Яд твоей любви

От лица Хон Джиюн. Два дня. Сорок восемь часов я провела запертой в этой комнате, в этом позолоченном склепе, где на зеркале ещё остались следы моего дыхания, а на ковре – призрачное пятно моего позора. Я не мылась. Почти не ела. Не хотела принимать еду из его рук, но он заставлял меня есть. Я просто сидела на полу, обняв колени, и пыталась собрать осколки себя в нечто целое. Не получалось. Щелчок ключа в замке заставил меня вздрогнуть. Сердце ёкнуло, забилось в животе диким страхом. Дверь открылась. В проёме стоял он. Минхёк. Безупречный в тёмном костюме, холодный, строгий. На его лице не было ни ярости, ни угрызений совести. Только лёгкая, почти безразличная усталость. — Вставай. Идёшь в душ и переодеваешься, – его голос был ровным, без эмоций, он кинул на кровать сверток с вещами. Надежда – глупая, подлая, предательская – кольнула меня в груди. Может быть... Может, он одумался? Отпустит? Выгонит прочь, чтобы никогда не видеть? Я бы согласилась и на это. Сбежала, не оглядываясь. Молча, на ватных ногах, я поднялась. Не поднимая на него взгляд. Он не стал меня трогать, лишь кивком показал идти вперёд. Минхёк указал в сторону ванной. Дверь закрылась за мной с тихим щелчком. Воздух был влажным и прохладным. Я подошла к зеркалу и увидела незнакомку – бледную, с синяком под губой, с пустыми глазами, в которых погас огонь. Это отражение было разбитой куклой, чьей-то игрушкой. Потом мой взгляд упал на одежду, оставленную им. Платье алого цвета. Короткое, облегающее, кричащее. Никаких намёков на то, что он собирается отпустить меня. Это был наряд для очередного акта унижения. Я застыла под душем, пытаясь смыть с себя прикосновения, запах, память. Но всё это въелось намертво. Дрожащими руками надела это красное проклятие. Ткань обтянула тело, словно напоминая о том, чьей собственностью я теперь являюсь. Выйти голой означало бы признать ещё большее поражение. Одевшись, я вышла. Минхёк ждал у двери, прислонившись к косяку. Его взгляд скользнул по мне с головы до ног, холодный и оценивающий. Мы вышли из дома, сели в лимузин. Всю дорогу царило гнетущее молчание. Я смотрела в окно на мелькающие огни города, не видя их. Внутри была только пустота и смутный, ледяной ужас. Машина остановилась у неприметного, но роскошного особняка. Минхёк вышел, открыл дверь с моей стороны. Его пальцы сомкнулись вокруг моего локтя – нежно, почти по-джентльменски, но с такой железной силой, что любая попытка вырваться была бы бессмысленна. Я никогда раньше не бывала в этом доме. Мужчина повёл меня через холл. — Я думаю, ты соскучилась, – произнёс он ледяным тоном, толкая дверь. И мир рухнул. Снова. Окончательно. В центре просторного, тёмного кабинета, в огромном кожаном кресле, сидел он. Донхён. Он выглядел... отдохнувшим. Цветущим. Его длинные чёрные волосы были идеально гладкими, на губах играла та самая, знакомая мне до боли, надменная, ядовитая улыбка. В его глазах светилось безумие, приправленное диким удовольствием. Мужчина медленно, с наслаждением потягивал виски из бокала. Моё сердце не просто упало. Оно остановилось. Замёрзло. В глазах потемнело, ноги подкосились. Только железная хватка Минхёка у локтя не дала мне рухнуть на пол. — Ну что, родная? – раздался спокойный, сладкий голос Минхёка у моего уха. — Не хочешь поприветствовать старого друга? Ты же так часто его навещала. Проведывала нашего общего... знакомого. Я не могла издать ни звука. Просто смотрела на Донхёна, а он смотрел на меня, как кот на мышку, которую только что выпустили из клетки прямо в его лапы. — Джиюн-я... – он протянул моё имя, как дорогой шёлк, и поставил бокал. — Как же я по тебе скучал. Целый год наших... душевных бесед. И вот мы снова вместе. Он медленно поднялся с кресла. На нём была чёрная рубашка и брюки, его движения были плавными, хищными. Мужчина подошёл ко мне, и я почувствовала, как по спине бегут ледяные мурашки. — Она выглядит... потрёпанной, Минхёк, – Донхён склонил голову набок, изучая моё лицо, синяк под губой, лохматые волосы. — Ты не слишком грубо с ней обращался? — Я обращался с ней именно так, как она того заслуживала, – голос Минхёка стал твёрдым. Его пальцы впились в мои волосы и резко дёрнули, заставляя вскрикнуть от боли и запрокинуть голову. — Ведь она наша общая маленькая... шлюха, разве нет? Слово повисло в воздухе, тяжёлое и похабное. — Которая раздвигала ноги для меня, – Минхёк говорил прямо мне в ухо, дыхание обжигало кожу. — И в то же время бегала к убийце своей сестрёнки, ища у него... чего? Утешения? Совета? Или что-то ещё? Донхён засмеялся – тихим, бархатный, слегка безумным смехом. Он подошёл вплотную. Его пальцы, длинные и холодные, коснулись моего лица. — Не пугай её, – он притворно-укоризненно покачал головой, но его глаза сверкнули нездоровым азартом. — Она просто добрая девочка. Наша маленькая лгунья. Донхён крепко, почти болезненно, взял меня за подбородок, не позволяя отвернуться. Его ногти впились в кожу. — Ты думала, что можешь играть нами? – его шёпот был сладким ядом. — Что тебе удастся переиграть двух опытных лжецов? Милая, глупышка Джиюн. С самого начала игра принадлежала лишь нам. Каждый твой визит ко мне, каждая твоя слеза... Минхёк знал всё. Так же, как и я знал, что ты живёшь с ним. Мы так смеялись над твоими жалкими попытками выведать правду, которую держали у тебя прямо под носом. Каждое его слово было иглой, вонзающейся в мозг. Я чувствовала, как сознание трещит по швам. Всё, во что верила. Вся моя месть, вся моя боль – всё это было их игрой. Спектаклем, где я была главной дурочкой. — Зачем? – выдохнула я, и это был хрип, полный абсолютного отчаяния. — Потому что можем, – просто сказал Минхёк, всё ещё держа меня за волосы. — Это было... Забавно, – добавил Донхён, проводя большим пальцем по моей разбитой губе. — И потому что теперь... пришла наша пора играть. По-настоящему. Бывший наставник отпустил мой подбородок и медленно, с театральной небрежностью, отбросил свои чёрные волосы назад. Потом принялся закатывать рукава своей идеально чёрной рубашки, обнажая тонкие, но сильные запястья. Этот простой, бытовой жест был настолько зловещим, что меня затрясло. — Не бойся, Джиюн-я, – прошептал он, и его глаза сузились. — Мы ведь... почти семья. Объединённые кровью твоей сестры. И теперь собираемся стать ещё ближе. Минхёк грубо толкнул меня вперёд, и я споткнулась, едва не упав. Но вместо ожидаемого удара или грубых рук, я наткнулась на другую твердь. Донхён поймал меня, его пальцы мягко, почти бережно обхватили мои плечи, не давая упасть. От него пахло дорогим виски, парфюмом и чем-то неуловимо опасным. И я поняла, что ад – это не огонь и смола. Ад – это холодные руки двух мужчин, которые разбили твою жизнь, и их смех, сливающийся воедино, пока они решают, с чего же начать свою новую, самую изощрённую игру. С меня. — Тише, милая, – его голос был тёплым, обволакивающим, как ядовитый сироп. — Всё хорошо. Никто не причинит тебе боль. Мы же друзья, правда? Я замерла, не в силах пошевелиться, парализованная страхом и этой чудовищной, извращённой нежностью. Мужчина одной рукой продолжал держать меня, а другой медленно, почти ласково гладил мои спутанные волосы, как будто успокаивая испуганного зверька. — Не слушай его, – Донхён кивнул в сторону Минхёка, который мрачно наблюдал за происходящим, скрестив руки на груди. — Он просто... горяч. А я хочу, чтобы всё было по-хорошему. Его пальцы скользнули с волос на мою щёку, заставляя вздрогнуть. Прикосновение было холодным, но мягким. — Ты ведь понимаешь, как всё обстоит, да, Огонёк? – он наклонился ко мне, и в свете камина карие глаза сияли – не теплом, а каким-то внутренним, безумным огнём, голодным и властным. — Выбора у тебя нет. Это не угроза. Констатация факта. Как смена времён года. Ты здесь. Мы здесь. И хотим тебя. Так зачем усложнять? Зачем сопротивляться тому, что неизбежно произойдёт, если можно просто расслабиться? Его слова лились мне в уши, обволакивая разум, парализуя волю. В них была чудовищная, неопровержимая логика. Бежать? Куда? Кричать? Кому? Они – стены этой комнаты, пол и потолок моей реальности. — Просто отпусти мысли, – прошептал он, и его губы почти коснулись кожи. — Доверься мне. Как раньше. Помнишь, как ты доверяла каждый раз, когда навещала меня? Рассказывала всё? Сейчас то же самое. Только... честнее. Рука мужчины скользнула к застежке на моём платье. Я зажмурилась. В груди всё сжалось в ледяной ком. Ещё одна слеза, предательская, горячая, скатилась по щеке. — Ой, смотри, – Донхён мягко, почти с восхищением провёл пальцем по слезе, стирая её. — Не плачь. Это же не боль. Это... освобождение. Молния платья медленно поползла вниз с тихим шелестом. Я не сопротивлялась. Какое-то оцепенение, смесь ужаса и полной безысходности, сковали меня. Платье упало на пол к моим ногам бесформенной грудой тряпья. Я стояла перед ними в одном только белье, чувствуя, как по коже бегут мурашки стыда, а сердце колотится так, будто хочет вырваться из груди. Донхён отступил на шаг, чтобы полюбоваться. Его взгляд был голодным, оценивающим. — Какая красота, – прошептал он, и в его голосе звучала неподдельная, больная страсть. — Просто идеальна. Мужчина снова приблизился, и на этот раз его губы нашли мои. Сначала это был всего лишь лёгкий, почти невесомый нажим. Ласковый, убеждающий. Как тогда, во время наших «исповедей», когда он сидел и просто смотрел на меня тем же пронзительным взглядом. Но затем давление усилилось. Его язык грубо потребовал входа, и я, парализованная, позволила ему. Поцелуй был глубоким, властным, в нём звучало обещание чего-то тёмного и безвозвратного. Рука бывшего наставника скользнула вниз, по моему животу, к резинке моих трусиков. Он не спешил, наслаждался каждым моментом, каждой моей дрожью. Мужские пальцы нашли то, что искали, и я непроизвольно ахнула в его рот от неожиданности. Он оторвался от моих губ. По его лицу расплылась та самая, знакомая, безумная улыбка. Донхён поднёс пальцы к свету – они блестели от влаги. — Ах вот же она, – его смех был тихим, игривым, и этот звук звучал страшнее любой угрозы. — Вот она, правда. Та, что всегда выдаёт с головой. Твой рот говорит «нет», а твоё тело... Так радо нас видеть. Донхён снова прильнул ко мне, прижавшись всем телом, и горячие губы коснулись мочки уха. Шёпот мужчины звучал низко, хрипло, проникая прямо в сознание. — Ты вся горишь для нас, глупышка. Вся мокрая. И ты знаешь, что нужно с этим делать. Просто – прими. Смиренно. Как всегда. Я стояла, закрыв глаза, и чувствовала, как по внутренней стороне бёдер стекает та самая, предательская влага, подтверждая каждое слово Донхёна. «Нет», – кричал внутри меня последний огонёк гордости. «Это не ты. Это просто твоё тело, преданное тобой же, это инстинкт, болезнь, которая ничего не значит», – но голос разума неумолимо тонул в волне стыда. Правда была в том, что я была его картиной. Его творением. И самым главным экспонатом в их извращённой коллекции. Слова Донхёна висели в воздухе, густые и сладкие, как угарный газ. «Ты вся горишь для нас». Я ненавидела их. Ненавидела себя за то, что моё тело подтверждало его слова этой постыдной, предательской влагой. Донхён не отходил от меня, его пальцы всё ещё касались кожи, будто выжигая клеймо. Он смотрел в глаза с тем самым выражением лица «доброго наставника», которое сводило меня с ума ещё в лечебнице – смесь снисходительности и голода. — Такая прекрасная, – прошептал он, и его рука потянулась к моим волосам. — Но немного растрёпанная. Давай приведём тебя в порядок. Мужчина собрал мои волосы и с удивительной нежностью завязал их в тугой хвост на затылке. Этот бытовой, интимный жест был настолько чудовищно неуместным, что по моей спине пробежала дрожь. — Вот так, – он улыбнулся, любуясь своей работой. — Теперь ничто не будет тебе мешать. Его пальцы скользнули по моим щекам и мягко, но неумолимо надавили на мои плечи. — Опустись на колени, милая. Моё сердце остановилось. Нет. Только не это. Я отшатнулась, инстинктивно пытаясь вырваться из его хватки. Ужас, острый и животный, сжал мне горло. — Нет... пожалуйста... – это был едва слышный, сдавленный стон. — Прошу тебя... – по щеке скатилась очередная слеза. Донхён вздохнул с преувеличенной печалью. — А я думал, мы договорились о сотрудничестве. По-хорошему. За моей спиной раздался резкий, металлический звук. Я вздрогнула и обернулась. Минхёк чуть сдвинулся с места. Он не встал с кресла, лишь откинулся в нём, расстегнул пряжку ремня и ширинку. Его движения были резкими, полными сдерживаемого напряжения. Лицо мужчины было каменным, но в глазах пылал тот самый, знакомый мне по комнате с зеркалом, опасный огонь. — Хватит с ней нянчиться, Донхён, – его голос прозвучал низко и раздражённо. — Она уже знает правила, – взгляд Минхёка, тяжёлый и пронзительный, упёрся в меня. — Ты сделаешь это сама. Или я заставлю тебя. И поверь, – он медленно провёл языком по внутренней стороне зуба. — Я с тобой церемониться не буду. Выбор за тобой. Его слова ударили меня с физической силой. Это не была угроза – холодное и беспощадное констатирование факта. Передо мной был лишь выбор между одним унижением и другим, более жёстоким и болезненным. Я взглянула на Донхёна. Он смотрел на меня с лёгкой, ожидающей улыбкой. Потом на Минхёка – на его напряжённую позу, на его готовность сломать меня одним движением. Безысходность накрыла с головой, тяжёлым, свинцовым покрывалом. Мои ноги подкосились сами, на этот раз без всякой команды. Я медленно, будто во сне, опустилась на колени на холодный паркет. Ковёр показался бы мне сейчас божественным мягким облаком. А паркет был жёстким, безжалостным, он впивался в колени, напоминая о моём месте. Здесь, внизу. Перед ними. — Умничка, — Донхён ласково потрепал меня по щеке. Его глаза сияли неподдельным восторгом. Он расстегнул ширинку. — Не бойся. Я буду нежен. Это ведь твой первый раз... со мной. Его слова были пощёчиной. Донхён наслаждался каждым моментом, каждой моей дрожью. Он освободился от брюк. Возбуждение мужчины было большим напряжённым, пугающим. Я зажмурилась, не в силах смотреть. Сглотнула ком подступивший к горлу. — Открой глаза, – приказал Минхёк со своего кресла. Его голос был тихим, но абсолютно властным. — Я сказал – смотри. На него. На то, что ты делаешь. Тебе же нравится наш общий друг, не так ли? Я знала, что всё давно решено за меня и повиновалась, чувствуя, как слёзы снова подступают к глазам. Мой взгляд был стеклянным, невидящим. — Ну же, солнышко, – Донхён провёл пальцем по моей губе. Его дыхание участилось. — Покажи мне, как бы скучала. Я так долго этого ждал. Первый шаг был неуверенный, робкий. Кончиками губ я коснулась его. Он был обжигающе горячим. Я почувствовала вкус мужской плоти и тут же услышала сдавленный вздох Донхёна. Мои движения были скованными, механическими, полными отвращения к самой себе. Я пыталась думать о чём-то другом, но всё моё существо было сосредоточено на этом ужасном акте. — О, Господи... – простонал Донхён, запрокинув голову. — Ты нереальна... Такая невинная... Но как оказалось, эта «нежность» была лишь тонкой оболочкой. Спустя мгновение, его бёдра начали непроизвольно дёргаться в такт моим неумелым движениям. Дыхание мужчины стало более прерывистым. — Да... вот так... – забормотал он, и его рука легла на мой затылок. — Ты делаешь это так хорошо... Я пыталась контролировать процесс, задавать ритм, но моё тело дрожало, губы немели. Внезапно пальцы Донхёна на затылке сжались. — Глубже, – его голос сорвался на хриплый, нетерпеливый шёпот. Теперь в нём не осталось и следа от сладкого наставника. — Возьми глубже, я сказал! И прежде чем я успела среагировать, он сам резко, с силой двинул бёдрами вперёд. Мир взорвался болью и паникой. Его член вошёл глубоко в моё горло, ударившись о его заднюю стенку. Я захлебнулась, мой организм начал бунтовать. Из глаз брызнули слёзы, немые, обильные, заливая всё лицо. Я попыталась отстраниться, откашляться, но его рука, железная и безжалостная, впилась в мой затылок, удерживая на месте. — Вот так... вот так, Джиюн... – Донхён уже не сдерживался. Он потерял контроль. Его бёдра двигались сами по себе, резко, грубо, насаживая мой рот на себя с животной силой. — Глотай! Да, глотай целиком! Ты вся моя! Вся! Я давилась, слёзы текли ручьями, смешиваясь со слюной. Мир расплывался в мокром, болезненном пятне. Я слышала только его хриплые стоны, свои собственные рвотные позывы и тяжёлое дыхание Минхёка из кресла. Казалось он уже потерял контроль над собой от такого зрелища. — Чёрт... – прорычал Минхёк. Я краем залитого слезами глаза увидела, как его пальцы с силой впились в кожу подлокотников. Он сидел неподвижно, но всё его тело было напряжено, как у тигра перед прыжком. Взгляд мужчины был прикован к нам, пылающий, тёмный, полный одержимости. — Она... она глотает его, как настоящая шлюха. А ведь говорила, что любит только меня. Эти слова добили окончательно. Унижение – всё, что я чувствовала сейчас. Он не просто наблюдал – наслаждался моим падением, моим абсолютным разложением на его глазах. Донхён уже ничего не контролировал. Мужчина использовал мой рот, как ему хотелось, дико, безжалостно, теряя последние остатки человеческого облика в волне животной страсти. А я могла только принимать это, рыдая от бессилия и ненависти, чувствуя, как моё собственное тело, преданное и сломленное, начинает предавать меня снова, отвечая на это насилие постыдным, тлеющим жаром где-то в самом низу живота. Это было невыносимо. Это был настоящий ад. Я была всего лишь предметом. Тёплой, живой, плачущей вещью, которую Донхён использовал с животной, ненасытной жадностью. Моё горло горело, слёзы и слюна текли по подбородку, мир сузился до удушья, хриплых стонов над моей головой и тяжёлого, ровного дыхания Минхёка, наблюдающего за этим. Но это дыхание изменилось. Оно стало резче. Грубее. Я услышала, как скрипнула кожа кресла, когда он поднялся с места. — Достаточно, – раздался голос Минхёка. Он был низким, хриплым, налитым тёмной страстью. — С меня хватит зрелищ. Донхён, с трудом отрываясь от своего удовольствия, замедлил движения, но не отпустил меня. Его взгляд, затуманенный похотью, был вопросительным. — Что, уже не терпится? – он выдохнул с придыханием и каким-то безумным наслаждением. Минхёк не ответил. Он уже стоял рядом. Его тень накрыла нас обоих. Тело мужчины было напряжённым. В его глазах не отражалось ничего, кроме чистой, нефильтрованной одержимости. Той самой, что я видела у зеркала, но теперь умноженной на присутствие другого хищника. Он молча, почти не глядя на Донхёна, грубо отшвырнул его руку с моего затылка. Бывший наставник, застигнутый врасплох, отшатнулся, выпустив меня. Я рухнула на пол, давясь и отчаянно хватая ртом воздух, горло сжималось в болезненных спазмах. Минхёк даже не посмотрел на меня. Его взгляд был прикован к Донхёну. Не как к сопернику, а как к партнёру, который задержался с его долей. — Ты уже получил своё, – прошипел Минхёк. — Теперь моя очередь. Он наклонился, и его железные пальцы впились в мои бёдра. Я вскрикнула. Минхёк перевернул меня на живот на холодном паркете так легко, будто я была тряпичной куклой. Попытки отползти не увенчались успехом, его вес сразу же обрушился сверху, пригвоздив к полу. — Держи её, – бросил он через плечо Донхёну, и это прозвучало как приказ подчинённому. Бывший наставник, всё ещё тяжело дыша, с диким блеском в глазах, лишь усмехнулся. Он опустился на колени передо мной, его пальцы вцепились в мои запястья и прижали их к полу над моей головой. Его дыхание, с запахом виски и возбуждения, обжигало щёку. — Слышишь, детка? – прошептал он мне в ухо, пока Минхёк сзади грубо раздвигал мои ноги. — Наш ревнивец не выдержал. Он хочет поиграть с тобой сам. Я зажмурилась, пытаясь уйти в себя, но это было невозможно. Минхёк не стал готовить меня. Не было ни ласк, ни намёка на нежность. Только резкий, властный, разрывающий толчок, который я ощутила несмотря на то, что была предательски мокрой. Я вскрикнула от внезапного вторжения и полного, абсолютного ощущения захвата. Он вошёл в меня с одной лишь целью – доказать своё право собственности. — Да... – сдавленно выдохнул Минхёк, его голос дрожал от напряжения. — Вот так. Вот где твоё место. Движения мужчины были не такими безумными, как у Донхёна, но гораздо более мощными, выверенными, неумолимыми. Каждый толчок вгонял меня в пол, отбирая последние остатки воздуха. Он держал за бёдра так крепко, что на утро обязательно останутся синяки. Донхён наблюдал за этим, не отпуская моих рук. Его глаза бегали по моему лицу, по моим губам, полуоткрытым в беззвучном стоне. — Смотри, как он тебя трахает, – шёпот Донхёна был полон восторга и зависти. — Смотри, как твоё тело его принимает. Оно же создано для этого. — Заткнись, – рыкнул Минхёк, увеличивая темп. Его пот капал на мою спину. — Она просто вещь. Моя вещь. — Наша, – поправил Донхён с ухмылкой и вдруг наклонился, его губы грубо прижались к моим, заставляя подавиться своим же стоном. Поцелуй был властным, требовательным, полным вкуса моего собственного страха и мужской похоти. Так они и вели себя – два одержимых мужчины, два хозяина, делящие одну игрушку. Минхёк позади меня, мощный и безжалостный, двигающийся с животной прямотой. Донхён, извращённый и ласковый, целующий, кусающий мои губы и шею, прижимающий мои руки, не давая даже малейшей возможности двинуться. — Какая же ты красивая, когда тебя унижают, – шептал Донхён, пока Минхёк вгонял себя в меня с новой силой. — Такая развратная. Такая грязная. Наша грязная девочка. — Перестань сюсюкать, – прошипел Минхёк, одна из его рук отпустила моё бедро и впилась в волосы на затылке, резко запрокидывая мою голову назад, обнажая горло для Донхёна. — Делай что-нибудь полезное. Донхён рассмеялся – тихим, бархатным, почти безумным смехом – и тут же его губы и зубы обрушились на мою шею, оставляя отметины, новые следы собственности. Рука бывшего наставника отпустила моё запястье и скользнула вниз, между моих ног. Его пальцы нашли клитор, и он начал водить по нему жёсткими, точными кругами. Именно это стало последней каплей. Боль от движений Минхёка, боль от укусов Донхёна и это жёсткое, безжалостное трение... Моё тело, преданное и сломленное, взорвалось. Волна оргазма накатила внезапно, мучительно, против моей воли. Это была не вспышка удовольствия, а судорожная, унизительная разрядка, вырывающая из горла сдавленный, надрывный крик. Внутри всё сжалось вокруг Минхёка. Тело вздрагивало в судорожных спазмах, предавая меня самым последним, самым постыдным образом. Но Минхёк не закончил. Его движение лишь на мгновение замедлилось, почувствовав мою судорогу, и по мужскому телу пробежала дрожь наслаждения и… одержимости. — Ах ты, маленькая шлюха… – его голос прозвучал хрипло, полный чего-то тёмного и восхищённого. — Кончаешь от этого? Серьёзно? Он не давал опомниться, прийти в себя. С низким рыком, полным новой, свежей жажды, Минхёк вынудил себя из меня. Я рухнула на пол, слабая и дрожащая, чувствуя, как по внутренней стороне ног стекает его влага, смешанная с моей. — Что, уже всё? – прозвучал насмешливый голос Донхёна. Он всё ещё держал руки на моём теле, карие глаза горели. — Это только разминка, – отрезал Минхёк. Его дыхание было тяжёлым. Он грубо перевернул меня на спину. Хищные глаза метались по моему лицу, по обнажённому телу, выискивая новую цель. Новый способ владения. Его взгляд упал ниже, на то место, которое было последним бастионом, последней гранью, которую я надеялась сохранить. Взгляд Минхёка стал остекленевшим, почти безумным. Ужас, острый и ледяной, пронзил меня. Я поняла его намерение по тому, как его зрачки заблестели. — Нет… – выдохнула я, пытаясь отползти, сжаться. — Минхёк, пожалуйста… нет… — Тссс, – он пригвоздил меня к полу одним лишь весом своего взгляда. — Ты сказала «нет» уже слишком много раз за сегодня. Твоё мнение больше никого не интересует. Он посмотрел на Донхёна. Тот уже понимающе ухмылялся, его глаза сверкали азартом предвкушения чего-то нового, ещё более запретного. — Держи её крепче, – приказал Минхёк. Донхён с готовностью прижал мои запястья к полу, обрушивая свой вес на меня сверху, не давая возможности пошевелиться. Его лицо было совсем близко. — Не бойся, милая, – прошептал он, но в этом шёпоте не было утешения, только сладострастное любопытство. — Мы будем нежны. В первый раз ведь всегда страшно. Это была ложь. Я видела всё в его глазах. Он жаждал именно боли, именно страха, именно этого абсолютного контроля надо мной. Минхёк опустился на колени между моих ног. Я зажмурилась, чувствуя, как по телу бегут мурашки паники. Его пальцы, грубые и влажные, коснулись самой интимной части меня, затем скользнули ниже, к тому месту, которое никогда… Я вздрогнула и забилась, но Донхён держал меня с железной хваткой. — Спокойно, – пробормотал Минхёк, больше себе, чем мне. Его пальцы, смоченные в смеси наших соков, начали готовить меня – не для удовольствия, а для проникновения. Движения были быстрыми, практичными, безжалостными. Это было больно, унизительно и пугающе интимно. — Готово, – его голос прозвучал напряжённо. Он посмотрел на Донхёна. — Ложись рядом. Донхён с хищной ухмылкой отпустил мои руки и растянулся на полу рядом со мной, повернувшись на бок лицом ко мне. Он притянул моё лицо к себе и захватил губы в очередной властный поцелуй, чтобы заглушить мои крики. Рука мужчины снова опустилась между моих ног, к клитору, начиная водить по нему кругами, чтобы отвлечь и… предательски возбудить снова. Я была парализована. Загнанна в угол. Поцелуй Донхёна, его пальцы спереди… и жуткое, неумолимое ожидание сзади. Минхёк приподнял мои бёдра. Я почувствовала давление. Острое, жгучее, незнакомое. — Расслабься, сука, – прошипел Минхёк сквозь зубы, и его голос дрожал от сдерживаемого напряжения. Но я не могла. Боль была ослепляющей, разрывающей. Я закричала в рот Донхёну, и он с жадностью проглотил мой крик, его пальцы на моём клиторе задвигались быстрее. Минхёк двинулся вперёд с тихим, сдавленным стоном. Это было медленное, неумолимое, сокрушительное вторжение. Каждый сантиметр был пыткой. Каждый мускул внутри меня яростно сопротивлялся, что только усиливало боль. Слёзы текли из моих глаз ручьём. — Чёрт… она… как тиски… – выдохнул Минхёк, уже полностью погрузившись в меня. Он замер, тяжело дыша, пот мужчины капал на мою спину. Донхён оторвался от моего рта, карие глаза были дикими от возбуждения. Он смотрел через моё плечо на Минхёка. — Ну? – его голос сорвался на хриплый шёпот. — Двигайся же. Дай мне посмотреть, как она беспомощна. Минхёк застонал и начал двигаться. Это было медленно, сначала почти осторожно, но с каждым движением амплитуда росла. Боль постепенно притуплялась, уступая место странному, давящему, невероятно плотному ощущению полноты. Я была заполнена им до предела. Каждый его толчок отдавался эхом во всём моём теле, заставляя меня непроизвольно сжиматься вокруг пальцев Донхёна. Внутри началась тихая война: разум корчился от отвращения, но нервы, доведённые до предела, начинали отвечать на это двойное насилие предательскими всполохами огня. «Нет, нет, нет» – стучало в висках. «Ты не должна... не можешь...». «Не поддавайся. Останься собой». Но я уже не была собой. Став лишь сосудом, полным их воли. Теперь внутри стучал извращённый, глубокий отклик, от которого хотелось стыдливо выть. — Да… вот так… – Донхён наблюдал за этим, как за гипнотизирующим зрелищем. Его пальцы не останавливались, дыхание стало частым. — Она вся твоя… вся… Каждый сантиметр. Чувствуешь, как она сжимается? — Замолчи и займись делом, – рыкнул Минхёк. Внезапно Донхён отпустил мой клитор. Я издала жалобный звук – не то от протеста, не то от облегчения. Мужчина перекинул мою ногу через своё бедро, открывая меня для себя. Его руки легли на бёдра, и он придвинулся, входя спереди одним плавным, уверенным движением. В тот миг, когда Донхён вошёл, мир не просто перевернулся – взорвался. Два тела, два ритма, два хозяина. Я была заполнена до отказа, разрываемая на части, принадлежащая им обоим одновременно. Минхёк сзади, его движения мощные, глубокие, выбивающие душу. Донхён спереди – напор мужчины был более изощрённым, точным, он входил в такт толчкам Минхёка, создавая невыносимый, безумный коктейль ощущений. Они двигались, и я была лишь сосудом, вещью, которую они использовали по своему усмотрению. Боль и странное, давящее удовольствие сплелись в один тугой узел где-то в самой глубине. Я не могла дышать. Не могла мыслить. Только чувствовать. Не осталось ничего, кроме них двоих, заполняющих меня до отказа, до потери сознания. Это было больно, невыносимо тесно и… по какому-то извращённому закону физики… невероятно интенсивно. С губ сорвался стыдливый вой. — Заткнись, – приказал Минхёк, увеличивая темп, его пот капал на мою спину. — Она... она кончает! Чувствуешь?! – голос мужчины сорвался на собственнический рык, когда моё тело внезапно сжалось в очередном мучительном спазме. — Да... я чувствую... – Донхён прошипел мне в ухо. Его пальцы снова нашли мой клитор, доводя до исступления. — Кончай для нас, маленькая шлюшка. Кончай, когда тебя трахают с двух сторон. Покажи, на что ты способна. Их слова, их стоны, их тяжёлое дыхание – всё смешалось в оглушительном гуле. Я больше не боролась. Во мне не осталось сил даже на ненависть. Только животный, всепоглощающий инстинкт. Волна удовольствия поднималась из самого низа живота, горячая, густая, неотвратимая. Она сметала всё на своём пути – стыд, боль, память. Это было падение. Стремительное, ослепительное, постыдное. Сдавленный крик вырвался из моего горла, когда оргазм накрыл меня с такой силой, что всё тело затряслось, бессильно и полностью отдаваясь спазму. Внутри всё сжалось вокруг них с такой интенсивностью, что у Минхёка вырвался дикий, хриплый стон. — Да, чёрт!... – он прорычал, и его движения стали резкими, грубыми, хаотичными. Он вогнал себя в меня в последний, самый глубокий раз, и я почувствовала, как его тело напряглось, а горячее семя заполнял меня пульсирующими толчками. Низкий, сдавленный рёв мужчины слился с моим хриплым всхлипом. Почти одновременно с ним кончил и Донхён. С тихим, торжествующим стоном он прижался к моей шее, пальцы впились в бёдра, и я ощутила новый, иной пульсирующий, обжигающий изнутри поток. Его бархатный, безумный смешок прозвучал прямо в моё ухо. — Ты великолепна... – выдохнул он, и это был голос полный глубочайшего, больного удовлетворения. — Абсолютно великолепна. Они замерли, тяжело дыша, их тела всё ещё прижимали меня к полу. Я лежала между ними, разорванная, пустая, испачканная изнутри. Сознание медленно возвращалось, принося с собой леденящую пустоту. Не осталось ничего. Ни злости, ни слёз. Только тихий, беззвучный вой внутри, в сердцевине того, что когда-то было мной. Они добились своего. Они не просто овладели моим телом – стёрли меня до основания. И самое ужасное, что в последние минуты, в самой глубине этого падения, моя собственная плоть предала меня, слившись с ними в одну тёмную, липкую бездну.