Обманчиво прекрасно

      После нашей перестрелки в Грете произошли странные изменения. То она встанет утром и, не позавтракав, убежит куда-то; то возьмёт чьи-то вещи без спросу — она посмела стащить мои драгоценные комиксы! — а то придёт кто-то из соседей, вроде миссис Кейн, и пожалуется, что Грета у неё цветы из клумбы без спросу сорвала. Конечно, вся история сопровождалась бесконечными «мне не жалко», «но ведь это неправильно», «я правда не жадничаю».       Миссис Кейн была местной сумасшедшей, которую никто, даже её муж — доктор Кейн — и дети, не понимал. Она была глубоко убеждена, что каждый в деревне считал её жадиной, и вечно пыталась доказать обратное своим писклявым голоском. Ещё она любила бесцельно бродить по улицам и завывать, чем напоминала призрака, в которых искренне верила. Однажды мы с Адрианом застали миссис Кейн у реки и — на свою беду — поинтересовались, чем она занимается. Два часа своей жизни я потратил на её рассказ о встречи с неким духом водоёмов. С тех пор мы с друзьями подшучивали, что миссис Кейн вечерами ведёт переписку с этим водным духом, кокетливо прикусывая кончик ручки, пока в голове роем вертятся мысли, чем бы ещё таким поделиться.       После её визита к нам домой пожаловала миссис Стэрди: Грета с другими девочками закидала яйцами трактир. Ну, а затем пришли и мамы этих самых девочек, во главе с мистером Томпсоном, сетовать, что Грета подбивает их ангелочков на пакости. Мистер Томпсон был опасен, если дело касалось его дочерей, и обычно негодовал больше всех, брызгая слюнями в разные стороны. Мама рассказывала, что когда миссис Томпсон родила третью дочь, и мистер Томпсон понял, что сыновей ему не видать, как своих ушей, то ударился в рыдания. Он ходил печальным двое суток, а на третий день проснулся совершенно другим человеком — довольным, посвежевшим — и зарёкся, что его девочки вырастут настоящими леди, которых ни один мужчина не посмеет обидеть. В общем, мистер Томпсон активнее других ругался на Грету, плюясь: «Девочки не должны себя так вести!»       Вот уж, девчонки! Мы бы, мальчики, до последнего молчали, чья затея была.       Мама впала в ярость и посадила сестру под домашний арест на неделю. Адриан не упустил возможности испробовать на себе роль психолога и выяснить, что творится с Гретой, но та упорно повторяла, что ей хотелось повеселиться. Папа тоже воздержался от попрёков, решив, что у Греты просто возраст такой, и мама на него обозлилась — мол, почему она одна должна заниматься воспитанием детей. Бабушка, конечно, взяла сторону своей дочери, заворчав, что с нами стоит быть строже, потому что в её детстве у детей подобных выходок даже в голове не возникало. Я же не знал к какому лагерю присоединиться: не наседать, как Адриан и папа, или же, будучи старшим братом, серьёзно поговорить с сестрой, как мама и бабушка. Пока я метался, каждый день меняя свой тон с дружелюбного на поучительный, Грета поутихла и даже как будто успокоилась.       Наивно было полагать, что всё так быстро закончится. Стоило сестре получить свободу, как она попала в ещё одну передрягу, в которой я принял непосредственное участие.       Случилась эта история в школе. Как и в каждом городке, будь он маленьким или большим, у нас было учебное заведение. Всего мы учились восемь лет и вступали во «взрослый мир» со знаниями ученика начальных классов. Нам преподавали только самое необходимое: чтение, английский язык, математику и естествознание, где изучались понемногу география, биология, химия и физика. Понемногу — значит, я бы не назвал столицу Литвы, но показал бы на карте, где находится Европа; не перечислил бы три закона Ньютона, но на собственной шкуре знал, что такое гравитация. В нашей школе упор шёл на сельскохозяйственные предметы, которые бы помогли нам работать на ферме, починить в доме сломанный стул или построить сарай; девочки в мастерстве владели иглой и спицами, могли оказать первую помощь и знали, как пользоваться плитой. Учителей, как таковых, почти не имелось. В основном, преподавали соседи: старик Эшби нервно рассказывал о том, что такое гайки и как держать топор, супруги Маккей учили читать и писать, а чаще — устраивали занятия музыки; пастух Тэкери воодушевлённо объяснял, как ухаживать за скотом, — и далее по списку.       Единственным настоящим учителем был директор — мистер Дэнсон, наш сосед. Приземистый, с пышными усами, всегда расхаживающий в костюме, с вывернутыми наружу карманами. Он курил исключительно сигары, а когда ответ ученика его радовал, бил себя по выпуклому животу и говорил: «Неплохо-неплохо». Я недолюбливал его потому, что он задавал домашние задания и приходил к нам в пекарню проверять, учимся ли мы; а ещё потому, что на контрольных работах расхаживал по классу, отнимая тем самым возможность списать. Я как-то раз всё же решился подглядеть в тетрадь Фионы Томпсон, как тут же мои уши схватили пухлые пальцы, пропахшие табаком, и дёрнули вверх — да так, что я взвизгнул. Весь класс засмеялся, а мистер Дэнсон сказал: «Ну, стыдно должно быть». Вечно он всех пытался пристыдить! Гордился, что единственным по-настоящему образованным являлся, и постоянно тыкал в это пальцем. А мне плевать было на образование. Своё имя без ошибок написать могу — вот и всё, большего не надо!       В тот памятный день у нас как раз последний урок был с мистером Дэнсоном. Преподавал он математику. Меня вызвали к доске решать уравнение. По успеваемости я был одним из самых худших в классе, хуже меня был разве что Ури Кейн — один из «гадёнышей» Винсента Тарлоу, — и то, что я получал не каждый раз F, в отличие от него, далеко не повод для гордости. Как двоечники, мы сидели у мистера Дэнсона за первой партой, это было мало того что унизительным, так ещё и, если никто не выказывал желания идти к доске — всего в классе было пять человек, — его взгляд обязательно цеплялся за кого-нибудь из нас. Мы не стали с Ури «товарищами по несчастью», но если кому-то из нас не везло, то мы посылали в спины страдальческие взгляды, будто провожали друг друга на фронт.       Я стоял, скребя мелом по доске, вдыхая сырость тряпки, и пытался вспомнить все известные мне формулы, чтобы меньше сойти за дурака. Иногда я поворачивал голову к Адриану — он показывал большой палец вверх, если вычет был сделан правильно, и вниз — если я ошибся. Раскусив нашу тактику, мистер Дэнсон встал прямо перед братом, загородив его собой, и строго произнёс:       — Ну, Армани, а теперь делай сам.       Я стиснул зубы от досады и подумал уже искать подсказки у Фионы, как вдруг за дверью раздался шум. Мистер Дэнсон махнул рукой, что означало «продолжаем», но шум повторился, и тогда директор цыкнул, как всегда, когда его что-то раздражало, после чего вышел в коридор.       — Дасти, глянь, чё там, — шепнул Майкл.       — Ещё чего! — буркнул я. — Потом ещё от Дэнсона нагоняй получать.       — Ути-пути, неужто зассал?       — Отвянь, сам встань и посмотри.       Майкл, недолго думая, — он всегда недолго думал — подбежал к двери. Глаза его выкатились, и он, махнув всем нам рукой, весело присвистнул:       — Ну дела! Вы должны это видеть.       Адриан, Фиона и Ури подпрыгнули с мест так стремительно, будто всю жизнь только и ждали призыва Майкла. Любопытство взяло верх и надо мной. Фиона присела на корточки, а кому не так повезло — Ури и мне, — пришлось подняться на цыпочки и вытянуть шеи. В коридоре стоял Винсент Тарлоу, перепачканный с головы до ног белой краской, и — у меня челюсть вниз отъехала — Грета с ведром в руках. Над ними сурово возвышался мистер Дэнсон, требовательно стучавший мыском туфли по паркету. В наших рядах бурно зашептались, а Адриан, протиснувшись вперёд, побежал к директору и сестре. Я как привязанный полетел за ним.       — Вы чего пришли? — спросил грозно мистер Дэнсон. — Урок не закончился — марш в класс.       — Грета наша сестра, — ответил Адриан таким тоном, словно раскрыл чудовищную тайну, о которой никто даже помыслить не мог.       — И что? Я сказал, — но тут директор обернулся назад и увидел головы наших одноклассников, торчавших в дверном проёме. — На что вы так уставились? Вернулись за парты!       Пока он разбирался со свидетелями, мы с Адрианом перевели внимание на Винсента и Грету. Ох, Винсент был просто в бешенстве: он громко пыхтел, из глаз его сыпались яростные искры, а губы скривились в оскале, обнажая неестественно большие клыки. Грета же стояла надутая, гордо вскинув подбородок, с красными щеками. Её тёмные волосы были заплетены в две тугие косы, а маленькие смуглые ручки побледнели от того, с какой силой она стискивала ведро из-под краски.       — Что произошло? — спросил я у неё.       — А что, не видно, идиот? — встрял Винсент. — Ваша придурошная сестра облила меня краской.       — Ещё раз обзовёшь брата или сестру — я тебя ударю, — пригрозил Адриан. Глупая, к слову, угроза — Адриан Винсенту и в подмётки не годился.       — А так тебе и надо! — закричала Грета. — Ты плут и подлец! И ещё ты бьёшь женщин — он меня по щеке ударил!       — Не надо людей краской обливать, дура! — прорычал Винсент.       Вероятно, он хотел сказать что-то ещё, но на него накинулся Адриан. Он ударил Тарлоу в челюсть и сразу же толкнул в грудь так, что Винсент упал на пол. Я решил в стороне не стоять и тоже полез отстаивать честь сестры. Выбежавший из кабинета Ури запрыгнул на Адриана сверху в попытке защитить от новых ударов короля «гадёнышей».       Мистер Дэнсон приказал нам немедленно остановиться, но мы его не послушали. Грета заколотила ведром по полу и завизжала, но её мы тоже оставили без внимания. Винсент не на шутку разошёлся и стал отвешивать пощёчины каждому, кто находился в его досягаемости — под удар попал даже Ури. Адриан уже пустил в ход ноги и махал ими как в припадке, задев и меня тоже, отчего я пал поражённым бойцом. Спустя позорное количество времени мы запутались, кто против кого, и просто пинали друг друга, пытаясь подняться. Чтобы разнять нас, потребовалось несколько мальчишек и кричащий мистер Дэнсон, который умудрялся не только отдавать распоряжения, но и раздражённо цыкать.       Когда нас наконец-то поставили на ноги, директор — вспотевший, точно пробежал марафон, — сквозь зубы процедил: «Немедленно родителей в школу!»       По-моему, нет ничего страшнее в детстве, чем сидеть в коридоре, пока твоим родителям рассказывают, какой ты хулиган. Уроки давно закончились, школа пустовала, только мы впятером сидели под облезлой дверью мистера Дэнсона, ожидая своего наказания. Ури с Винсентом время от времени бросали в нашу сторону злобные взгляды, а мы им в ответ корчили рожи — вот и всё веселье. Грета упорно повторяла, что не считает себя виноватой, и что она давно хотела проучить Винсента, потому что он подлец.       — Он вас камнями закидал! Мне что, в стороне стоять и молчать? — спросила она недовольно. Вот уже как полдня сестра напоминала мне маму, и, честно говоря, меня это сходство пугало. Не хватало ещё, чтобы Грета переняла её строгий тон и бормотание, тогда я точно перед ней на цыпочках ходить начну.       Через пятнадцать минут мистер Дэнсом с родителями и старостой Тарлоу вышел к нам и объявил, что все наказаны на неделю: будем выполнять общественные работы. Хуже и придумать нельзя.       Вечером мы получили выговор от мамы, который и так был не из приятных, так ещё и бабушка огонь в масло подлила, напомнив о недавней рогатной перестрелке. Конечно, бабуля не забыла известить, что из-за этой ситуации у неё разболелась голова и, кажется, поднялось давление.       Всю следующую неделю мы трудились на благо Фоксвилля: таскали тележки с продуктами, сажали семена для полей, помогали мистеру Маккею приделать новую вывеску для магазина, подметали улицы, убирались в трактире Стэрди — в общем, всё, что соседи могли сделать сами, но решили воспользоваться нашим наказанием. Как заядлый лентяй, я откровенно халтурил и особенно наивные люди, такие, как миссис Кейн, отпускали меня раньше положенного времени, и я радостно бежал качаться на качелях. Однако с миссис Стэрди мои уловки не прокатили, и она отчитала меня по полной программе, ещё и припугнула, что матери с отцом всё доложит.       Миссис Стэрди была по природе своей матерью. Вот бывают такие женщины, которые рождены, чтобы стать мамами. У четы Стэрди был сын Адам — я его помню смутно: он умер от пневмонии, когда мне стукнуло пять лет. Супруги Стэрди, убитые горем, так и не решились снова стать родителями, хотя миссис Стэрди явно хотелось, только она никому в этом не признавалась, даже самой себе. Оттого она и бдила за чужими мальчишками с материнской опекой, точно каждый из них был её ненаглядным Адамом. Я, правда, ей сочувствовал, но порой — как, например, во время наказания — её забота мне изрядно мешала. Мистера Стэрди мы прозвали «орлиный глаз», а его любимый стул у входа в трактир, на котором он постоянно сидел, — «веткой». Орлиный глаз сидел на своей ветке целыми днями и следил за порядком на площади как настоящий хищник — тоже не побездельничаешь. Короче говоря, при чете Стэрди я усердствовал даже больше, чем Адриан.       Для брата наказание не было наказанием. Он только радовался, что может кому-то помочь. Меня бесил его оптимизм, вдобавок ко всему, он снова говорил как пятидесятилетний, но теперь его изречения больше походили на лозунги: «Трудиться для Фоксвилля — благородный труд», «Помогать соседям — хорошее дело» — и самое раздражающее: «Не ленись — в гробу отдохнёшь». В гробу я видел эту отработку и Адрина с его высокими идеалами!       Грета же нащупала во всём происходящем возможность поделиться своим подвигом, которым она очень гордилась. К кому бы мы ни приходили, с кем бы ни общались, она везде искала уши, желающие её выслушать, а главное — похвалить. Я не разделял такого бурного восхищения сестры своим поступком, потому что как ни крути — это из-за неё мы наказаны, и из-за Адриана в том числе. В общем, я не понимал, почему мне, как минимальному виновнику драки, достались самые большие мучения из-за общественных работ.       Гуляка Бетелл ликовал. Его ежедневный обход обогатился чужими страданиями. Он сновался за нами по пятам, делая заметки в блокнот, и выпрашивал подробности трудовых будней. Меня его назойливость достала первым. Я как представил, что вся страна узнает о моей отработке, так сразу же вырвал из рук Гуляки блокнот и посоветовал:       — Сам поработай и напиши об этом — вот адресатам сюрприз устроишь.       — Дастин, ты очень злой ребёнок, — с прискорбием сообщил мне Бетелл. — Твой пылкий нрав тебя ни к чему хорошему не приведёт.       — Мой нрав безопаснее, чем твой язык без костей.       Вечером я узнал, что гуляка Бетелл сообщил во всех письмах, будто это я драку в школе устроил, вдобавок сломав Винсенту нос. На следующий день я ворвался на почту, открыв дверь с ноги, и потребовал объяснений. Гуляка запричитал по поводу моих манер, и мы разорались на всю деревню, галдя каждый о своём. На созданный нами шум пришли Старшие. С нескрываемой скукой выслушав мои обвинения в клевете, они велели идти мне на отработку и «не выделываться», а Бетеллу попросили нас, Младших, не докучать. Гуляка отсалютовал мне вслед, я показал ему средний палец и тут же схлопотал болезненный подзатыльник от Итана.       С Винсентом и Ури мы практически не пересекались за всю неделю. Дик Тарлоу специально нас разделял, чтобы мы, не дай Бог, опять не сцепились. Однако всё же в последний день из-за нехватки работы нам пришлось вместе пойти к реке собирать камни — ведь камни из легкодоступных мест растащила свора гадёнышей! — для четы Стэрди, которая хотела выложить красивую дорожку к трактиру. Тоже мне, придумали!       Мы стояли на мелководье в резиновых сапогах, отойдя подальше от Винсента и Ури, чтобы те не мозолили нам глаза. Я пожалел, что не взял перчатки — вода была ледяной. Адриан засвистел знакомый мотив, и Винсент рявкнул:       — Ещё звук, Армани, и пойдёшь узнавать, какие в реке рыбы водятся!       — А я и так знаю: белый лох, фланелевый молокосос, горная присоска, рио гранде сосунок, — Адриан хохотнул: — Последняя ничё так, верно? Чё скисший такой, Тарлоу? В честь тебя аж четыре вида рыб назвали — вот это я понимаю! Ты, получается, звезда у нас, Винни?       Если Винсент планировал совершить неожиданное нападение, то с перекошенным от гнева лицом у него бы это вряд ли получилось. Я вовремя вытянул руку:       — Прекратите, не хватало ещё одну неделю отрабатывать.       — Дастин в жизни столько не ходил, — решил поразить нас своей единственной извилиной Ури. — Смотрите, как у него ноги дрожат от перенапряжения.       — Руку тебе пожму, если напишешь «перенапряжение» без ошибок, — съязвил я.       — Не хочется пожимать руку грязного итальяшки.       Грета, всё это время остававшаяся в стороне и продолжавшая собирать камни, резко выпрямилась и требовательно спросила, уперев руки в бока:       — Как ты нас назвал?       — Не бери в голову, Грета, — ответил Адриан. — Они называют нас так всякий раз, как их головы окончательно пустеют.       — Но это оскорбительно!       — Оскорбительно быть пустоголовым, — поддержал я брата.       — Вы нарываетесь! — процедил Винсент.       — Это вы нарываетесь! — пригрозила Грета. Я не понимаю, они что, с Адрианом сговорились кидаться глупыми угрозами и мне не сказали? Сестра, ко всему прочему, даже в драке участвовать не будет, а тумаки получать нам!       За считанные секунды мы очутились под колпаком — каждый стал наблюдателем и наблюдаемым одновременно. Пять пар глаз бегали по чужим головам, щурились, округлялись, будто высматривали пистолет у соседа за пазухой. Я столкнулся взглядом с Ури, прикрывшись ресницами, убежал к Адриану — тот переглядывался с Винсентом; я поймал под прицел Грету, чувствуя, как за мной всё ещё следит Ури, сестра это заметила и с вызовом впилась в Кейна. Мы обменялись партнёрами, и я очутился лицом к лицу с Тарлоу — у того в глазах бушевало адское пламя. Где-то над головами летали стрекозы, подул сильной ветер, заставив листву зашелестеть, а капюшоны наших курток подняться.       — Всё, хватит, — Адриан разнёс колпак вдребезги. — У нас работа есть.       — Эй, ты тут не петушись, — хмыкнул Винсент.       Мы встали на исходные позиции — согнулись пополам над водой — и какое-то время молча занимались делом. Тишину нарушали разве что далёкие голоса сверху холма, да стук камней друг об друга, когда мы закидывали их в вёдра. В воде плясали надвигающиеся тучи, и скользило моё полное надежды лицо, что дождь начнётся с минуты на минуту — тогда мы сможем уйти домой, а то я продрог до костей.       За спиной задохнулся Винсент и выкашлял что-то похожее на «чёрт возьми». Я повернул к нему голову, увидел, как Тарлоу, сжавшись в комок, рассматривает свою ладонь. Затем он опустил руки в воду, промыл что-то, что крепко в них сжимал, и снова вытащил. Взгляд его был диким. Я кое-как смог разглядеть меж его пальцев камень. Ури подбежал к Винсенту и разинул рот. Они походили на немых актеров, очевидно, разыгрывающие клоунаду, дабы проверить, где у меня кончается терпение. С раздражением, я спросил:       — Что у вас там?       Винсент мне не ответил и вместе с Кейном пулей рванул к берегу.       — Эй, время наказания ещё не закончилось! — крикнула Грета им в спины, но мальчики даже не обернулись.       Адриан побежал за ними. Не знаю, двигало его вперёд чувство справедливости или разыгрался интерес, но меня точно первое, когда я ринулся вдогонку. Грета что-то взвыла и поспешила за мной.       Мы преследовали Винсента и Ури до самой мастерской старика Эшби — меня сильно удивило, что они так рванули именно к нему. На нас оборачивались Старшие, кто-то из соседей кричал вслед, почему мы не на отработке, а мы только отмахивались, не спуская глаз с Тарлоу и Кейна. Когда мы ворвались в мастерскую, готовые высказать всё, что думаем, то застали неожиданную картину: старик Эшби низко склонился с лупой над столом, а Винсент и Ури, переминаясь с ноги на ногу, стояли по разные стороны от него и поочерёдно спрашивали:       — Оно? Оно?       Эшби выпрямился, посмотрел сначала на Винсента, затем на Ури, и медленно произнёс:       — Оно.       28 мая 1982 года Винсент Тарлоу нашёл в реке кусок золота. Никто поначалу не поверил: миссис Флэтчер зорким глазом назвала камень камнем, мистер Томпсон заявил, что камень, ко всему прочему, воняет, а миссис Кейн увидела в камне мёртвого жука и свалилась в обморок. Но, когда Дик Тарлоу продал этот вонючий камень, похожий на жука, в Денвере и вернулся в деревню с мешком денег, жители столпились вокруг него на площади и долго молчали, во все глаза рассматривая приобретённое богатство. Даже у папы не нашлось слов для этого поистине величественного момента.       А уже через неделю в деревню приехали первые чужеземцы, и в Фосквилле началась «золотая лихорадка».