Обманчиво прекрасно

      Поначалу мы до конца не понимали, что такое «золотая лихорадка». Знали только, что стали свидетелями истории: невиданная прежде стихия, созданная из сотни тысяч людей. Старатели приезжали целыми компаниями, разбивали лагеря и раскапывали наши земли. Всего за три месяца число жителей возросло до сорока пяти тысяч человек. Эти люди, бросив свои дома и семьи, стекались в Фоксвилль со всего континента, и каждого из них преследовала одна единственная цель — обогатиться.       К нашей деревне приткнулся торговый городок золотоискателей. Был он чуть больше Фоксвилля, завешенный табличками «Здесь продают золото!». Каждый оценщик считал своим долгом написать эти три слова крупнее соседа, пока кто-то не додумался намалевать «ЗДЕСЬ ПРОДАЮТ ЗОЛОТО» на стене дома, и все за ним повторили, выбросив мелкие таблички в помойку. Заведения за нехваткой времени были собраны на скорую руку — картонные стены, шторки из бус вместо дверей, листы железа вместо крыш, — и порой казалось, что подуй сильный ветер, и он без труда снесёт эти игрушечные домики прямо с толпой старателей внутри, весами и драгоценным золотым песком.       Столовые были самым оживлённым местом встречи. Когда солнце опаляло плечи, а живот капризно ворчал, старатели выстраивались в стометровые очереди за порцией обеда. Грязные и потные после раскопок, они шумно переговаривались между собой, обсуждая новые месторождения и делясь горькой судьбой, что завела их на опасную тропинку. Я видел этих людей вблизи — их черты лица давно сложились в выражение глубокой усталости, а жизнь задержалась лишь в глазах. Но стоило кому-то заговорить о золоте, как эти люди молодели в считанные секунды, — здесь каждый свято верил, что удача ему улыбнётся, и что в грязной земле он найдёт своё некогда потерянное счастье.       — Верьте в то, что вы делаете, и никогда не останавливайтесь на полпути! Помните, ваша цель стоит того! — ораторствовали седые старатели перед молодыми.       Улочки в торговом городке были узкими, зачастую грязными. Маленькие дома, тканевые ларьки — места мало, приходилось наступать на пятки соседу и громче других кричать: «Всё самое полезное — у нас!» У кого-то прямо на дороге — на кусках ткани, на притащенных из леса брёвнах — лежал товар: украшения, сервиз, шляпки, сумочки, тапочки, брелки и куча всяких прочих мелочей. Торговый городок был городком непредсказуемым. Прогуливаясь по нему, я никогда не знал, на что наткнусь за поворотом: на гудящий автобус с раскладными стульчиками, на которых тянут сидр старатели, столовую с вереницей обгоревших спин, табличку «здесь продают золото», грязевое болото или ларёк.       За этим городком был и другой, не менее бурный лагерь — лабиринт палаток, шатров и деревянных сараев. Те же размокшие улицы, скрытые досками, те же тканевые крыши, протянутые верёвки с бельём, снующие рабочие и чемоданы на машинах. А по всему берегу — чем дальше, тем больше похожие на букашек, — сидели на корточках старатели: они черпали лотками воду с песком, добавляли в ёмкость ртуть и аккуратно выливали воду обратно в реку, оставляя на дне посудины только сгусток того, что могло принести им богатство.       Натыкаться на Винсента Тарлоу теперь хотелось ещё меньше, хотя, казалось бы, меньше уже просто некуда. Он подхватил «звёздную болезнь» из-за того, что первый отыскал золото, и расхаживал с такой физиономией, точно заново Америку открыл. Ему чудилось, будто все старатели должны перед ним кланяться и благодарить, а в действительности никому до него не было дела, кроме репортёров, заехавших к нам, чтобы написать о золотой лихорадке в газете. Надо было видеть Винсента в тот день: он оделся в новые брюки и рубашку, прилизал волосы и надушился парфюмом, видимо, с расчётом на то, что его и у канадской границы учуят. Завидев его таким, журналисты покачали головами: им не нужен был богатый мальчик, они хотели деревенского простака, которому улыбнулась удача, — такой сюжет куда больше тронет читателей. Винсент состроил негодующую мину, но всё же переоделся — в газету хотелось попасть сильнее, чем спорить.       Майкл потом ещё долго его передразнивал, и если сначала нам было так смешно, что мы хватались за животы, то в сотый раз его пародию смотреть уже было невесело, и он нам надоел.       Дик Тарлоу посчитал, что купить каждому жителю Фоксвилля газету со статьёй о Винсенте — подарок лучше любого золотого песка. Ради приличия в пекарне всё лето провисел крупный заголовок: «Большие деньги в руках маленького фермера. Фоксвилль — богат!». «Маленьким» Винсент отнюдь не был, но это волновало только тех, кто знал его лично.       Со временем в деревне поднялся вопрос: что делать нам — жителям Фоксвилля? Бросаться ли тоже испытывать судьбу или напутствия приезжих — пустой трёп? Дик Тарлоу со свойственной ему мудростью сказал: «Обождите» — и ушёл домой. Нас с Адрианом распирало от любопытства, до вечера следующего дня ждать мы никак не могли, поэтому подкрались к дому Тарлоу и заглянули в окна гостиной, но старосты там не оказалось — кресло пустовало, сборник рассказов Джерома К. Джерома пылился на журнальном столике. Скрипнула сбоку деревянная ставня, наружу вылезла голова Винсента:       — Вы чё тут, гадёныши, забыли? — рявкнул он.       — Где твой отец? — спросил я.       — Не дома.       — Свистишь, — заявил Адриан. «Свистишь» расшифровывалось как «врёшь».       — Да пошёл ты, Дастин!       — Я Адриан.       — И ты пошёл туда же. Говорю, не дома — значит, блять, не дома. Ушёл он к старателям в городок.       Делать было нечего — пришлось поверить и вернуться домой. Странно, подумал я, неужели суперспособность Дика Тарлоу исчерпала себя? Он впервые, чтобы решить вопрос, не прибегнул к «ночному бдению». И тогда я подумал вот ещё что: «золотая лихорадка» — это непросто. Те деньги, которые семейство Тарлоу получило за кусок золота, Дик Тарлоу потратил на Фоксвилль — починил, что было сломано, построил то, чего не хватало, и совсем немного оставил себе. Казалось бы, на этом всё и должно было закончиться, но искушение вновь почувствовать вес золота, видимо, стало преследовать нашего старосту по пятам и увело его на чужие улицы, где он надеялся отыскать ответ.       На следующий день Дик Тарлоу устроил общее собрание в трактире Стэрди и рассказал нам, как наведался в гости к соседям. Мы с друзьями примостились на ступеньках и слушали его вдохновляющую речь:       — Ажиотаж «золотой лихорадки» натолкнул меня на одну простую мысль, — сказал Дик Тарлоу, — а именно, что суть вещей, бытие, ход времени — понять невозможно. Мы никогда не сможем ответить на вопрос, почему ветвь истории развернулась именно на наших землях, в нашем маленьком доме. Мы можем только принять этот факт и жить с тем, что подкинула нам судьба. Хорошо это или плохо — никто не знает. Это просто случилось — значит, так тому и быть. Значит, так и должно было произойти. Но, если вы хотите знать моё мнение, то я вот что скажу: я скажу, что «золотая лихорадка» — это редкий шанс для каждого из нас. Я им воспользуюсь, потому что таинство бытия мне не понять, но свою жизнь я строю сам, и я говорю себе: «Не обжидай — действуй».       Чета Маккей подпрыгнула с места и зааплодировала — вскоре к ним присоединились остальные, и вот весь трактир Стэрди заполнился хлопками, выбивающими сокровенное «действуй».       Мама же, однако, не поддержала общий восторг и была настроена ко всей ситуации крайне скептически. Она считала находку Винсента просто удачей, а нам запрещала принимать в лихорадке участие, пока лично не убедится, что на это стоит тратить время, пренебрегая работой в пекарне. Адриан и папа буквально изнывали от желания поскорее приняться за дело и после каждой разведки матери заваливали её вопросами.       Выглядело это примерно так: мама, переполненная свежими сплетнями от соседей, заходила в гостиную и падала в кресло; мы с Адрианом сломя голову неслись к ней со стаканом воды и влажной тряпкой, аккуратно отдавали всё это добро ей в руки, после чего на сцену выходил папа. Намеренно задерживаясь на пороге комнаты, он непринуждённо спрашивал: «Ну что, новости имеются?» Мама преувеличенно громко вздыхала и начинала неохотно делиться, но уже совсем скоро, войдя в стезю, она привычно быстро трещала, выкладывая всю подноготную чужих стараний. Мы в такие моменты не отличались особым красноречием и больше походили на глухих:       — Флэтчеры вчера ходили на берег, — рассказывала мама.       — Флэтчеры ходили на берег, — хором вторили мы ей.       — Они очень долго обмывали песок, — продолжала мама.       — Очень долго, — как будто соглашались мы.       — И они нашли золотую пыль, горку — с ноготочек, — показывала мама.       — С ноготочек, — блаженно повторяли мы, рассматривая вытянутый палец мамы и её короткий ноготь.       Только мы хотели разразиться воплями и кинуться вслед за Флэтчерами к берегу, как мама заявила, что нужно дождаться кого-нибудь ещё, потому что Флэтчеры всегда отличались везением. Таким образом, за полтора месяца на раскопках побывала уже большая часть деревни, а мы, как идиоты, сидели дома и послушно ждали новостей от матери.       Она дала зелёный свет после того, как в пекарню пожаловала миссис Флэтчер собственной персоной и рассказала, что на найденное золото наконец-то починила ступеньки на крыльце. Стоило миссис Флэтчер выскользнуть за дверь, как мама влетела в гостиную с лицом «у меня тоже есть в доме плохие ступеньки» и объявила: с завтрашнего дня мы поочерёдно будем ходить на берег. На дверце холодильника появился расчерченный листок с нашими именами, и я довольно быстро пожалел, что принимал участие в подбивании мамы на действия.       Я далеко не каждый день промывал песок на берегу — работы в пекарне прибавилось немерено с приездом старателей, поэтому кто-то оставался за прилавком, а кто-то, взяв лотки, шёл к реке. Вылазки с отцом проходили весело и пролетали почти незаметно — папа всех вокруг развлекал своими байками, отчего не особо обращал внимания, сколько сил я, Адриан или Грета прикладываем и как активно работаем. Это позволяло мне откладывать лоток в сторону и, поудобней расположившись, впитывать витамин D, а если очередная история отца выдавалась слишком короткой, и я не успевал в полной мере насладиться бездельем, то подначивал его:       — Пап, пап, а расскажи, как вы с дедушкой по пути на рыбалку розовую черепаху увидели.       — Да, спасибо, сынок, это отличная история! — и он, плюнув на то, что я внаглую валяюсь на берегу, поворачивался обратно к публике, которая слушала его, развесив уши.       С мамой же дела обстояли не так радужно, и вечером я замертво падал в кровать, проклиная каждую ступеньку в доме, которая подпортила мне жизнь. Мама бдила за нашей работой даже тогда, когда была развёрнута к нам спиной, и я совершенно не мог расслабиться в её компании. Все мои уловки на неё не действовали, потому что буквально ничего не могло отвлечь её от цели. Она преимущественно агрессивно промывала песок и время от времени вскидывала голову, дабы сказать что-то вроде: «Не сиди без дела! Дастин, промывай активнее, посмотри, сколько уже сделал Адриан». Это была главная причина, по которой я выл, завидев в расписании, что иду на берег с мамой и братом. С Гретой было гораздо приятнее: она работала ещё медленнее меня, отчего именно я с щадящей в её сторону улыбкой пожинал материнские лавры.       Когда мама не работала, она успевала обходить весь Фоксвилль взад и поперёк и узнавать, кто чем может перед ней похвастаться. Редкие удачи других только больше огорчали маму, ведь нам так и не удалось ничего найти за месяц работы, сколько бы мы не старались. Бабуля Марго, завидев маму поникшей — возвращается домой поздно, ни на кого не смотрит, плечи ссутулены, — всякий раз тяжело вздыхала, говорила нам, срываясь на плач: «Зря Ви так нервничает — это вредно для здоровья». Адриан, заметив, что мама иногда с утра — до открытия пекарни — ходит к берегу, стал ходить вместе с ней: они просыпались спозаранку и пропадали у реки до полудня, а мы спускались к ним по холму, чтобы принести завтрак или воду. Меня тоже золото манило, но я, признаться, был слишком ленив для такой тяжёлой работы. Куда больше мне нравилось гулять в торговом городке — слушать, о чём старатели спорят, что мечтают купить, когда разбогатеют, о ком тоскуют вечерами.       В одной из столовых я познакомился с архитектором Кросби. Мистеру Кросби было пятьдесят два года, он ходил в круглых маленьких очках и клетчатом жилете поверх рубашки. Из штанов его всегда торчали рулоны бумаги, на которых он чертил планы зданий, а на руках звенели серебряные часы. Мистер Кросби отличался от других взрослых и напоминал мне чем-то мистера Дэнсона, потому что был очень умным, но намного умнее директора. Речь его была богата неизвестными мне словами, он видел то, что я никогда не замечал, а его выводы, из чего бы то ни было, поражали меня. Жил мистер Кросби в маленькой палатке, в которой всё обустроил во благо своего комфорта, и часто повторял, что как только добудет нужное количество золота, то наймёт рабочих, чтобы те построили ему дом по его чертежу — этот чертёж он носил в кармане штанов. Когда я рассказал ему о пекарне Армани, он очень удивился, что она не имеет названия, ведь «это плохой маркетинговый ход». Я не знал, что такое «маркетинг», и просто пригласил его к нам в гости. С тех пор мистер Кросби часто к нам захаживал, и мы полюбили его так же сильно, как и его мечту о маленьком доме по собственному чертежу.       Далеко не все старатели были похожи на мистера Кросби — у большинства цель заканчивалась на желании жить припеваючи и не знать нужды. Скука. Вот стоит тучный мужчина с густыми усами, издалека напоминавший мореплавателя, и я уже знаю: золото он ищет, чтобы купить себе корабль и отправиться в кругосветное путешествие. Недалеко от него дама с собачкой — она очень любит животных и мечтает открыть приют. Низкорослая пара, выразительно хлопающая глазами, никогда не летала на воздушном шаре; а хмурый старик хмурится оттого, что не удаётся снять кино, сценарий для которого он писал пол своей жизни. Спустя время я уже искренне верил, что каждый мечтает именно о том, что я ему навязал.       Наступил август, мне исполнилось двенадцать лет. На праздник пришёл мистер Кросби и, знатно напившись, поклялся, что завтра же познакомит всех желающих со своими друзьями из торгового городка, которые съехались в Фоксвилль чёрт знает откуда.       Обещание мистер Кросби выполнил, поэтому теперь, забегая на узкие улочки, я нередко натыкался на миссис Кейн, которая, умело затерявшись в толпе жён искателей, встревоженно рассуждала о состоянии земли после окончания лихорадки и через каждое слово вставляла: «Мне, правда, не жалко, здесь просто живут очень грозные духи». Старику Эшби, несмотря на его скверный нрав и нелюдимую натуру, тоже полюбились соседи, вернее, его очаровала их склонность к алкоголю. Всякий раз, как он запивал, рядом тут же появлялись доктор Кейн и староста Тарлоу, которые призывали его не увлекаться спиртным. Чета Маккей чувствовала родство с золотоискателями — они напоминали им о юности, уносили в далёкие края, где они когда-то останавливались. Оливера они всюду таскали с собой, но он тушевался перед незнакомцами, прятался за спину отца и тоненьким голоском спрашивал у матери: «Скоро уже пойдём?»       Больше всего шуму наделала миссис Флэтчер, которая разругалась в пух и прах с какой-то дамой, назвавшей её товар «высокого качества» — барахлом. Крики накрыли весь торговый городок и добрую часть Фоксвилля. Когда я прибежал на переполох, миссис Флэтчер уже тащила несчастную за волосы, приговаривая «кто тут барахло продаёт?» Её прозвали «грозой» и, завидев на горизонте, бежали на все четыре стороны. Миссис Флэтчер, однако, репутация нисколько не беспокоила: она продолжала навязчиво приходить во время обеденного перерыва и крутиться у очереди, суя под нос свои товары «высокого качества».       А под конец лета устроили вечер танцев на площади. Мистер Стэрди включил радио, и все закружились, заплясали. Увидев, как резво, словно подростки, веселятся родители, я решился пригласить на танец Фиону, но закончилось всё плачевно — в буквальном смысле, потому что я отдавил ей все ноги. Пришлось потом выслушать нотации от мистера Томпсона, какой я неуклюжий болван. В пылу он даже пообещал научить меня танцевать, чтобы в следующий раз, когда я снова наберусь наглости пригласить его дочь, её ноги остались целы. Мне было как-то неловко признаться ему в лицо, что я больше никогда в жизни не приглашу Фиону на танец.       Я сбежал от него к друзьям. Нашёл их на полянке у площади: они увлечённо пинали футбольный мяч — все, кроме Оливера, который уже хотел спать и поэтому вяло вёл игру. Монетка бил вполсилы из-за спящей на его курчавых волосах белки Кляксы, а Майкл успевал не только уплетать свои припасы со стола и пинать мяч, но и без умолку рассказывать:       — Слышал, ещё на прошлой неделе золотой рудник открыли, и часть старателей туда ушла работать. Думал, брехня, типа на берегу не продохнуть, это сколько же ушло — человека три? Ха-ха-ха! А нет, внатуре туда идут работать. Джеймс говорит, там шансов больше, — всё это он проговорил с набитым ртом, что я половину не разобрал.       — Прожуй, блин, сначала, — сказал я, передавая пас Монетке, который каким-то загадочным образом понял каждое слово Майкла:       — А ещё там больше шансов умереть — за две недели семь человек погибло.       — Господи… — проснулся Оливер.       — Да ты-то чё боишься? Не тебя же туда отправляют ишачить, — осёк его Адриан.       — Монетка, нахрена ты настроение портишь? — взъелся Майкл. — Всякий раз как ты рот открываешь, помереть хочется — такая тоска беспросветная.       — Не хочешь — не слушай. Я чё, заставляю кого-то?       — Да ну вас, это всё тлеет и бледнеет по сравнению с тем, через какую мясорубку прошла моя башка, пока Томпсон отчитывал меня за отдавленные ноги Фионы, — сменил я тему.       — Ты Томпсон ноги отдавил? — в унисон переспросили Майкл с Монеткой. И мы заговорили об этом, быстро забыв о золотом руднике.       Каждый день приезжали новые люди, ещё в начале июля среди них появился Гаспар Мондего — очень противоречивый с виду и по слухам человек. Он зачастую выглядел неопрятно, ходил вразвалочку, с развязанными шнурками; его любимым местом отдыха была не столовая, как у большинства золотоискателей, а трактир Стэрди, но пить он позволял себе только по пятницам и только виски со льдом. Однако это было не единственное, отчего Гаспару Мондего приходилось воздерживаться. Я слышал, что многие подозревали его в увлечении азартными играми, а миссис Стэрди рассказывала, что никогда не видела большего голода в глазах человека, чем у мистера Мондего, когда он следил за чужой партией. И всё же мистера Мондего нельзя было обвинить в игромании — он будто дразнил всех своим видом и порой досадливым взглядом, но за всё лето его так и не поймали за самой игрой. Тем не менее, одна гнусная история за ним всё же закрепилась.       Поговаривали, что у Гаспара было двое детей — сын и дочь — только никто их так и не увидел за целое лето. Сколько не расспрашивали самого мистера Мондего, а он всегда увиливал от расспросов. Тогда в деревне полезли слухи, что его дети больны неизлечимой болезнью, потому и не показываются; кто-то шептался, что дочь беременна, а сын — наркоман; другие заверяли, что всё это чушь и клевета: на самом деле, мистер Мондего — тёмный человек и его дети запуганы побоями. Версий набралось столько, что незаметно некие Эрик и Одетт Мондего превратились в деревенский миф.