Обманчиво прекрасно

      Мы свернули с пятнадцатой автомагистрали на семидесятую в 08:46 утра. К этому моменту нас уже знатно клонило в сон, и мы подумывали сменить машину. Оставшуюся часть пути придётся доехать автостопом. К моменту, как мы свернули на семидесятую магистраль, Маринетт, наверняка, поняла, что мы удрали, — очнувшись, по обычаю, за столом в компании пустого бокала и бутылки, она позвала бы сначала Гаспара, затем — меня, а после — подскочила бы и заметалась по всему дому, с ужасом осознавая случившееся. К этому моменту она, возможно, ещё не додумалась позвонить в полицию или сообщить о побеге моему отцу. Но я уверен, что в скором времени она сделает это, поэтому нам необходимо избавиться от машины. Ещё к 08:46 утра у нас на хвосте, может быть, сидела компания озлобленных наркоманов — к этому моменту Доротея наверняка протрезвела и обнаружила, что из её притона пропала не только дочь, но и деньги — много денег — и пустила за нами вдогонку своих дружков. Не знаю, сколько часов нарик способен вести преследование, но, если у него в запасе есть «топливо», то, наверное, долго. К моменту, как мы свернули с пятнадцатой на семидесятую автомагистраль, мы были по уши в дерьме. Неудачник, одиночка и предатель. Но я уверен, что каждому из нас было в сто раз хуже до этого момента.       Когда я только переехал в Лас-Вегас, то довольно долго тешил себя разного рода надеждами. Что отец простит. Что скоро я вернусь домой. Что Маринетт перестанет меня доставать, а Гаспар завяжет с азартными играми. Что в один ничем не примечательный день мне посигналит незнакомая машина и из окна выглянет Мейсон. Что он потратит время и силы, но найдёт меня. Найдёт, чтобы забрать к себе. И пока я грезил этими мечтами, жить было как-то проще.       Гаспар и Маринетт ссорились в пух и прах всякий раз, как напивались. Вот она, их похвальная стабильность: за первой рюмкой они страстные любовники, рюмке к девятой — заклятые враги, от чьей ярости содрогается весь дом и бьётся невинный сервиз. В какой-то момент Гаспар обязательно срывался, опрокидывал стойку с вешалками и вылетал на улицу, зарекаясь напоследок, что «ноги моей больше в этом сраном доме не покажется!». Маринетт, сыпля проклятьями, выбегала за ним следом и каждый раз возвращалась обратно минут через двадцать с покрасневшими от слёз глазами, садилась за стол и продолжала пить в одиночестве, пока не отрубалась. И так из раза в раз, — без изменений.       Услышав их ругань впервые, я серьёзно испугался: не убьют ли они друг друга? Через две недели я уже об этом мечтал. Благополучно забыв о роли «гостя», я спускался вниз, перекрикивая их истошные вопли своим «мать вашу, заткнитесь!», и также благополучно попадал под «горячую руку» Маринетт. Будь она трезвой или пьяной, я ей всё равно не нравился: мой профиль был слишком схож с профилем отца, форму бровей и остроту скул я перенял от деда, мои суждения и приоритеты слишком пропитались воспитанием Фальконе — я сверху донизу был концентрацией того, что Маринетт ненавидела. Малейшая самовольность с моей стороны, хоть что-то, что указывало на дань уважения правилам клана, и у тёти срывало крышу. Голос её завышался до пронзительного писка, на лбу проступала вена, глаза сужались в две узкие, грозные щели. Кто-нибудь другой уже бы давно заскулил о пощаде, но я от перекошенной гневом физиономии только больше входил во вкус — моё хладнокровие против её импульсивности: она ненавидела эту разницу.       Я не мог отступить — мне не позволяла гордость. Всё, что делала или говорила Маринетт, казалось мне нелепым, абсурдным, потешным — я просто не мог проиграть этому комку фарса. Она кидала в меня посуду, она давилась слезами и кричала мне выметаться из дому, она хватала меня за руку и не давала сдвинуться с места. Одинокая, сумасшедшая женщина. Я отталкивал её и запирался в своей комнате, усиленно игнорируя пробирающие до костей рыдания снизу. Она сама во всём виновата — вот, что я думал. Ещё немного и это закончится — я терпеливо ждал «чего-то» и засыпал только потому, что продолжал надеяться.       Единственным развлечением для Маринетт и Гаспара — кроме бурных алкогольных вечеринок — были поездки в центральный Вегас. Длинные, застеленные красными коврами залы, светящиеся экраны автоматов, бриллианты и жемчуга на лебединых шеях, толстые сигары между высушенных губ, прилизанные лаком волосы, прыгающие шестигранные кости, острый взгляд из-под веера карт — все казино одинаково грешны и развратны.       Моей отрадой были бокалы шампанского и статного виды мужчины, уверенный профиль которых вырастал из клубов серого дыма. Во избежание неприятностей я не уединялся с человеком, если чувствовал, что он не остановится, когда я попрошу, или проболтается, смешав с грязью репутацию Фальконе, а потому приходилось довольствоваться стеснительными, запуганными жёнами лузерами. Их неуверенность, застенчивость, вопросы вроде «ты никому об этом не расскажешь?», «нас здесь точно никто не увидит?», «ты впервые таким занимаешься с мужчиной?» сводили и так слабое возбуждение к минимуму. Последний вопрос — любопытная интрига, потому что порой он открывал потайные, забитые глубоко внутрь желания: кого-то иметь, быть у кого-то единственным, доводить кого-то до исступления. Бывало, лузерам сносило башку, когда я врал им, что они у меня первые: миг — и сопливое ничтожество становилось уже не таким сопливым; а бывало наоборот — они сильнее потели, волновались, и выходило всё просто из рук вон плохо. Мне хватало трёх минут, чтобы понять, какого ранга лузер передо мной стоит, и, если уровень был слишком высок, я отодвигал его в сторону, безразлично говорил: «ничего не выйдет, adios» — и уверенно шёл напиваться. Все они были не тем. Никто из них не мог заменить мне Мейсона.       Зачастую к концу вечера я был в стельку пьян и из-за неудовлетворённости чертовски зол, поэтому, если выяснялось, что Гаспар ввязался в очередную заваруху, то я сатанел на глазах. Начать надо бы с того, что, когда Ортис напивался, то у него знатно развязывался язык: бранности, колкости, недовольство окружающими, да и жизнью в целом — сплошным потоком прорывались наружу. Понятное дело, что по лицу он получал регулярно. Из его лица можно было бы новую Аллею славы сделать — столько рук оставило след на его хитрой роже. Но я, как внимательный слушатель, благодаря его длинному языку, достаточно быстро узнал, что Гаспар Ортис далеко не тот, кому следует доверять.       Гаспар родился и вырос в Мексике, перебрался в Соединённые Штаты относительно недавно — он не уточнил, когда и почему, сколько бы я не пытался из него это вытянуть. А вот про улицы Тихуаны, алчных бизнесменов и отчаянных до коварства игроков, Ортис мог болтать без остановки. Слушая его, я ярко представлял те самые тёмные переулки: залитые неоновым светом барных вывесок, угрожающие широкоплечие силуэты, держащие под прицелом жертву, смятые купюры, которые, по словам Гаспара, решают всё — «купят божье милосердие». Одна история подлее другой и в каждой — Ортис на волоске от смерти. Не нужно быть шибко умным — всего лишь один раз сгонять с Гаспаром в Лас-Вегас — чтобы понять, почему смерть ему в затылок дышит: он и есть тот самый отчаянный до коварства игрок.       Переступая порог казино, Ортис буквально менялся на глазах. Обычно он ходил вразвалочку, заложив передние пальцы в петли брюк, с бугристой рубашкой на худощавом теле и двухдневной щетиной на впалых щеках, но в широком зале, залитом светом драгоценных камней, он тут же выпрямлялся, приводил себя в порядок и делал шаг менее прыгучим — растягивал походку, будто примеривался к каждому метру пути. Взгляд насыщался азартом, желанием испытать фортуну, повысить ставки до максимума. Я был уверен, что из Мексики Гаспар бежал как раз из-за своего пристрастия к играм — вернее, из-за долгов, которые у него множились в геометрической прогрессии. Как-то глубокой апрельской ночью ко мне в комнату зашла Маринетт. Она была очень пьяна и, по обычаю, сморкалась в свой маленький белый платочек. Её неразборчивое хныканье раздражало слух, и только я приподнялся, чтобы попросить её выйти из комнаты, как она взвыла:       — Ему я тоже не нужна! Я знаю, знаю, что не нужна! Когда мы только съехались, у него при себе была всего одна дорожная сумка — в этой одной-единственной сумке умещались все его вещи, представляешь? — Маринетт, которая на обычную прогулку чуть ли не чемодан собирала, конечно, это было очень трудно представить. — Мы живём вместе столько лет, а он эту сумку так и не распаковал — она лежит в шкафу, будто Гаспар всегда готов к быстрому побегу. Ах!       Маринетт ударилась в слёзы, а во мне лишь укрепились догадки, что Гаспар скрывается — дом тёти ему явно служил временным убежищем. Он такой же, как и покойный муж Маринетт, Ричард Прайс, — такое же пустое место. Все они одинаковые, а Маринетт и не видит. Дура.       Мы с Гаспаром — как два противоположных полюса: разные абсолютно во всём. У меня твёрдая мораль и строгие принципы, я горжусь своим именем, и моя единственная цель — вернуть его обратно. Гаспар не такой. Я даже не уверен, что Гаспар Люсьен Ортис — его настоящее имя. Он своим именем не дорожит, потому что не знает, что такое семья, честь и ответственность — он вообще мало что знает. Собственные слова для него — пустой звук: нужно — скажет так, не нужно — скажет эдак. Слова настоящего мужчины должны быть, как скала, а у него всё не так. Возможно, я ошибаюсь, и есть в жизни этого человека нечто достойное, что-то кроме денег и карт. Мне всё равно. Я точно знаю, что он неудачник.       Мои поездки в казино закончились, как можно было догадаться, из-за ссоры с Гаспаром. В один из вечеров, когда мне особенно не повезло с партнёром: я довёл его до пика за пару движений, и он разрыдался у меня на плече, сдавленно жалуясь на свою жену, с которой не занимался сексом уже лет шесть. Ясное дело, от вида чужих слёз я тут же остыл — терпеть не могу, когда кто-то плачет. Оттолкнув это слезливое недоразумение, я ретировался к бару и, щедро напившись, сказал Маринетт, что хочу домой. И именно в этот самый вечер азарт Гаспара перешёл дозволенные границы — он проиграл все имеющиеся при себе деньги тёти, что нам просто не на что было вызвать такси.       У меня глаза заволокло темнотой от гнева. Я накинулся на Гаспара, и мы, сцепившись, упали на начищенный до блеска пол казино. Я смог ударить его по лицу — он выдрал мне клок волос. Я сжал пальцы на его шее — он сумел меня с себя сбросить. Я вконец разозлился и плюнул в него — он быстро влился в родную стихию и укусил меня за руку. Маринетт, визжа, побежала за охраной. Нас выставили на улицу — взлохмаченных, с порванными рубашками, в кровоподтёках — и занесли в чёрный список, не забыв добавить суровое «навсегда». Мне было плевать, что я поставил в неудобное положение Маринетт, куда больше меня волновала всеобщая осведомлённость, что мы — Фальконе. Опозорил имя семьи. Снова. В приступе истерии Маринетт отвесила нам обоим по пощёчине. Пока она искала знакомых, чтобы те помогли нам добраться до дома, мы с Гаспаром раскурили его последнюю сигарету.       Так и закончились мои поездки в центральный Вегас. Сначала мне было всё равно — меньше сопливых мужиков в жизни; потом — я заскучал. Одна и та же пустынная улица, обречённый на уныние дом — не развеешься. До поры до времени мне казалось, что это правильно, что так и надо — сейчас я пострадаю, а потом «что-то» произойдёт. Прошла неделя, за ней — другая. Так ничего и не произошло.

***

      Утро. 05:11. Такое же убитое, жаркое, пропитанное безнадёжностью утро, что и все предыдущие.       Порожние улицы, белые, словно выжженные дома, за ними — проступают первые краски зари. Я видел эту картину много раз, поэтому брёл, уткнувшись взглядом в свои кроссовки, пока липкое чувство недавнего кошмара постепенно отпускало меня. Рука с бутылкой бурбона сама собой дрогнула и поднеслась к губам.       Перед глазами качается из стороны в сторону узкий лестничный пролёт, наверху — мужской силуэт: он медленно спускается ко мне, стуча каблуками по ступенькам. Мейсон возвышается приговором — грозным, безжалостным — и вдруг: «Ты не ушибся?». Привычно ласково. Я говорю, что несильно. Его лицо мрачнеет, губы кривятся в недовольном оскале. Он вытаскивает из-за пазухи кувалду и замахивается ею… На этом моменте я проснулся — проснулся от кошмара, чтобы попасть в ещё один. С первого этажа, будто в продолжение сна, рвались крики Гаспара и Маринетт — бац! — разбилась тарелка, — бам! — хлопнула входная дверь. Два кошмара на короткий миг стали единым целым, а после их опять разбросало на противоположные полюса, и остался только я. Всего лишь я на тонкой границе сна и реальности.       Мне нужно было уйти, чтобы перестать чувствовать себя уязвимым. Я накинул на плечи бомбер и, прихватив с кухни бутылку бурбона, вышел на улицу. Две фигурки уносились от меня вдаль — Гаспар и повизгивающая ему вслед Маринетт. Показав им средний палец, я развернулся и побрёл в другую сторону.       — Чёртов Мейсон Бейли, — выплюнул я с желчью и пригубил бутылку. Каждый глоток — это решение. Я выбрал терпеливо «чего-то» ждать.       Ноги дотащили меня до качелей, безотрадно стоявших в зелёном свете окон супермаркета. Я уселся на них и по пустыне разлетелся жалобный скрип — тишина содрогнулась в плаче, будто кто-то отчаянно звал на помощь. В такие минуты я представлял себя Робинзоном Крузо, застрявшим на необитаемом острове, а лязг качелей — костром, через который я пытался достучаться до большого мира. Ещё один глупый способ себя утешить.       Каждую неделю мама и Аврора строчили мне письма на десять — а то и больше — страниц, но ограничивались лишь бытовыми новостями с редким уходом в личные переживания — ни то, ни другое не имело никакого отношения к делам Семьи, из-за чего я редко дочитывал их письма до конца. Я скучал по матери, скучал по сестре, но их добрые весточки вводили меня в глубокую печаль, нагоняя страшную мысль, что тот дом, который они мне с такой нежностью описывали, больше никогда меня не приютит. Ничего мне не оставалось, кроме как ссориться сутками напролёт с Маринетт, провоцировать драки с Гаспаром и ночами напиваться, чтобы не видеть сны.       — Чёртов Мейсон Бейли… — прошептал я, сжав горлышко бутылки со всей силы. — Где же ты? Где тебя носит?       Я ненавидел его. Ненавидел за то, что он до сих пор меня не нашёл. Ненавидел, потому что он обещал, что меня не оставит. Лучше уж он будет последним негодяем, ведь если не так, то я мог позволить себе скучать по нему. Слишком сильно скучать по нему. До тошноты.       Было уже совсем светло — под ногами плавился асфальт, на лбу проступила мелкими бусинками испарина, слабый ветерок разгонял по дороге пыль. Еле волоча ноги, я шёл к супермаркету, чтобы купить сигарет и, может, выпить кофе — так иногда случалось, что я мог провести утро в компании хозяина супермаркета — старика Беллоуза — и его дочери, имя которой мне никак не удавалось запомнить. Я с силой распахнул дверь магазинчика — меня тут же окатил металлический перезвон колокольчиков.       — Эрик, чёрт возьми, ты мне ещё дверь выломай, — тут же запричитал старик Беллоуз из-за прилавка — свернувшись в три погибели, он отдирал засохшую жвачку от пола.       — О, Эрик, привет! — откуда-то из глубин магазина раздался голос дочери Беллоуза, а через мгновение появилась и она сама: пышный хвост-метёлка, румяные, как после смачной оплеухи, щёки, выпуклые рыбьи глаза. В отличие от своего отца-верзилы она не удалась ростом и доставала мне едва ли до плеча — что, возможно, было нормально для её возраста, вот только я не помнил, сколько ей лет: в зависимости от времени суток, она выглядела по-разному. Например, сейчас я бы больше двенадцати ей и не дал.       — Привет, э-э-э, — мой взгляд наткнулся на бейджик, — Эмили.       Эмили, подумав, что я рассматриваю вовсе не бейджик, а её грудь, густо покраснела и, пряча глаза, пропищала:       — Тебе кофе сделать?       — М-м-м, давай. И пачку «Лаки Страйк» пробей.       Она закивала болванчиком и юркнула в коридоры стеллажей. Я плюхнулся за прилавок, служивший также столом для посетителей, и, только усевшись, заметил, что ранним утром ни одного меня занесло к Беллоузам — Гаспар уже мешал свой кофе, косясь взглядом в мою сторону.       — Надо что-то? — кисло спросил я.       — С чего бы это?       — Ты на меня смотришь.       — Куда-то же надо глаза упереть, пока газету жду, — он облизал ложку и на манер баскетбольного броска кинул её в урну за прилавком. — Ты грязный как свинья.       — Пофиг.       Ортис пожал плечами и «упёр глаза» в мыльное окно. К нам подлетела Эмили со свежей газетой и пачкой сигарет. Распределив всё по назначению, она немного помаячила рядом, делая вид, что проверяет успехи отца в борьбе со жвачкой, а на самом деле демонстрируя, что сменила верх у своей формы — на место большой, мешковатой футболки пришла обтягивающая маечка, подчёркивающая все изгибы тела.       — Что ты здесь делаешь? — спросил я у Гаспара, закуривая. — Маринетт уже давно в отрубе валяется, мог бы ещё часа как два назад вернуться.       — Да пошла она, — и он развернул газету, поставив точку в разговоре, который толком и не успел начаться.       Эмили, сообразив, что я не смотрю в её сторону, расстроенно поджала губы и убежала доделывать мой кофе, шустро топая босоножками по деревянному полу. Может, она и не поджимала губы, а только нахмурилась или легонечко, но очень выразительно вздохнула — я не знаю, я же не смотрел. Старик Беллоуз вылез из-под прилавка и с торжественным видом показал мне волосатую жвачку. Меня чуть не вывернуло. Боже, этот старик просто обожал всякие гадости — ему приносило какое-то извращённое удовольствие копаться в мусоре и находить самые отвратительные вещи.       — Вы только гляньте-ка! — присвистнул Гаспар и бросил газету на прилавок между мной и Беллоузом. Я перевёл внимание на заголовок, в который мне настойчиво тыкали пальцем:

«Большие деньги в руках маленького фермера.

Фоксвилль — богат!»

      — Золотая лихорадка… — не веря, прошептал я.       — Пф, — закатил глаза Беллоуз, — только глупцы сунутся в это пекло.       — О чём ты? — спросила вернувшаяся к прилавку Эмили, в руках которой дымился мой кофе в бумажном стаканчике.       — В Колорадо началась золотая лихорадка, солнышко. В какой-то крошечной деревне в горах — Фоксвилль — даже и не слышал никогда о такой.       — Ничего себе! То есть, там действительно есть золото? Ого! А много?       — Думаю, более чем, — смакуя, протянул Гаспар, рассматривая фотографию мальчишки с заметными как у вампира клыками.       — Ох, как здорово! — заверещала Эмили. — Эрик, скажи же, что здорово!       — Мне по барабану, — покривил я душой, чтобы отбить у неё желание продолжать со мной диалог.       — И правильно, — поддакнул старик Беллоуз. — История — хороший учитель, и она говорит, что «золотая лихорадка» из раза в раз жестокий урок для человека.       Гаспар чуть заметно улыбнулся. Я опустил глаза на свою тлеющую сигарету. В углу работал старенький, кряхтящий вентилятор, который покачивался от одной облупленной стены к другой. Никому из нас больше не нашлось, что сказать.       А потом — всё как-то резко ожило. Вот мы вернулись с Гаспаром «домой», уложили спать Маринетт и заснули сами. Вечером я проснулся в пустом доме — тётя с Ортисом, очевидно, умотали в центральный Вегас — и, приготовив еду, засел перед телевизором у себя в комнате. Время пролетело незаметно. Не так, как обычно: тягучим, мучительным кругом на циферблате — и вот, в час ночи я услышал топот каблуков Маринетт, которые медленно приближались к моей двери. Я выключил телевизор и сделал вид, будто собираюсь ложиться спать — потянулся, растрепал волосы, откинул одеяло. Маринетт ввалилась в мою комнату еле держась на ногах и осмотрелась по сторонам, словно ждала засады. Она сипло спросила, чем я занимался.       — Телек смотрел.       — Что смотрел?       — Порнуху.       — Эрик!       — Каков вопрос — таков ответ, — пожал я плечами. — Что тебе надо?       — Поговорить, — скривила губы Маринетт.       — Сейчас? — я скептически прошёлся по её виду: туманный взгляд, дрожащие колени, размазанная по уголкам губ помада. Нет, мне абсолютно точно не хотелось говорить с ней в таком состоянии.       — Раз я пришла, — выговорила Маринетт.       — Твой дом, конечно, большой, но всё же не замок. Можешь и завтра до меня дойти.       — Умничаешь, значит. Я хотела с тобой по-хорошему, но ты не можешь не грубить!       — Мне перед тобой, может, ещё и извиниться? Ты же так стараешься: напилась, вспомнила, что надо бы мне пару ласковых сказать, даже сумела подняться ко мне в комнату — вот же, блин, приятно! Это, значит, «по-хорошему»? А «по-плохому» тогда как, Маринетт? С пушкой ко мне завалишься?       — И на что я надеялась! — она взмахнула руками и вдруг резко ткнула в меня своим длинным красным ногтем, чуть не поцарапав мне щёку. — Ты, мелкий сукин сын, стащил у меня бутылку бурбона. Думал, я не замечу?       — Нет, я подумал, тебе вчера было достаточно.       — Благодарностей ждёшь? Спасибо, мать твою, что обокрал меня!       Этот дурацкий бурбон — просто причина, чтобы достать меня. Прийти, наорать, доказать, что права она, а не я, что сам-то я — всего лишь обнаглевший ребёнок, который мнит себя взрослым, при этом ничего не зная о жизни. Маринетт же, конечно, знала жизнь гораздо лучше — как говорится, знала прямо в лицо! — она напоминала об этом при любом удобном случае, потому что то было единственное, чем она могла похвастаться. Я был для неё своего рода боксёрской грушей: нужно выпустить пар — класс, один из семейки гадов как раз под боком! Мы проходили это уже сотню раз. И я устал настолько, что сил воспротивиться ей не нашлось.       — Я куплю тебе бутылку взамен на ту, которую выпил, а теперь, пожалуйста, уйди. Я спать хочу.       — Дело не в бутылке, Эрик, а в том, что ты берёшь алкоголь без спросу! Ты несовершеннолетний — тебе нельзя пить.       — Твою мать… — прошептал я, приложив к переносице большой и указательный пальцы, как обычно делал отец, услышав плохую новость. Только не это. Только не попытки Маринетт меня перевоспитать. — Я уже столько раз напивался у тебя под носом, а ты только сейчас решила со мной об этом поговорить? Хватит. Уходи.       Ещё секунду тётя смотрела на меня воинственно и вдруг — смягчилась. Плечи её опустились, лицо разгладилось незнакомым сочувствием — весь её вид сделался таким, словно она глядела на потерянного щенка. Попятившись спиной к моей кровати, она села на самый её уголок и, теребя пальцами подол платья, жалостливо сказала:       — Конечно, я замечала, сколько ты выпиваешь. Это неправильно, Эрик. Сначала я не хотела тебя трогать, видела ведь, как тебе тяжело от расставания с семьёй, но всему должен быть предел. Если запивать горе, то быстро превратишься в алкоголика.       — Скажи, у вас с Гаспаром горе одно на двоих? Или вы уже познакомились алкоголиками?       — Эрик…       — Нет, хватит молоть ерунду, Маринетт! Как вообще не запить рядом с тобой? С твоим характером, твоими пьяными выходками, слезами и истериками! Да я бы уже повесился, если бы не знал, что всё это скоро закончится!       — Закончится? — в её глазах плавали блики луны, отчего казалось, будто Маринетт вот-вот расплачется, но тут её губы медленно расползлись в улыбке — дикой, даже безумной, — и меня с ног до головы окатил её ледяной смех: — Когда же? Ах да! Ты ведь думаешь, что здесь ненадолго. Папочка скоро заберёт тебя обратно и сделает сраным доном, — она подскочила с кровати и приблизилась ко мне, оставив между нашими лицами всего пару сантиметров: — Никто не собирается тебя забирать отсюда, глупенький. Ты подвёл дона, поставил под удар его репутацию — тебя просто пожалели, как любимого сыночка, но в действительности ты никому там не сдался. Следующим доном будет Диего. Это уже решено.       Внутри у меня всё оборвалось. К горлу подступил ком, в груди заспотыкалось сердце.       — Диего не может, он же… Тебе-то откуда знать?       — Я это уже видела — с твоим дядей Винченцо. Забавно, не правда ли, что именно ты повторяешь его судьбу? Полагаю, ему на радость, — она отступила назад, скрестила руки на груди, будто защищаясь от моей реакции. Но я никак не отреагировал. Тогда Маринетт добавила куда спокойнее: — Твой отец рассказал мне, что произошло. Не бейся за то, без чего на самом деле можешь обойтись, а то так и проживёшь всю жизнь, кем-то притворяясь.       — Ты ничего не знаешь, и не делай вид, будто понимаешь меня.       Это явно задело её — она тяжело сглотнула, сказала, сдерживая обиду:       — Эрик, я бы хотела помочь тебе, но, видимо, ты сам должен справиться с бардаком внутри себя. И, когда разгребёшь его, то поймёшь, что сумел заполучить. Что нельзя уничтожать алкоголем.       — Как ты?       — Как я.       — Всё сказала? А теперь уходи.       Маринетт заметно растерялась — забегала глазами по моему лицу, втянула шею в плечи, неуклюже развернулась к двери. Она приближалась к порогу медленно, надеясь, что я одёрну её, но я только стоял и смотрел; мне всего-то и хотелось — побыть одному. Воздух между нами уплотнился, накалился до удушья, и вот — Маринетт остановилась, обхватив пальцами ручку двери:       — Возлюби свою судьбу, Эрик, — тихо-тихо, как страшное заклинание, произнесла она и поспешно вышла.       Время застыло на длинный, безмолвный миг, в котором моё сбившееся дыхание звучало подобно счётчику на бомбе: вдох-выдох-вдох-выдох. Диего будет доном — дядя Винченцо победил. Я медленно опустился на кровать, уткнулся лбом в одеяло, пахнувшее стиральным порошком, и долго лежал вот так — свернувшись, ощущая каждой клеточкой тела леденящую пустоту внутри. Леденящую оттого, что я только изображал, будто злюсь или расстраиваюсь, когда в действительности ничего не чувствовал. Всё, что я мог испытать, во мне закончилось — я взращивал эмоции бессонными ночами, а после — глушил их алкоголем или выплёскивал в ссорах с Маринетт, в драках с Гаспаром. Потому что, кажется, я уже довольно давно знал, что в почтовый ящик не придёт письмо от отца. День, когда мне посигналит незнакомая машина, никогда не наступит. Моё ближайшее будущее — точно такое же, как моё недавнее прошлое: бесцельное, зыбкое, в раскалённых лучах, в яде сигаретного дыма, в нетрезвом уме. Однообразное, бестолковое. Я просто пытался стерпеть своё одиночество, последствия собственной ошибки. Моей бессмысленной игры в любовь.       Мне бы хотелось расплакаться. Постыдно — да; но, по крайней мере, это не жестоко. Не так жестоко, как лежать с полным равнодушием к себе. Был бы под рукой пистолет, я бы застрелился — конец, достойный предателя. Жаль, что прежде, чем найти пистолет, я придумал план куда безумнее. Правило номер десять: «Когда не можешь победить по правилам, измени правила или не бойся их нарушить».       Подскочив с кровати, я стал запихивать в чемодан одежду, книжки, предметы личной гигиены, деньги — всё, что попадалось на глаза, ведь я не знал наверняка, что мне понадобится, а что — нет. Разобравшись с этим за двадцать минут и убедившись по гробовой тишине в доме, что Маринетт заснула, я спустился на первый этаж. Она сидела за столом, вернее спала под одинокой лампочкой, свисающей с потолка и отгоняющей стылую мглу. Тощая, бледная, будто вся поломанная. Выкрашенные в огненный цвет волосы спадали ей на лицо, по правой щеке размазалась помада — такая же неряшливая, отталкивающая, как и всегда, только чуточку печальнее. Я остановился поодаль от неё всего на мгновение, коротко кивнул — «береги себя, дура» — и решительно пошёл дальше. Мне предстояла длинная дорога до штата Колорадо.       На улице подмигивали фонари, неслись наперегонки пакеты мусора по дороге. Я застыл у входной двери на пару секунд, чтобы успокоить зашедшееся в возбуждении сердце, когда сбоку со скрупулёзной осторожностью открылось окно — практически бесшумно. Не успел я опомниться, как наружу уже вылетела сумка, будто её выплюнул широко распахнутый рот. Старая, потёртая дорожная сумка. Мои плотно сжатые от напряжения губы треснули ехидной улыбкой. Я облокотился на стену рядом с оконной рамой и, так сказать, с «первых рядов» пронаблюдал, как следом за сумкой показались костлявые ноги в чёрных штанах, туловище с руками в чёрной кожанке и наконец — голова в чёрной шапке, натянутой до бровей. Гаспар выполз целиком на улицу, устойчиво приземлился на каменную плитку и, заметив меня, вздрогнул.       — Утро доброе, Гаспар! — с деланным дружелюбием махнул я рукой. — Ты же, конечно, идёшь прогуляться, а мимо Маринетт не проскользнул, потому что она и укусить может, так?       — А ты, надо полагать, в магазин собрался? — не растерялся Гаспар. — Даже чемодан с собой прихватил, чтобы всё вместилось, да?       — Предусмотрительность — мой конёк.       Завыл ветер — спутал мне волосы, забрался Гаспару под куртку и надул её, как воздушный шар. Мы взглянули друг на друга — как по команде сошли и улыбка, и озорство в глазах, и черты лица ожесточились — присутствие ещё недавней шутливости безвозвратно сдуло.       — Так я и знал, что ты её бросишь, — сказал я.       — Кто бы говорил, — Гаспар передёрнул плечами — «хорош спускать на меня всех собак» — поддел ботинком выбившийся из ограды камушек и пустил его в сторону дороги. — Как добираться будешь? На колёсиках своего чемоданчика?       — На автобусе.       — Деньги?       — Немного имеется.       — Немного — это значит, что у тебя нихрена нет.       — А у тебя-то что? — вернул я. — Ты же сам на нуле.       — Это вопрос решаемый.       — Не смей брать деньги Маринетт — ты ей и так на две жизни вперёд задолжал.       — Ты действительно думаешь, что я здесь стою в три часа ночи и думаю о том, как обокрасть Маринетт? Что за вздор — я бы не стал тянуть с этим так долго: я подумал об этом гораздо раньше! Но проблема в том, что мы крупно повздорили с Мари сегодня в Вегасе, и все деньги, которые у неё были дома, она закрыла в сейфе — код я не знаю.       — Какая жалость, — с сарказмом отозвался я. — Видимо, Маринетт наконец-то повзрослела.       — Ты больше умничай, Фальконе, а добраться до Фоксвилля нам всё равно как-то надо.       — Что, прости? «Нам»? Ну уж нет, я — сам по себе, ты — сам по себе.       Гаспар нервно встряхнул головой, словно я его сильно задерживал и всё никак не отставал:       — Послушай, Волчонок, ты жил когда-нибудь на улице? Опыт имеется?       — Да, я в курсе, что у тебя опыта в достатке, и будь добр — не называй меня Волчонком.       — Сам подумай, мой опыт и твои мозги — лучшая комбинация для «золотой лихорадки». Мы с тобой, чёрт возьми, в бриллиантовых гробах упокоимся.       Из всех возможных аргументов в пользу сотрудничества Гаспар привёл именно тот, где мы умрём — красноречия ему не занимать. Он мне не нравился. Он меня раздражал. Я не доверял ему. Ортис слишком долго скитался по улицам Тихуаны, и это уже даже не привычка, а образ жизни — изворачиваться, прогибаться, хитрить и обманывать — делать всё, чтобы не разложиться в какой-нибудь канаве. Хорошо это или плохо, но по Гаспару было видно сразу, что он человек бывалый и давно себя потерял — наверное, где-нибудь в одном из сражений за спальное место, еду или пару монет. Такой человек полезен, но на него никогда нельзя будет положиться. На любой вопрос он ответит — «я», выгодой для него всегда будет — «ты».       Есть только «да» и «нет», всё остальное — шелуха правды. Скажу «нет», то будет так: доберусь до Колорадо на автобусе, потрачу большую часть денег на дорогу; с документами тоже придётся разбираться самому — паспорт лучше сменить, чтобы не запятнать имя Семьи, и чтобы никто из ФБР на меня не вышел. Буду полностью один, сам себе предоставлен — я не умею так.       Схватив Гаспара за отвороты куртки и притянув к себе, я процедил:       — Только посмей обмануть меня, Гаспар! Я тебе не какая-нибудь шестёрка или тупая сука, которая ботинки станет вылизывать за возможность уехать, понял? Дай только повод — пристрелю как собаку.       — Ты мне тоже не нравишься, но, по-моему, партнёрские отношения с другой ноты начинают. Может, всё-таки поболтаем о том, как сделаем ноги из этой дыры?

­­­­­­­­­­­­­­­

      Я припарковал машину Маринетт рядом с качелями и, вынув ключи из зажигания, стал ждать Гаспара. Громоздилось чёрным куполом звёздное небо, в общипанных ветках кустов прятались цикады и заполняли гнетущую тишину своим стрекотанием, поскрипывали на ветру качели. Никого. Между губ, шипя, тлела сигарета. Я думал о Маринетт — о том, как её рок станет спасением для меня. Я уже всё решил, и отступать смысла нет. Мне нужно заработать на «золотой лихорадке» столько денег, чтобы выкупить казино Фальконе у нынешнего владельца, а вместе с тем вернуть клану чистую прибыль. Если всё получится, то отец простит меня, и не просто простит, а сделает своим преемником — я снова буду «Волчонком», окружённым любовью. Уют этой мысли одурманивал, унимал страх перед неизвестностью, глушил сомнения в авантюре.       Наконец-то в потёмках улицы показался Гаспар — высокая, бегущая ко мне, тень, которая, однако, приближалась не одна — за Ортисом поспевала девочка лет тринадцати, которая, вцепившись в рукав его кожаной куртки, прижимала к груди небольшой рюкзак и глядела себе под ноги, словно полностью доверяла Гаспару и тому, куда он её ведёт. Я выбросил в окно свою недокуренную сигарету, и только двое притормозили рядом, спросил, вложив в голос как можно больше недовольства:       — Кто это?       — Одетт. Просто Одетт. Она едет с нами, — в спешке объяснил Гаспар, хлопнул меня по плечу и в два прыжка оказался у багажника. — Ты реально берёшь чемодан с собой? Ты чё, девка какая-то изнеженная? Тебе половина вещей из этого не пригодится — лишний груз.       — Да пошёл ты, мой чемодан ненамного больше твоей сумки.       — Вот же, принцесса! — Ортис закатил глаза и с опаской оглянулся: — Ладно, нужно уезжать, пока никто не спохватился.       — Что? — оставшись без ответа, я покосился на Одетт: — Что он несёт? Кто спохватится?       Но только я заглянул ей в лицо, как сразу же понял и кто она такая, и кто за нами может вести погоню.       — Ты издеваешься… — мой тон был под стать ощущениям: я готов был пристрелить Гаспара на месте.       Одетт — дочь Доротеи. Доротеи, которая содержала притон с эмигрантами. Мне довелось видеть Одетт лишь однажды, когда я в пылу ссоры выбежал из дома Маринетт и рванул не к качелям, где тётя могла меня найти, а в противоположную сторону. Было закатное время — тёплые оранжевые лучи застилали широкую дорогу, притон — тёмное пятно, рядом с которым бродили худые фигуры. Собственно, это меня и остановило: прежде я не видел хоть кого-то из жильцов. Тогда среди всех этих безжизненных, омертвевших лиц я сразу заметил её — белая ночнушка до ободранных, покрытых ожогами колен; спутанные чёрные волосы развеваются на ветру, как печальные паруса; тоненькие пальчики щёлкают с известной только Одетт периодичностью — щёлк, щёлк, щёлк. У неё было грязное лицо, в чём-то запачканное, и, заметив меня, она сразу же скрыла его за локонами волос, как за шторами. Единственная живая душа в доме с призраками.       — На сколько ты обокрал её мать? — спросил я у Ортиса.       Он отмахнулся от меня:       — Приличненько вышло! Ты хочешь попасть в Фоксвилль или нет? — после моего кивка, он захлопал в ладоши, поторапливая: — Я за руль, давай-давай, пошевеливайся. Одетт, meter en la parte de atrás.       — Она что, не говорит по-английски? — удивился я, меняясь с Гаспаром местами и боковым зрением наблюдая, как девочка послушно села назад и замерла.       — От слова «совсем», — Ортис вдавил педаль газа, и мы помчались в сторону центрального Вегаса.       Одетт. Просто Одетт. Она выглядела неопрятно, как забитый в угол мышонок; я со своего места чувствовал исходящее от неё зловоние, а от её взгляда становилось не по себе — глаза чёрные, печальные и блёклые, как у старухи. Гаспар мне в общих чертах объяснил, что её мать — Доротея — наркоманка, и Одетт её ненавидит — при упоминании имени матери лицо девочки заметно помрачнело. Под шорох колёс хриплый голос Гаспара звучал таинственно; он говорил, что у Одетт нет друзей, что она почти ничего красивого в своей жизни не видела, зато была свидетелем передозировок и самоубийств; у неё характер затворника — она привыкла закрываться в каком-нибудь маленьком пространстве, вроде ванной комнаты, где её не смогут достать; у неё натура одиночки — потому она будет нам верным другом.       — Так вот зачем она тебе, — горько усмехнулся я, когда Одетт заснула, и мы остановились у обочины, чтобы сходить в туалет и покурить. — Ты ублюдок — она ведь ребёнок.       — «Ребёнок» не то же самое, что «бесполезный».       — Ты её собрался использовать! Зачем? Как она вообще может пригодиться?       — Не горячись, Всезнайка, я, вообще-то, спас её от матери. Знал бы ты, как она мне благодарна.       Мимо нас пролетела фура — по дороге, которая уносилась вдаль — прямиком к моему искуплению. Я просто выдохнул и ушёл обратно в машину, оставив Гаспара докуривать в темноте. Меня проблемы Одетт не касались. Быть может, она и правда была благодарна.       В 08:46 мы свернули с пятнадцатой автомагистрали на семидесятую. Скоро нам придётся оставить машину и ловить попутку до Денвера — там мы сменим паспорта и сядем на какой-нибудь автобус до Фоксвилля. Но это будет чуть позже. Сейчас — мы жмурились от солнца, зевали, не прикрыв рта, и в пол уха слушали песни по радио. Гаспар курил, высунув руку из окна. Одетт отрывала зубами кутикулы на руках. Я складывал в уме трёхзначные числа, чтобы не заснуть. Неудачник, одиночка и предатель. Только так и никак иначе.