Святилище утраченной надежды

Последующие недели Селина ходила злющая, как рассерженная кошка, и все быстро поняли: у леди де Торон лучше не спрашивать, «как ваше утро», если не хочешь попасть под горячую руку.  Причина её раздражения была проста, и совершенно не романтична. Шея. Проклятая, пульсирующая, всё ещё чувствительная, то тянущая, то ноющая. Синяк облезлый, багровый, медленно уползающий в жёлтое. И именно из-за него ей приходилось носить платья с высоким воротом. Для Селины это было пыткой.  Она всю жизнь любила свои вырезы: открытая шея, ключицы, лёгкая линия кожи, красота, свобода. А теперь горло закрыто до подбородка. Она сама называла это «нарядом монашки в трауре». Когда Балдуин в очередной раз пришёл в госпиталь, а он приходил почти каждый день, хотя всегда клялся, что «просто проходил мимо», она встретила его жалобным, раздражённым вздохом: — Если я ещё день похожу в этом воротнике, я задушу кого-нибудь сама, — пробурчала она, одёргивая ткань у шеи. — Еще люди думают, что ты меня душишь по ночам. Балдуин хмыкнул, но глаза скользнули к её шее так внимательно, что она сразу перешла на сарказм, чтобы не смущаться: — Хоть бы сделал вид, что тебя не волнует моя красота, скрытая под этим ужасом. — Меня волнует, — ответил он просто. — Но больше, что все это заживает.  Селина шипнула от неловкой нежности и в итоге чмокнула его в губы коротко, почти незаметно.  — Аккуратнее, — шепнул он ей в губы. — Это не про меня, — проворчала она, но уже мягче. *** Когда они проснулись тем утром, тело Лорана исчезло. Ушёл ли он сам, или слуги, вернувшиеся вовремя, забрали его, никто не знал. Только тонкая дорожка крови, ведущая от порога, говорила, что он ушёл не совсем на своих двоих. Селину это не смущало. Она была зла, но не на Лорана, и не на Балдуина. Она была зла потому, что её собственная шея каждый раз напоминала о бессилии той ночи. ***  Балдуин приходил к ней так часто, что она уже шутила: — Ты когда-нибудь вообще работаешь, Балдуин? На что он отвечал: — Я работаю днём. А тебя проверяю вечером. Она качала головой: — Какой ужас. У меня личный король-надзиратель. И переводила всё в шутку, хотя внутри ей было приятно. *** Её синяки заживали быстро, но некрасиво. Сначала тёмно-фиолетовые пятна. Потом грязно-жёлтые. Потом исчезающие неровными островками. Она мазала так много всего сразу, что пахла то травами, то камфарой, то чем-то подозрительно аптечным, что в XII веке точно не существовало. *** Балдуин напросился в её училище. Он однажды сказал: — Покажи мне, чем ты занимаешься, когда не ругаешься. И она, закатив глаза, всё же повела его. Его лицо стоило увидеть. Он ожидал пару столов и бинтов. А увидел: • разложенные человеческие кости • череп с отметками и зарубками • схематичные рисунки мускулов • странные инструменты • что-то, напоминающее мини-анатомический театр Всё это она собрала по крупицам, по связям, по тайным договорённостям. О том, где раздобыла кости, она предпочитала не рассказывать. Балдуин стоял, оглядывался и произнёс: — Это… — Великолепно? — подсказала она. — Это… гениально, — наконец выдохнул он. Селина скрестила руки: — Можешь приходить хоть каждый день. Учеников прибавится, если я однажды скажу, что на уроке будем сам король.  Он усмехнулся и покачал головой: — Если я буду приходить каждый день, ты перестанешь работать. — Может быть.  Этот обмен репликами был их постоянной игрой. *** Люди начали привыкать к тому, что они всё время рядом. Она ругалась, он терпеливо слушал. Она бросала колкости, он подхватывал. Она шла впереди, он шагал на полкорпуса позади. Они были как два человека, которые давно знают друг друга… Но никто из них, больше не делал вид, что ничего не происходит. *** Шея зажила… почти внезапно. Несколько недель и никаких следов. Только тёплая, ровная кожа, будто и не было тех рук, той ночи, той боли. Селина стояла перед зеркалом, подняв волосы наверх, и смотрела на своё отражение так, будто впервые за очень долгое время видела там себя. — Ну, здравствуй, — пробормотала она своему отражению. Все эти недели она мазалась всем, чем можно и нельзя, делала примочки, пила отвары, даже пару раз укол ставила, когда воспаление снова пыталось вернуться. И вот сегодня… сегодня она решила, что можно это отметить.  *** Она выбирала платье долго. И принципиально. Платье с глубоким декольте, сзади плотная шнуровка, так что грудь она подтянула так, что даже сама удивилась, насколько красиво это смотрится. Её тело наконец начало возвращаться после голодных недель, грудь снова была, и даже ягодицы округлились слегка, но не так, чтобы это бросалось в глаза. Просто… вернулись. И главное шея. Открытая. Светлая. Ровная. Она выбирала украшение долго, и в итоге открыла маленькую шкатулку. То самое ожерелье. Тонкая цепочка, золотистая, с небольшим зелёным камнем. Подарок от Балдуина, ещё в лагере. Она почти забыла о нём за суетой последних месяцев. Но сегодня… Она улыбнулась. Да, она знала точно: он узнает его мгновенно. — Отлично, — сказала она тихо и застегнула цепочку. *** Когда она вошла, просто вошла, не делая ничего сверхъестественного, весь госпиталь на пару секунд замолчал. Её помощницы в один голос: — Леди Селина, вы… вы сегодня блистаете! — Леди Селина, сегодня праздник? — спросила другая, краснея. А мальчишки-ученики, что таскали воду и бинты, чуть не подавились воздухом. Парочке пришлось даже локтем в бок дать, чтобы не таращились так открыто. А она только улыбалась так, будто не понимает, о чём речь. *** Селина, как всегда, шагала между столами. Сегодня она шла медленно. Ученики, бледные, уже полчаса были недееспособны. Кто-то уронил ступку. Кто-то врезался в косяк. Лечить было буквально некому. И ровно в этот момент дверь госпиталя открылась. Обычно он приходил вечером. Спокойный, собранный, в полном контроле. Селина знала, что придёт. Она чувствовала это буквально всем телом. Только не рассчитывала, что так рано. Балдуин вошёл уверенным шагом, готовый к обычным её жалобам на усталость, хаос и отсутствие нормальных трав. Но затем увидел её. Он остановился в двух шагах, будто наткнулся на невидимую стену. Глаза его чуть расширились, не много, но достаточно, чтобы она это заметила. Нижняя челюсть едва заметно напряглась. А дыхание… замерло. Он смотрел. Медленно, очень медленно, снизу вверх. От её лёгких туфель, по ткани платья, по изгибам бёдер, по линии талии… Выше. К вырезу, который был сегодня преступлением против всех его принципов. Ещё выше к шее, совершенно открытой, ровной, без следов боли. И наконец к ожерелью, которое он узнал быстрее, чем собственное имя. Он не говорил. Он не мог. Тишина стала густой. Селина повернулась к нему полностью, будто случайно, но в глазах у неё сверкнуло откровенное удовольствие. — Доброе утро, рыцарь, — произнесла она так спокойно, будто не стояла перед ним в самом красивом и бесстыдно открытом платье во всём Иерусалиме. — Рановато ты сегодня. Он открыл рот, закрыл. Открыл снова. — Селина… Голос был хриплым, низким, будто он всю ночь шёл сюда пешком. — Что-то случилось? — спросила она с идеально невинной улыбкой. — Да, — сказал он после долгой паузы. — Ты. Она сделала шаг лёгкий, воздушный. — Я? Он посмотрел в глаза и сказал почти шёпотом: — Ты сегодня… другая. Она чуть приподняла подбородок: — В каком смысле? — В том… — он прошёл взглядом по её шее, — что ты снова похожа на обычную себя. Ты будто вышла из тени. Она тихо усмехнулась: — Ты говоришь, как будто я воскресла. — Ты и выглядишь примерно так, — не отводя взгляда, ответил он. — Я привык видеть тебя сильной. Но сегодня… ты ещё и прекрасна. Нет, ты всегда прекрасна, но сегодня особенно. Непозволительно прекрасна, если быть честным. Он сделал шаг ближе. Она стояла, не шевелясь, наслаждаясь каждым его словом. Он прикусил губу, будто борясь с желанием признаться гораздо громче, чем позволяли стены госпиталя. Он наклонился медленно, очень осторожно, и коснулся губами её виска. Не жадно. Не поспешно. Более нежно, чем он сам себе позволял когда-либо. Она вдохнула чуть резче, удивлённая тем, как сильно это ощущение пронзило её. — Я бы хотел… — он замолчал, — остаться.  — Но не останешься. Она сказала это тихо, но уверенно. Он выдохнул, будто она попала прямо в точку. — Да. Сегодня нет. Он провёл пальцами вдоль её руки, задержался на её ладони, сжал крепче, чем следовало. — Если я останусь, я забуду о всех делах. Она чуть-чуть сжала его пальцы в ответ. — И это было бы ужасно безответственно. Он усмехнулся. — С тобой, вполне возможно. Её щеки загорелись. Он наклонился ещё раз, секунду боролся с собой, и… не коснулся её губ, хотя был всего в нескольких сантиметрах. Он только прошептал: — Я приду вечером.  И ушёл. А она, впервые за долгое время, осталась сидеть не страдая от боли, а от того, что он не поцеловал. *** Она действительно думала, что он пропал.Что, возможно, дела затянулись. Что он занят. Но когда она вышла из госпиталя, держа поводья своей лошади одной рукой, Балдуин уже сидел в седле неподалёку. Спокойный. Смотрящий прямо на неё. — Ты… специально не вошёл? Он чуть склонил голову. — Если бы я вошёл, мы бы остались там надолго. И ты бы не уехала домой. У неё сердце неприятно, сладко сжалось. — Ты уверен, что это было бы плохо? Он улыбнулся уголком губ. — Для нас нет. Но сплетен бы прибавилось вдвое.  Он протянул ей руку. Она осторожно взяла её, и он помог ей сесть в седло, не прикасаясь лишний раз, хотя она чувствовала, как сильно он этого избегает. Они ехали рядом. Редко говорили, и это молчание было не пустым, а наполненным. *** Дверь дома закрылась мягко, но будто с щелчком, который отрезал от них весь остальной мир. Селина прошла пару шагов вперёд, стряхивая с плеч дорожную пыль. Платье сидело так, как редко позволяла себе до этого: лёгкая ткань обнимала талию, открытая линия декольте ровная, аккуратная, без бинтов, без следов боли. Она услышала тишину за спиной и обернулась через плечо. — Что? Он не ответил сразу. Его взгляд был прикован ниже её ключиц, не грязно, не навязчиво, а так, будто он пытался понять, не ошибся ли его собственный глаз. Она приподняла бровь, губы дрогнули: — Балдуин. Куда смотришь, а? Развратник. Он даже не смутился. Только сделал медленный вдох, как будто вернул себе дыхание. — Видимо, булки от кухарки все таки помогли.. Она фыркнула: — Видимо да. Он шагнул ближе. Ещё один. И ещё, пока не оказался за её спиной. Пальцы легли ей на талию осторожно, так, будто он всё ещё боялся причинить боль, хотя боли уже давно не было. — Ты уверена, что… Он наклонился ближе. — что действительно не болит? Его голос был низкий, мягкий, почти хриплый. Селина слегка откинула голову, открывая шею, жест неосознанный, но такой явно приглашённый, что он на мгновение закрыл глаза. — Уверена. Он не стал спрашивать снова. Его губы коснулись её шеи медленно, горячо, сдержанно лишь в первом мгновении. Потом поцелуй стал настойчивее, и она едва слышно втянула воздух, но не от боли, от того, как сильно это отозвалось внутри. Его руки сомкнулись на её талии крепче. Он прижимался всё ближе, дышал ей в кожу, почти касаясь зубами, но не позволяя себе лишнего. Она повернулась, чтобы увидеть его лицо, и он перехватил момент. Провёл пальцами по её щеке, по линии подбородка, держа её взгляд своим. Селина прошептала: — Ты мог бы и утром так. Он усмехнулся уголком губ: — Если бы я позволил себе это утром, тебя бы допрашивал весь госпиталь, ещё целую неделю. Она хотела ответить, но он наклонился медленно, почти лениво, так что у неё успело пробежать напряжённое, сладкое ожидание, и поцеловал. Не неловко, не украдкой, не сдержанно, полно, уверенно, так, как целуют, когда ждать больше невозможно. Она вздохнула ему прямо в губы, обвивая его шею руками, и почувствовала, как он прижимает её к себе ближе. Поцелуй длился долго, с паузами на дыхание, на то, чтобы посмотреть друг другу в глаза, снова притянуть, снова утонуть. Когда он наконец оторвался, она стояла почти на цыпочках, опираясь о его грудь. Селина скользнула к нему снова, мягко, но целеустремлённо, её грудь едва касалась его груди, а руки лениво, но намеренно перебирали ткань его рубашки, играя с завязками, дергая кончики, как будто проверяя, насколько он выдержит. Он обвил её за талию, слегка прижимая к себе, но не ограничивая движения, позволяя ей вести игру. Пальцы провели по его шее, спустились к плечам, зацепились за прядь волос, а губы снова чмокнули его, теперь в подбородок, потом в угол рта, и он невольно задержал дыхание. Он сжал её талию чуть крепче, но при этом осторожно, чтобы не нарушить тонкий ритм этого интимного, почти игривого контакта. Она легонько наклонилась к нему, волосы рассыпались по его плечу, дыхание становилось всё ровнее, а прикосновения мягче и более осознанные. Его губы коснулись её виска, потом щёки, наконец, снова уголков губ, без спешки, но с полной отдачей. Они замерли на мгновение, прижимаясь друг к другу, глаза встретились. Она улыбнулась уголком губ, игриво дразня его взглядом, он ответил тихой улыбкой, чуть наклонив голову, почти шепотом: — Ты слишком… провокационная. — А ты слишком сдержанный , — прошептала она, не отрываясь. Он слегка прижал её к себе ещё раз, будто закрепляя момент, и оба глубоко вдохнули, ощущая тепло друг друга. На этот раз они не спешили, просто стояли, прижавшись, наслаждаясь близостью и ощущением, что мир вокруг исчез.