только положил ладонь ей на предплечье осторожно, будто спрашивая разрешения. Она накрыла его руку своей также неспешно, тихо. Слов было больше не нужно. Они сидели так: бок о бок, плечо к плечу, его ладонь под её ладонью, её голова чуть склонена к нему. Без страсти, без торопливости, просто тепло, которое оба долго не позволяли себе чувствовать. — Хорошо, что ты пришёл, — сказала она наконец, почти шёпотом. Он закрыл глаза на секунду, как будто слышал это впервые. — Мне нужно было… хотя бы увидеть тебя. Она чуть сильнее прижалась к его плечу. — Значит, увидел, — мягко сказала она. — Оставайся. Просто побудь тут. И он остался. *** Она сделала небольшой глоток вина, положила голову ему на плечо аккуратно, будто это давно должно было произойти, и выдохнула: — Знаешь, что самое ужасное?… По-моему, они решили, что без меня там никто не способен прожить и часа. Я ухожу на ночь, и утром встречают так, будто я месяц пропадала. Балдуин хмыкнул: — Ты же их и избаловала. Все к тебе бегут. — Вот именно! — Она подняла пальцы, будто считала. — Каждое утро. Я прихожу и уже очередь. Один потерял бинты, другой потерял сознание, третий потерял стыд. А четвёртый сегодня потерял ботинок. Один ботинок, Балдуин. Причём он был и в бинтах и в сапоге, понимаешь? Как можно потерять ботинок, который на тебе надет?! Он засмеялся низко, впервые за весь день по-настоящему. — И как? — Нашли через два часа. Он, оказывается, засунул его под подушку и забыл. — Почему под подушку? — Потому что ночью боялся, что кто-то украдёт. — И украл? — Нет, он сам его у себя и украл. Она сама засмеялась, уткнувшись ему в плечо. Он чуть крепче обнял её плечами, ладонь его лежала на её предплечье, лениво, спокойно. — А лучшая история за месяц какая? — спросил он, чуть наклоняя голову к её виску. — Лучшая?… — Она задумалась. — Наверное, та, где они попытались согреть воду, но забыли, что котёл стоит на деревянной подставке. — Они его подожгли? — Почти. Я прихожу утром, запах дыма, все бегают, как проклятые. Смотрю: подставка тлеет, вода кипит, вокруг дым. И они стоят такие, виноватые, и говорят: “Миледи, мы хотели, чтобы вы с утра теплой водой умылись”. Балдуин закашлялся от смеха: — Добрые же люди у тебя. — Ага. Добрые. Но мне кажется, я умру раньше них всех. Он стал поглаживать её руку большим пальцем неосознанно, будто успокаивая её и себя заодно. — Ещё был один, — продолжила она, поднимая голову. — Мальчишка лет двенадцати. Притворился, что умирает. — Зачем? — Хотел, чтобы я принесла ему лепёшку. — Селина… — Он попытался сдержать улыбку. — И ты принесла? — Нет! — Она ткнула его пальцем в грудь. — Он открыл глаза, когда я сказала: “Ладно, тогда твою лепёшку отдадим другому”. И сразу ожил! Встал, расправил плечи, сказал: “Мне уже лучше”. Балдуин наклонился ближе, лоб почти коснулся её волос. — Ты слишком добрая, вот они и вьются. Она фыркнула: — Добрая? Да они меня доконают. Если бы я хотела тишины, нужно было оставаться в отчуждении. Там хотя бы никто не пытался сжечь собственный матрас. Он нахмурился, но с улыбкой: — Что они успели сделать с матрасом? — Не спрашивай. Просто… не спрашивай. Он тихо рассмеялся снова. уже теплым, спокойным смехом. Она положила ладонь ему на грудь, не соблазняя, а будто проверяя: он ли настоящий, сидит ли рядом, поверил ли её словам. — Ты давно так не смеялся, — сказала она тихо. — Я давно тебя не видел, — ответил он так же тихо. Она не отстранилась, наоборот, чуть ближе прижалась к его плечу, пряди её волос легли ему на шею, лёгкие, пахнущие вином и маслами. — У меня там… — Она вздохнула. — …Хаос. Но я даже рада. Иначе я бы месяц думала только о всём… остальном. — Я тоже, — признался он. — Все эти дни… будто бы камень на груди. Она подняла глаза: — И отпустило? Он кивнул едва заметно: — С тобой да. Она смутилась, но не убрала руку. *** Балдуин замолчал на несколько секунд. Селина уже хотела что-то ответить, но он вдруг снова заговорил, но совсем другим тоном. Более честным, глубоким, будто он наконец позволил себе выйти из-под тяжести целого месяца. — Селина… — он сказал её имя так, будто впервые за долгое время дышал спокойно. — Я думал, что после всего… мне понадобится много времени, чтобы… вообще вернуться к нормальной жизни. Чтобы снова что-то чувствовать, кроме этого тяжёлого… пустого. Он провёл пальцами по её руке, лёгкое, почти неосознанное движение. — Но когда я приехал сюда… когда сел рядом… — он чуть улыбнулся. — Я понял, что уже месяц живу только мыслью, что ты где-то здесь. Что мне легче, когда знаю, что ты просто… есть. — Сейчас не время. Слишком рано. Слишком много глаз, слухов, обязательств… — он чуть отвернулся, будто признавал слабость. — Но через несколько месяцев… когда всё уляжется… если ты всё ещё будешь… рядом… — он задержал дыхание. — Я бы хотел, чтобы это стало открытым. Селина моргнула. — Открытым… что именно? — спросила она уже тише, пытаясь перевести всё в шутку. — Что король похотливо бегает в дом к лекарю на вино? Он улыбнулся краем губ, но глаза были абсолютно серьёзные: — Что король приходит к женщине, которую хочет видеть рядом. Не тайком. Не украдкой. А как к той, кто имеет место в его жизни. — кивнул он, не отводя взгляда. — Я хочу, чтобы это было официально. Чтобы мы… были вместе не только между нами. Она встала чуть прямо, оторвалась от его груди, руки на бёдрах: — Ты серьёзно? — иронично протянула она, пытаясь ослабить неожиданность, — я не самая лучшая кандидатура в супруги, знаешь, хаос и всё такое… Он усмехнулся, но взгляд был твёрдым, с лёгкой мягкой улыбкой: — Мне достаточно, что ты согласна быть рядом. Всё остальное… шаг за шагом. Я хочу, чтобы это было честно, открыто и… официально. Селина замерла на мгновение, перебирая в голове все последствия, всё, что могло бы последовать. Сердце стучало быстрее, а в голове смесь шока и удивления. Она тихо выдохнула: — Венчание… ты действительно это говоришь всерьёз? — Абсолютно серьёзно, — подтвердил он, наклонившись ближе, но не слишком, чтобы не нарушать пространство её комфорта. — Я хочу, чтобы ты была рядом, чтобы это не оставалось тайной. Селина опустила взгляд, потом тихо рассмеялась, всё ещё немного в ступоре: — Ладно, король… — шепнула она с лёгкой улыбкой, почти шутя, но голос дрожал от неожиданности, — посмотрим, как ты справишься с моей компанией и хаосом, прежде чем связывать нас узами брака. — Я справлюсь. Может, впервые за долгое время понимаю что-то ясно. — Его рука легла ей на затылок, не требовательно, а медленно, бережно. — Я не хочу… терять то, что между нами есть. То, что было в твоём доме тогда… — он чуть наклонил голову. — Это не случайность. И не прихоть. — Я хочу, чтобы… куда бы ни пошла ты, я мог идти рядом. И чтобы ты знала: я не отпущу тебя. Не сейчас. Не позже. Если только ты сама… — он осёкся, подбирая слово, — …не оттолкнёшь меня. Селина тихо на мгновение оторвала взгляд от его груди, чтобы встретиться глазами: — А я сначала думала, что это просто шутки. Ты точно уверен на счет брака? — Абсолютно, — сказал он, и их взгляды встретились, и в этот момент всё напряжение, страх и удивление растворились в тёплом спокойствии, когда они просто сидели в обнимку, понимая, что это начало чего-то важного. — Знаешь, Балдуин… если мы… ну, допустим, когда-нибудь решим связать себя узами брака… — она наклонилась к нему, почти шепотом, с лёгкой улыбкой, — всё остальное, игры, шалости да, но… до первой брачной ночи, никаких половых актов. Балдуин на мгновение замер, словно не веря своим ушам. Потом, глубоко вдохнув, серьёзно сказал: — Если мы договоримся, то никаких половых актов, как ты говоришь… будем ждать столько, сколько нужно. Селина, чуть наклонив голову и прищурив глаза, издевательски протянула: — И ты думаешь, тебе хватит силы сдерживаться? Ты такой… серьёзный, а я, знаешь ли, не из робкого десятка. Пауза, короткая, почти упрямая. — Думаешь, я не могу? — Ммм… — она наклонила голову, будто разглядывая его. — По-моему, ты забываешь, что между нами уже было. Твои пальцы… мои… — Она тихо хмыкнула. — И ты после этого говоришь, что сможешь вести себя прилично? Он чуть сжал челюсть, раздражение, смешанное с желанием. — Могу. И мне не нужно прикасаться к тебе, чтобы… Он едва заметно скользнул взглядом по её шее. — Чтобы хотеть тебя. — Вот видишь, — она улыбнулась мягче. — Желание никуда не денется. Но… ожидание иногда делает момент слаще. Дольше ждёшь, сильнее ценишь. Она почти шепнула: — И ночь становится другой. Он смотрел на неё в упор, слишком серьёзно для лёгкой болтовни. — Эта ночь будет того стоить… я подожду сколько нужно. Она тихо фыркнула: — Слишком серьёзный. — С тобой иначе не получается, — ответил он. *** Последующие недели прошли почти незаметно, размеренными, мягкими, необъяснимо уютными. Балдуин заходил к ней по нескольку раз в неделю: иногда вечером с вином, иногда днём, просто «проходил мимо», как он утверждал. Иногда он приходил в госпиталь, когда она там командовала: — Опять ты всех строишь? — усмехался он, появляясь в дверях. — Если я их не построю, они сами себя покалечат и помрут, — отрезала она, поправляя какого-то слуге бинты так, что тот едва не ойкнул. Каждый раз, когда он появлялся, пахло свежим воздухом, дорогими маслами и… лилиями. Белыми. Он приносил их постоянно. Теперь они стояли в кувшинах у неё в каждой комнате. — Ты превращаешь мой дом в святилище, — бурчала она. — Не вижу ничего дурного в попытке сделать его местом, куда приятно возвращаться, — отвечал он спокойно. У них действительно начался конфетно-букетный период, только без конфет, вместо них были ночные разговоры, лёгкие прикосновения, шутки. Он иногда оставался дольше обычного: сидел рядом на диване, слушал её о том, как в госпитале чуть не подожгли крыло, потому что один из новеньких решил вскипятить настой без миски. — Они хотят меня убить, клянусь, — жаловалась она. — Тебя невозможно убить, — смеялся он. *** Так тянулись дни, спокойные, почти домашние. Он появился в госпитале как обычно тихо, будто тень. Только белые лилии в руке выдавали, что это вовсе не тень. — Ты принес опять? — она не удержалась от улыбки, глядя на цветы. — Ты сама сказала, что они говорят без слов, — он поставил букет в воду. — Я говорю так, как умею. Она чуть наклонилась, вдыхая запах. — Осторожней. Так можно избаловать женщину. — Если кто-то и заслуживает, — он поднял на неё взгляд, — то ты. Иногда он просто сидел рядом несколько минут, пока она разбирала списки больных. Иногда касался пальцами её запястья, будто случайно. Иногда вёл её домой после долгого дня, просто молча. — Знаешь, — она сказала как-то, — никогда бы не подумала, что у меня может быть…конфетно-букетный период. — Не знаю на счет периода, — согласился он. — Но мне все нравится. Она усмехнулась: — Конечно. Ты же приносишь цветы. — Нет. Потому что ты улыбаешься, когда их видишь. *** Она сидела дома, штопая рукав. Слуг она отпустила пораньше, они напросились на какой то праздник, на площади. Стук в дверь резкий, настойчивый. Сердце вздрогнуло: Балдуин? Рано, но… Она открыла и замерла. Лоран стоял на пороге, как будто никуда и не исчезал. — Ты, — выдохнула она, губы потянулись в холодную невольную усмешку. — Я думала, последним человеком, которого я увижу здесь, будешь ты. — Надо же, — огляделся он. — Ты даже не стесняешься теперь? Слуги, знаешь, болтливы. Говорят, тут пару раз видели, как к тебе захаживает король Иерусалима. Быстро ты нашла замену. Она медленно выдохнула. — Лоран, прикуси язык. Мы расстались более-менее мирно. Не заставляй меня менять мнение в худшую сторону. Он хмыкнул. — Мирно? Ты меня выкинула из дома. После того, как пользовалась мной как… — Осторожно. — она подняла бровь. — Сейчас ты говоришь вещи, о которых сам же пожалеешь. Лучше быть людьми, которые однажды хорошо проводили время, чем врагами на всю жизнь. Ненависти у меня, поверь, хватит и без тебя. — Ах да, — он шагнул ближе. — Ты же у нас теперь чистая, верная, целомудренная? Только вчера с одним, завтра с другим. Особенно когда у второго корона. — Ещё раз скажешь это, — сказала она тихо, — и тебя вынесут отсюда. — Ах да? А кто вынесет? Он? — он усмехнулся. — Скажи мне честно, Селина. Тебе нравится, что он носит тебе цветы? Или то, что он мог бы сделать тебя королевой? Или то, как ты… — Договори, — холодно бросила она. — Давай, Лоран. Я хочу услышать, кем ты меня считаешь. — Легкодоступной. Ненасытной. Лживой. Бегающей от одного мужчины к другому, как… — Как кто? Она приподняла подбородок. — Как женщина, которую ты хотел удержать, но не смог? Он парировал словами: — Забавно видеть тебя… трезвой. Или ты теперь для короля только трезвая? — Для короля? — она приподняла бровь. — Ах да, ты же питаешься только воспоминаниями. Заметь, с тобой я почти всегда была под чем то. Не это ли показатель того, что когда я трезва ты мне не интересен? Он замер. Его лицо перекосилось. — Закрой рот. — Нет. Она сделала шаг вперёд. — Ты хотел услышать? Услышь. Ты жалкий. Ты помнишь, как я лежала в запое, а ты сидел у меня в доме, делал вид, будто выводишь меня из него, а потом трахал меня пьяную так, что я утром синяки считала. Знаешь, в моменте отходняка, я даже и не помнила такие моменты. Но иногда, память подбрасывает нам воспоминания. Его передёрнуло, как от удара. — Ты сама хотела. — Конечно, — кивнула она. — Особенно когда ты скрывал, что у тебя есть жена. — Ты говоришь о морали? Ты?! — он почти плевался. — Женщина, которая, как только умер Онфруа, уже лезет в постель к другому? — Ты не устал повторять одно и то же? — она скривилась. — Я тогда жить не хотела, а ты с письмами своими… «вернись, поговорим»… — Ты мне не отвечала! — Я никому не отвечала. Он ударил кулаком по стене рядом с её головой. — Конечно! А теперь… теперь к самому королю! Как удобно, его жена умерла, ты сразу хвост распускаешь. Я всегда знал, что ты его хотела! Все разговоры, когда я был в Тороне, постоянно затрагивали его. — Ты ревнуешь, — она рассмеялась глухо, почти звериным смешком. — Я презираю тебя. — Ревнуешь. Он шагнул вперёд, и прежде чем она успела отступить, его рука сомкнулась на её горле. — Хочешь играть со мной в слова? — прошипел он в лицо. — Давай по-другому поговорим. Она, даже хрипя, смотрела на него спокойно. — Давай. Она сглотнула, не получилось. — У… души. Давай. Ты же мужик, да? Сильный. На женщину полез. Не резко. Медленно. Как будто он делал это раньше. Как будто пробовал силу пальцев на её коже, выверяя давление. Большой палец упёрся ей в трахею. Остальные легли на сонную артерию. Чётко. Метко. Почти… привычно. — Ах вот как, — прохрипела она, стоя неподвижно. — Решил проявить свои лучшие таланты? Я давно замечала, что тебе нравится прижимать горло тем, кто слабее. Он дёрнул руку, сильнее. Воздух стал тонкой, рвущейся плёнкой. Пульс под его пальцами бился отчаянно, как птица, которой ломают крыло. Она хрипнула, но ухмыльнулась. — Скажи мне... ты скучал, Лоран? — Закрой рот. — А если нет? — она выдохнула ему в лицо, яростно, вызывающе. — Что ты сделаешь? Убьёшь? Он осёкся на миг. Она это увидела. И добила. — Может, ты меня прямо здесь возьмёшь? — прошептала, чувствуя, как воздух превращается в металлический вкус. — Раз уж так играешься с моим горлом. Голос у неё сорвался в хрип. Но взгляд острый, ледяной, оставался прямо в его лице. — Давай, — выдохнула она сквозь перекрытый воздух. — Души. Ты же хочешь. Всегда хотел. Его дыхание стало резким, рваным. Он сжал сильнее. Голова у неё дернулась назад, вспышки света перед глазами, тяжесть в висках, в ушах шум крови. Шея жгла, как будто под кожу впиваются раскалённые металлические кольца. На секунду всё вокруг стало узким и вибрирующим. Пальцы сомкнулись теперь обеими руками, и он вжал её в стену. Шея снова выгнулась, звук стал глухим, рваным. Сухожилия под пальцами натянулись, будто он вот-вот перетрёт их. Она снова ухмыльнулась, уже болезненно, почти нечеловечески. У неё внутри что-то щёлкнуло, как бывает у хирургов, когда они переступают грань страха: наступает холод. Ей это понравилось. Боль, давление, чёрные мушки в глазах, ощущение, что мир сужается до его пальцев. И она… улыбнулась. — Это… даже приятно, — выдавила она шёпотом, словно делилась секретом. — Ты только этим и был хорош. Он рванулся, то ли от её слов, то ли от собственного ужаса перед собой и, как назло, надавил ещё сильнее. Она уже хрипела нечленораздельно, как будто в горло вдавили камень. Лицо начало гореть. Глаза слезились сами собой. Она захрипела: — Т…трус… даже… даже задушить не сможешь, да? Это его окончательно свело. И он вжал так, что её пятки приподнялись от пола. Мир качнулся, стены поплыли. И именно в этот момент дверь распахнулась. Так, будто ударили ногой. Лоран не успел повернуться, тяжёлая рука схватила его за плечо и рванула назад с такой силой, что он едва не выронил Селину. Она охнула, потеряв опору, хватая ртом воздух. Балдуин. — Убери о нее руки Лоран. Сейчас же. — Это не твоё дело! — рыкнул Лоран и ударил первым, прямо по скуле Балдуина, тяжёлой, хорошо поставленной рукой. Голова Балдуина резко ушла в сторону, но он не упал. Он только медленно повернул лицо обратно, и глаза у него были пустые. Очень плохой знак. — Плохой выбор, — сказал он тихо. И ударил. Он перехватил Лорана за воротник и ударил. Не красиво. Не благородно. А как бьют во дворе, когда хотят сломать челюсть. Кулак вошёл в лицо Лорана с глухим звуком, хрящи хрустнули. Лоран, шатаясь, всё равно попытался ответить, ударив сбоку, сильно. Балдуин качнулся, по губе потекла кровь. Лоран захрипел. Но пытался огрызаться, как зверь. Вцепился в Балдуина, дернул его за плащ, ударил локтем. Балдуин рванулся в ответ, и теперь они были как два диких хищника, что столкнулись в узком пространстве. Селина смотрела. Она держалась рукой за горло, кожа уже ныла, горела, нарастал отёк. Но она не двинулась. В ней что-то щёлкнуло, будто отстегнули эмоции. Она смотрела, как Лоран получает удар в висок. Как из рассечённого рта Балдуина капает кровь. Как мышцы на его руках вздуваются, когда он бьёт. Как Лоран обмякает, но пытается ещё раз подняться. И она не хотела это останавливать. Это было… странно красиво. Грязно. Нечеловечно. Но красиво. Балдуин перешёл грань. Он толкнул Лорана на стену и ударил так, что тот сполз вниз, оставляя на стене кровавое размазанное пятно. И продолжил бить. Без разбора. Без меры. Тихо, яростно, с сжатой челюстью. Селина подошла близко настолько, что кровь, летевшая с ударов, попадала ей на щёки. Она наклонилась к уху Балдуина, и, как будто они в танце, а не в драке, прошептала: — Хватит. Он уже всё. Хватит, Балдуин. Он ещё бил. Но медленнее. Тяжелее. Пока его дыхание не стало рваным, животным. — Балдуин, — сказала она чуть мягче, — посмотри на меня. Он повернул голову. И только после этих слов он встал тяжело, неуклюже, будто от него отрезали кусок ярости. Он схватил Лорана за шиворот и буквально выволок из дома. Дверь захлопнулась. Тишина. Только их дыхание, его тяжёлое и злое, её сиплое и болезненное. Она посмотрела на него. Его руки тряслись. Губа была рассечена. Щека распухала. На пальцах и лице засохшая кровь. Она сказала тихо, с хрипотцой: — Ты… выглядишь так, словно разорвал человека. Она подошла ближе, медленно. Как хищница. Провела пальцами по его губе, собирая кровь густую, тёплую. Он замер. Даже не дышал. Селина подняла палец к языку. Медленно, как будто пробуя вкус вина, облизала кровь. Её зрачки расширились. Потом, не отводя взгляд, коснулась его губ мягко, почти благоговейно, но дико, как будто поцелуй был продолжением драки. Балдуин замер. Его дыхание стало прерывистым, каждое движение, напряжением до предела. Сердце билось так громко, что казалось, слышно собственный пульс. Он не мог вдохнуть, не мог пошевелиться, не мог сказать ни слова. Он почувствовал, как мышцы спины напряглись, сердце словно прыгнуло в горло. Она дышала близко, её холодная решимость смешивалась с какой-то странной, первозданной страстью момента. В этой крови, они походили на сумасшедших. И каждый это понял, интуитивно, телесно, душой. Поцелуй стал глубже. Сначала осторожно, словно она проверяла границы. Но когда его рука случайно скользнула к её шее, там, где уже виднелись синяки от Лорана, она тихо, но отчётливо прошипела: — Ссс… Балдуин мгновенно отскочил, глаза расширились, дыхание стало резким. Он сделал шаг назад и почти прошептал: — Селина… прости, я… я забыл, я не должен… Она медленно приблизилась сама, провела взглядом по его лицу и тихо сказала: — Все в порядке. Он вдохнул, руки по привычке легли на её плечи, но осторожно. Поцелуй начался снова, сначала мягко, аккуратно. Их дыхание смешалось, губы скользили друг по другу, осторожные прикосновения. Медленно аккуратность отпала. Его руки сжали её мягко, но теперь уже не удерживали себя. Поцелуй стал диким, их губы сталкивались, искрились, языки переплетались, дыхание смешалось с сердцебиением. Селина задыхалась от смеси боли и возбуждения. Он, наконец, перестал сдерживаться. Его руки осторожно скользнули по её спине, плечам, но всё ещё не причиняя боли. А потом их губы снова встретились с яростью и безумием, каждый вдох был резким, каждое касание электризовало. — Балдуин… — прошептала она, дрожащим голосом, — если мы сейчас не остановимся, это выйдет за рамки… Он молча кивнул, но глаза горели безумным огнём, и только после её слов они на мгновение разорвали контакт, оба тяжело дышали, кровь в венах пульсировала, сердце колотилось бешено.