Святилище утраченной надежды

Поцелуй оборвался не потому, что им стало достаточно, а потому что оба одновременно поняли: ещё секунда, и они не остановятся вовсе. Селина первым делом выдохнула так, словно возвращалась из глубокой воды, и посмотрела на его лицо. Ну… лицо. Она провела взглядом по распухшей скуле, рассечённой губе, тонкой струйке крови, которая всё ещё стекала к подбородку. Он выглядел одновременно ужасно и… слишком красиво в своей разрушенности. Она ухмыльнулась. — Ты сейчас похож либо на мальчишку, который неудачно украл пирог и получил от бабки кочергой… Она наклонила голову, чуть прищурилась. — …либо на очень старого рыцаря, которому кто-то внезапно напомнил, что годы уже не те. Он фыркнул болезненно, но не показвая на сколько. — Спасибо, я мечтал услышать именно это. — Всегда пожалуйста, — она легонько коснулась кончиками пальцев его рассечённой губы. — Ты же знаешь, я любя. Селина чуть отвернулась и устало выдохнула: — Жаль, что мы не в Тороне. Она грустно усмехнулась. — Там у меня хоть подобие хамама было… тёплый пар, вода, нормальный каменный пол, а тут… Она взяла его за руку уверенно, не спрашивая, и увела в соседнюю пустую комнату. Закрыла дверь. Поставила таз, налила воду. Нашла чистую тряпицу. — Сядь. — Голос был тихий, но резкий. — Ты сейчас в таком виде, будто тебя половина двора пыталась убить. Балдуин сел. Не спорил. Просто смотрел на неё, особенно на её шею. Тёмные, глубокие синяки. Места, где пальцы Лорана сжимали её горло так сильно, что на коже осталась память. Он сжал кулаки. Лицо напряглось. — Перестань так смотреть, — сказала она, замечая его взгляд. — Я должен был прийти раньше, — выдавил он. Слишком честно. Селина наклонилась ближе, села перед ним на колени, смочила тряпицу. Начала аккуратно оттирать кровь со скулы, с губы, с подбородка. Тряпка краснела, вода темнела. — Хватит себя винить, — тихо бросила она. — Ты пришёл. И сделал то, чего никто другой не сделал бы. Он закрыл глаза на секунду, от её прикосновения, от её голоса, от того, что она вообще здесь. — Но ты… — Я жива, — перебила она. — И даже ещё могу шутить. Видишь? Она показала на его лицо: — Вот сейчас, например, ты выглядишь так, будто пытаешься помнить, как дышать. Пауза. — Не старайся. Твоё лицо не создано для серьёзности. Он хотел огрызнуться, но вместо этого улыбнулся. Неровно, болезненно, но по-настоящему. Она продолжила аккуратно обтирать кровь, иногда слишком близко, иногда неприлично мягко. Балдуин смотрел только на её шею, и на свои руки. — Сильно болит? — тихо спросил он, кивнув на её синяки. — А ты хочешь, чтобы я сказала «нет», чтобы тебе легче было? — она подняла бровь. — Да, Балдуин. Адски болит. Он отвёл взгляд. Она взяла его подбородок и повернула его лицо обратно к себе. — Посмотри на меня. Он поднял глаза. — Это. Не. Ты. Он дышал медленно и тяжело. Она протёрла его лицо до чистоты, выжала тряпку, снова смочила. Передвинулась ближе. Колени почти касались его ног. И только тогда он прошептал: — Если бы я пришёл на минуту раньше… — …ничего бы не изменилось, — закончила она. — А может, и стало бы хуже. Она мягко коснулась его щеки. — Балдуин… ты пришёл. Не поздно. И это была единственная правда, которая им обоим была нужна. *** Она вымыла ему лицо до чистоты, до той степени, когда кожа почти розовая от трения, но уже без крови. А потом, когда он натягивал чистую рубаху из её запасов, широкую, чуть длиннее рукавов, чем нужно было бы ему, он вдруг заметил: На её губах, на подбородке, у самой линии скулы, тёмные полосы, засохшие пятна. Его кровь. Он смотрел прямо, не скрывая. Селина поймала его взгляд. — Чего? — спросила она сухо. Он чуть качнул головой, будто хотел сказать что-то вроде «так не должно выглядеть», но она уже повернулась, взяла другой таз с водой и просто умылась при нём. Холодная вода стекала по её пальцам, по шее, по шее, которая вся была в тёмных следах, как браслеты смерти. Она смыла кровь, но не могла смыть то, что творилось с кожей. Когда она отвернулась от таза, он тихо произнёс: — Это… была моя кровь. — Конечно. А чья еще могла быть? — буркнула она, вытирая лицо грубой тканью. — После таких поцелуев она ещё бог знает где была бы, если бы мы не остановились. Он резко отвёл взгляд. Не от брезгливости, от того, что снова, внезапно, вспомнил этот момент. И понял, что, будь у него чуть меньше контроля, он бы продолжил. — Ладно, — сказала она, выдохнув. — Бальзам. Надо сделать бальзам, пока всё это… — она ткнула пальцем себе в шею, — …не стало ещё хуже. Она села на пол за низкий столик и начала перетирать травы. Двигалась быстро, привычно, профессионально: мята, зверобой, корень живокоста, что-то ещё, всё смешивала, дробила, растирала. Запахи поползли по комнате резкие, хвойные, горькие. Балдуин молча присел напротив и наблюдал. Не мешал. Просто смотрел, как её руки работают точно, уверенно, даже при том, что пальцы дрожали от боли в шее. — Помочь? — тихо спросил он. — Нет. Это я умею лучше тебя. Она не улыбнулась, просто констатировала факт. Когда мазь была готова, она взяла чистую ткань, намочила её, начала очищать синяки. И почти сразу кривой, сдавленный вдох. Потом шипение, непроизвольное, как у раненой кошки. Балдуин напрягся всем телом. — Не трогай, — сказал он быстро, почти срывом. — Пожалуйста. Дай я… — Я сама, — процедила она сквозь зубы, но рука дрогнула. Он видел каждый раз, когда ткань касалась воспалённой кожи, она будто получала удар. Но не останавливалась. Потому что перед мазью надо почистить. Потому что иначе будет хуже. Потому что она упрямая. — Селина… — тихо. — Потерпи, Балдуин, — она едва дышала, — это моя шея, не твоя. Он сжал руки в кулаки, чтобы не вырвать у неё тряпку. Ему было почти физически больно смотреть. Когда она наконец отбросила ткань, дыхание у неё дрожало. Лоб слегка влажный. — Теперь мазь, — выдохнула она. — Передняя часть… более-менее я дотянусь. И правда: она аккуратно нанесла густую тёплую мазь на шею спереди, чуть морщась, но без звука. А вот до задней части… Она попыталась повернуться. Потянулась рукой. И лишь зашипела от боли, на этот раз громко, злым, сорванным шипением. — Нереально. Там… не получается. Она подняла волосы, закрутила их узлом, закрепила наверху. Повернулась к нему спиной. — Поможешь? Голос был хриплым, но спокойным. Это было уже не просьба, а доверие. Балдуин подошёл ближе. Настолько близко, что видел контраст, тёмные синяки на бледной коже. Он взял мазь. Осторожно. — Если будет больно скажи. — Ты и так будешь делать аккуратно, — тихо ответила она. — Я это знаю. Он коснулся её кожи так, будто боялся раздавить её пальцами. Тонко, осторожно, медленнее, чем требовалось. Но всё равно она стиснула зубы. И всё равно тихое, почти неслышное: «…ссс…» сорвалось с её губ. Он замер. — Продолжай, — сказала она. — Я выдержу. Он продолжил. Нанося мазь ровно, тщательно, как будто от этого зависела её жизнь. Его пальцы едва касались кожи, но он всё равно чувствовал, как она трясётся от боли. Когда закончил, она чуть наклонила голову, позволив мази впитаться. Потом повернулась к нему. — Спасибо. Он хотел сказать «извини», но она приложила палец к его губам. — Не надо. Пауза. — Лучше скажи, как твоя голова. Тебе тоже мазь нужна. Или ты хочешь оставить этот «геройский» вид навсегда? Он фыркнул, пытаясь скрыть смех. — А ты хочешь ходить с синяками, как будто тебя пытались убить? — Меня пытались убить, — напомнила она. — Так что… логично. Они оба на секунду улыбнулись одинаково устало. *** Селина прищурилась. — Подожди-ка. Она шагнула ближе, наклонилась, рассматривая его щеку. — О, прекрасно. У тебя теперь ещё и синяк. Балдуин спокойно моргнул. — Я в курсе. — Да ты как… Селина приподняла бровь. — Не знаю. Действительно как старик, которому в переулке всыпали за то, что не уступил дорогу. Он выдохнул не смех, но что-то рядом. — Ты очень сочувствующая женщина, Селина. — Я такая, — парировала она. Она осторожно коснулась его щеки, проверяя степень отека. — Хм. Будет ещё хуже. К утру, думаю, будешь двухцветный. Он даже не вздрогнул от её пальцев, чувствовалось, синяк был пустяком по сравнению со всей дракой. Но её мягкое касание, вот что заставило его дыхание чуть сбиться. — Больно? — спросила она. — Нет. — Врёшь, — сказала она, но не убрала руку. — Если я нажму вот здесь… — она провела кончиком пальца чуть ниже его глаза, там, где кожа уже наливалась тёмно-синим, — …будет больно? — Будет, — честно признался он. — Но… не критично. Она хмыкнула. — Ладно, герой. Тогда не буду нажимать. Пауза. — А то упадёшь в обморок, и мне придётся тебя тащить. Он покачал головой, но на губах мелькнуло что-то похожее на улыбку. — Ты думаешь, я настолько слаб? — Я думаю, что ты сегодня уже сделал достаточно безумных вещей, — сказала она спокойно. — И добавлять ещё одну глупо. Её пальцы всё ещё были у его лица. Она провела ими по краю синяка, почти ласково, почти невесомо. *** Камин потрескивал, отбрасывая тёплый свет на двоих, которые выглядели так, будто их только что вытащили из драки на ярмарочной площади. Селина лежала, укутавшись в плед, с аккуратно перевязанной шеей. Балдуин уже переодетый сидел рядом, облокотившись на спинку дивана. Она устраивала повязку так осторожно, будто шея могла развалиться пополам. Он смотрел на этот процесс слишком внимательно. — Не смотри на меня так, — сказала она, поправляя узел. — Это не петля. Я просто не хочу загадить свои подушки мазью. — На всякий случай я уточняю: мне бы хотелось, чтобы ты продолжала дышать, — пробормотал он. — В идеале равномерно. — Очень смешно, Ваше величество. Он слегка скривился, проведя пальцами по синяку, который растянулся по щеке чуть ниже глаза. Селина фыркнула: — Перестань нажимать. Ты похож на кота, который лапой проверяет, не отпадёт ли хвост. — Я проверяю траекторию удара Лорана, — сухо ответил он. Она бросила на него взгляд, полный усталой злости и тепла одновременно. Молчание растянулось. Селина смотрела в огонь, пока дыхание не выровнялось. Потом тихо сказала: — Я… не думала, что ты так умеешь. Ты же обычно другой. — Какой же я? — его голос стал спокойным, ровным, как у человека, который готов дослушать честный ответ. — Уравновешенный, — сказала она. — Сдержанный. Ты двадцать раз подумаешь, прежде чем сделать шаг. Ты никогда не бросаешься в драку первым. Не решаешь так, кулаками. Ты же… философствуешь обычно. Даже когда умираешь. — она улыбнулась уголком губ. — Балдуин, я тебя знаю как самого спокойного мужчину на этой грешной земле. Ты вечно всех успокаиваешь, всех выслушиваешь, думаешь. А тут… — она легонько качнула головой. Тут уже он отвёл взгляд, но не потому что стыдился. — Ты удивлена? — спросил он ровно. — Я… — она хмыкнула. — Скорее… впечатлена. Даже… — она чуть нахмурилась, словно слово мешало ей во рту. — …восхищена. Он повернулся к ней полностью. Селина почувствовала, как кожа на шее под повязкой теплеет, и от боли, и от чего-то другого. — И чем же? — тихо спросил он. Она пожала плечами, глядя на его синяк с тем самым выражением, что всегда маскировало её настоящие чувства: — Тем, что ты можешь быть таким. Сильным, решительным, жёстким. — Я думала, ты весь из благородства и рассудка. Он не отводил взгляда. Она почувствовала, что сказала что-то слишком честное, и сразу добавила: — Не обольщайся. Мне просто понравилось зрелище. Он медленно выдохнул: — Когда я увидел твою шею… — он замолчал, подбирая слова. — Я… перестал думать. Просто перестал. Больше ничего не существовало. Она повернула голову, чуть приподняв брови: — И что, это повод терять голову? — Да, — просто сказал он. — Вполне. Она замерла на секунду, не от боли, а от того, как он это произнёс. Без сомнений. Без шутки. Его пальцы, лежащие на диване, почти коснулись её руки, но не дотронулись. Не сейчас. — Я просто не думала, что когда то увижу тебя таким — она слабо махнула рукой. — И вообще, ты человек, который вечно рассуждает о долге, мире, народах, союзах… Именно тут он посмотрел на неё особенно пристально так, что она сбилась на полуслове. — Селина, — сказал он тихо. — Иногда долг это не свиток с печатью. Иногда это… человек. Один. Она отвела взгляд, в сторону огня, где безопаснее. — И кто же этот несчастный человек? Балдуин не ответил сразу. Он повернул голову снова к огню, будто делая вид, что думает. Но уголок его губ дрогнул так, что Селина почувствовала это кожей. — Тот, — произнёс он негромко. — Ради кого я влез сегодня в драку. Ради кого я готов на любые риски. И ради кого, кажется… — он запнулся на секунду, но продолжил ровно: — …я готов стерпеть все, если бы только этот человек был рядом. Она резко посмотрела на него: — Это сейчас был… намёк? — На что же? — невинно спросил он, не отводя взгляда. — На то, что есть вещи, которые решают не слова, а выбор? Или что я… определился? У неё перехватило дыхание. — Оказывается, — она наклонила голову, — что в тебе есть куда больше огня, чем я думала. Она чуть прищурила глаза: — И, как ни странно, это… даже неплохо выглядит. Балдуин криво улыбнулся: — Даже со всем этим? — он указал на синяк. — Особенно со всем этим, — парировала она. — И не смей думать, что я это сказала всерьёз. Он покачал головой: — Ты невозможная женщина. — Спасибо, стараюсь. Они снова замолчали, но тишина уже была другой. Мягкой. Настоящей. Как будто между ними что-то устаканилось, или наоборот, только начинало выходить из-под контроля. *** Они лежали рядом, почти вплотную, но всё равно осторожно, будто оба были сделаны из треснувшего стекла. Селина что-то рассказывала, не то размышляя, не то отводя мысли от пережитого. Немного иронии, немного упрямой бодрости, которой она прикрывала слабость. И время от времени, тихий вдох, когда боль ловила её врасплох. Балдуин слушал. Смотрел, как она держит пальцами повязку, чтобы не тянула кожу. Как иногда глаза сужаются, и по одному этому жесту можно понять, на сколько ей больно. Он не думал, просто сделал. Медленно наклонился. Так медленно, что она успела заметить, но не отодвинулась. Только перестала говорить. И он мягко коснулся губами её повязки на шее. Бережно. Нежнее, чем когда-либо касался её раньше. Почти символически, но именно этим и сильнее. Она замерла. — Балдуин… — только имя. Даже без вопроса. Она и сама не поняла, что именно чувствует. Он чуть отстранился, ровно настолько, чтобы встретиться с ней взглядом. — Это… всё, что сейчас можно, — тихо сказал он. — Я не смогу избавить тебя от боли, но отвлечь вполне в моих силах. Селина выдохнула коротко, рвано. Будто эти слова ударили не слабее укуса. Она не сказала ни “спасибо”, ничего сентиментального. Это было бы лишним. Она просто наклонилась вперёд и быстро, почти нервно чмокнула его в губы. Резко. Рефлекторно. И тут же: — Тсс… — она зашипела, резко отдёрнувшись. Боль вспыхнула по шее, поёжив её плечи. Он сразу напрягся: — Осторожно. Тебе нельзя… — Да знаю я, — выдохнула она, с усмешкой, перекатывающейся через боль. Он смотрел на неё так, будто её короткий, болезненный поцелуй весил больше, чем любой признанный жест. Селина тихо выдохнула: — Забавно… Всю жизнь пытаешься держать всё под контролем, держаться холодно, отстраняться. А потом какая-то одна ночь ставит всё с ног на голову. Он молчал секунду, затем медленно повернул их сплетённые руки и коснулся её пальцев губами. Легко, осторожно, будто пробуя тепло кожи. — Знаешь, — сказал он тихо, — устойчивость, это не отсутствие чувств. Это способность не дать им управлять собой. Она криво усмехнулась: — Прямо слышу Балдуина проповедника. Он снова коснулся её руки, на этот раз чуть дольше, почти задумчиво. — А сейчас? — добавила она. — Сейчас ты управляешь собой? — Почти, — честно ответил он. — На такую ночь никто не писал правил. Селина чуть двинулась, но тут же снова замерла, почувствовав, как тянет повязка. — Ты не обязан сидеть тут, знаешь… — тихо сказала она. — Если бы хотел уйти, ушёл бы. И я бы не обиделась. Балдуин тихо хмыкнул, как будто даже удивился. — Селина. После всего, что было… ты действительно думаешь, что я оставлю тебя одну? Она подняла взгляд, лениво, с усталой иронией: — Я уже ничего не думаю. Голова гудит. Шея пульсирует. И рядом мужчина, который делает вид, что ему удобно под моим весом. Он чуть сжал её ладонь. — Мне удобно. — Лжец. — Если бы было неудобно, я бы сказал. Мы же оба поняли, что честность у нас… из самых странных форм привязанности. Она тихо засмеялась так, чтобы не задеть шею. Смех сразу перешёл в мягкое дыхание. Он снова поднял их руки и поцеловал её пальцы медленно, как будто благодарил за то, что они здесь. Селина на секунду прикрыла глаза. — Ты так делаешь… — прошептала она. — Будто боишься, что я исчезну. — Не боюсь, — ответил он спокойно. — Я просто хочу помнить, что ты здесь. Сейчас. Не в тумане, не в памяти. А вот так. Она легонько потерлась виском о его плечо, это был единственный жест близости, который не отдавал болью. И снова, короткий, мягкий поцелуй в её руку. На этот раз она ничего не сказала. Только пальцы чуть сильнее сжали его.