Обманчиво прекрасно

      В сентябре в школу поступило более трёхсот учеников. Коридоры сузились, пол изрезался чёрными следами от ботинок, кабинеты уменьшились, и я всерьёз думал, что наша маленькая школа развалится. От детской беготни теперь содрогалось всё здание, драка оборачивалась масштабной бойней, очереди занимали всю перемену, парты и стулья испестрились засохшими жвачками, туалеты измалевались глупыми надписями, тайными посланиями и половыми гениталиями. Мы с друзьями тоже подпись оставили: нарисовали карикатуру мистера Дэнсона с сигарой во рту, который сквозь пелену дыма выдавливал: «Курю за светлые умы, не хочешь табака и ты?» После этого по школе разлетелся слух, будто директор продаёт папиросы. Мистера Дэнсона чуть удар не хватил. Он даже предпринял попытку выйти на «шутников», но «шутников» среди новеньких оказалось так много, что директор в скором времени, запутавшись, бросил поиски. Слух был развеян, а дым на заднем дворе школы проник под землю, в бетонные стены, в деревянные лавочки и заселился там на долгие годы. Сколько ни гоняли из беседки курильщиков, они всё равно каждый раз возвращались «затянуться за светлые умы».       Одна шалость сменялась другой. Новенькие, желая эффектно влиться в коллектив, не стеснялись курить в кабинках туалета, сбегать из школы через окна того же именитого помещения, демонстративно обвешиваться шпаргалками, подстрекать на драки или взрывать петарды. Одним из их любимых развлечений было «клеинье цыпочек», причём делали они это с таким размахом, чтобы каждый близ стоящий слышал, как именно они собираются заставить «цыпочек» плакать от удовольствия. Мистер Дэнсон стал дышать исключительно через никотин, а в коридорах появлялся не иначе как со всей своей пополнившейся администрацией, напоминавшей голодную зубастую стаю.       И, признаться, зимой было довольно-таки скучно без всего этого: в классе сидит пять человек — тихо так, что слышно, как в соседнем кабинете чихает Оливер. Осенью мистер Дэнсон в качестве наказания заставлял нас оттирать кабинки туалетов, а зимой меня порой такая тоска брала, что я и без наказания мог просидеть всю перемену, скребя ногтем по выцветшим граффити. В январе Винсент Тарлоу вспомнил, что он всегда был главным хулиганом, а не Одетт, и его гадёныши мгновенно вернулись к толканию нас в коридорах, засовыванию кверху тормашками в сугробы и пусканию пузырей на уроках.       Вот он, школьный день: на переменах торчишь если не в туалете или сугробе, то на подоконнике, сняв ботинки и приложив пятки к батареям, чтобы согреться, залипаешь в блёкло-жёлтые облупленные стены и гадаешь на пару с кем-то, что дадут на обед. Всё внимание взрослых сошлось клином на тебе, и они каким-то образом предугадывают любую твою затею, наказывая прежде, чем ты успел что-либо натворить. Поэтому мы веселились вне стен школы — в основном, в Крокодиле со Старшими, — а в ней благополучно спали с открытыми глазами.       Так что когда в апреле старатели начали возвращаться в Фоксвилль, я радовался всякой мелочи — что заполняются школьные коридоры, пишутся новые надписи на стенах, стая мистера Дэнсона нагоняет ужас одним своим видом, в курилке не протолкнуться. Радовался ровно до тех пор, пока вместе с остальными в школу не вернулась и Одетт Мондего. Я увидел её издалека, хотя поначалу даже не узнал из-за отросших волос — теперь чёрные локоны доставали ей до подбородка. Одетт стояла напротив учителя, сцепив руки за спиной, и изумлённо хлопала ресницами, будто ей все загадки Вселенной нон-стопом выкладывали. Я скривился — с волосами или без: она всё та же подлиза — и поспешно взбежал по ступенькам на последний этаж — к лестнице, ведущей на чердак.       На бетонных ступеньках этой небольшой лестницы уже теснились Майкл с Оливером со старым кассетным магнитофоном Тэкери — они уже который день пытались записать на плёнку песню Дэвида Боуи и сейчас занимались примерно тем, что нервно крутили во все стороны антенну, ловя волну; и Адриан — он восседал на самой верхушке, прямо у двери чердака, и, склонившись над тетрадкой, делал домашку.       — Видел Одетт, — с места в карьер сообщил я, чем мгновенно приковал к себе внимание друзей. Майкл с Оливером переглянулись, а радио, будто издеваясь, наконец поймало волну, включив «Rebel rebel». Друзья досадливо вздохнули. — С учителем — не помню, как этого старого хрена зовут, — языком чесала.       — Вот те на! — присвистнул Майкл и спародировал акцент Одетт: — «Ну уж нэт, вы не заставить меня извиниться пэрвой!»       Этими словами он напомнил нам о том случае, когда Одетт вылила Монетке на голову суп, завязав драку с содействием большинства учеников. Мы целый вечер драили столовую, и хуже этого, пожалуй, было то, что пришёл следить за нами старик Эшби, которого всё подряд не устраивало: то Майкл не так тряпку держит, то Адриан слишком паясничает, то я пропустил пятнышко на вид времён, когда сам старик Эшби в школе учился. За Монеткой, как за потенциальной неприятностью, бдил сам мистер Дэнсон, а за Одетт — чета Стэрди. Именно благодаря их зоркому глазу она тогда честно отработала наказание, а не сбежала как обычно, стоило часам отбить 16:00. У этого времени, очевидно, было какое-то магическое воздействие на Одетт — например, она резко становилась доброй, или, что ещё более вероятно, вместо чёрной дыры в её сознании появлялось место под названием «этикет». Конечно, ни одно, ни другое просто не имело право на существование, поэтому Одетт так стремительно уносилась восвояси.       Поглядеть на массовое наказание пришёл и гуляка Бетелл. У него нюх хорошо был развит на подобные происшествия. Работы у гуляки прибавилось немерено с началом золотой лихорадки — старатели ломились на почту днями напролёт, желая отправить весточку домой или получить присланные родственниками вещи. Первое время Бетелл хвастался и тыкал всем нам пальцем, приговаривая «а вы меня гулякой оклеймили», но позже ему надоело много работать, и он стал закрывать почту в шесть часов вечера, выкроив себе время на традиционный обход. Вот и к нам он забрёл, чтобы письма неизвестным адресатам интереснее получились.       — Люди не захотеть читать про кучку идиотоф, — высказалась Одетт, подслушав устаревшие планы гуляки.       Тут из ниоткуда вылез Монетка, и все разом уставились на него в ожидании «флэтчерского ответа». Дело в том, что Монетка на личной шкуре испытал все страдания Христа, потому что учился с нашим тираном в одном классе. Томми и так обижался по каждому пустячному поводу, но с приходом Одетт он стал буквально покрываться слоями обиды, что заметно отразилось на его характере. Нам приходилось каждый день выслушивать целый список причин, почему Одетт Мондего уродина, психопатка, неумёха и лгунья. Незаметно, самой любимой темой для разговора у него стала не белка Клякса, а неудачи Одетт на уроках по английскому. Томми так много об этом говорил, что я был уверен: у него крыша вот-вот поедет.       — Если хочешь, чтобы тебе достались все лавры, то мы не возражаем, — сказал Монетка, облокачиваясь на швабру, — людям приятно знать, что есть кто-то безграмотнее их, а твой случай так вообще — праздник для континента. Только представь, как какой-то безграмотный тупица улыбнётся, узнав, что на белом свете живёт и пытается учиться Одетт Мондего.       Долго не мешкая, Одетт ударила его по губам и убежала, рыкнув напоследок «в следующий раз думать лучше» — одна из её любимых, коряво произнесённых фраз, которая становилась ещё невыносимей из-за выразительной жестикуляции, будто она вдалбливала нам в головы саму истину. Однажды Майкл бросил безобидную шутку про Эрика — правда, такая тупая шутка, что я её через мгновение забыл, — но Одетт прилепила к его волосам жвачку и как плакат прогремела своё коронное «в следующий раз думать лучше!» Сколько мы ни старались спасти причёску Майкла, а пришлось всё-таки пойти в Крокодил и отрезать Тэкери клок волос — к этому моменту он уже выпил банку пива и приказал состричь ему все волосы, чтобы он не ходил «как прыщ плешивый». В итоге мы до глубокой ночи просидели рядом с пьяным, хныкающим по волосам Майклом, пока Итан наконец-то не сказал ему заткнуться.       — Интересно, Монетка уже столкнулся с Одетт? — тихонечко вздохнув, спросил Оливер, словно задай он вопрос хоть немного громче, Судьба бы расценила его невинное любопытство как просьбу и столкнула бы Одетт с Монеткой нос к носу в сию же минуту.       — Чёрт, надеюсь, он задерживается не потому, что столкнулся, — высказался за всех Майкл.       — Рано или поздно это всё равно произойдёт, — смиренно пожал плечами я.       До поры до времени Одетт всё сходило с рук по одной простой причине — у неё имелась уникальная способность быстро перевоплощаться из бестии в ангела, стоило мистеру Дэнсону или кому-то из взрослых появиться в поле зрения. Черты её лица тут же разглаживались, она натягивала почти приятную улыбку и разговаривала с каждым, как с сердечным другом. Адриан с Майклом обычно показушно изображали рвотный рефлекс, завидев её такой. Но когда участие Одетт в драках стало слишком очевидным, уловки работать перестали. Одетт поразительно много натворила за короткий срок, но смытые в унитаз вещи, пощёчины, задирание юбок и грязные ругательства тлели и бледнели по сравнению с тем, во что превратилось лицо Монетки после встречи с её стальным кулаком в ноябре. Я-то и лица Монетки толком не видел — слишком много крови вытекло, а потом меня ещё и стошнило на фоне звонкого «он сумку украсть хотеть!» Монетка всю зиму ходил к доктору Кейну на осмотр и сопел во время сна, а эта Одетт со своим папашей даже к директору не соизволила прийти!       Миссис Флэтчер неустанно бесновалась по этому поводу, при каждой встрече рьяно пересказывая, как увидела разбитое лицо сына и как чуть не грохнулась в обморок от испугу. Она плакала как в первый раз и как в тот же первый раз зарекалась, что выпорола бы дочь, позволь она себе такое дикарское поведение. Шарлотта на этих обещаниях тоже всякий раз, как первый, закатывала глаза, а слушатели, поджав губы, деликатно молчали — указать миссис Флэтчер на то, что она сама махает кулаками при любом удобном случае, никто не решился. Конечно, не обошлось и без мистера Томпсона, для которого не высказаться о воспитании приравнивалось к отсутствию моральных и нравственных убеждений. На самом деле, к концу декабря по случаю зверского избиения Монетки успели высказаться абсолютно все.       Унылыми зимними днями, выскребая линейкой на парте слова «устал», «рождество» и «задница», я представлял, как Гаспару Мондего сообщают, что его вызывают к директору, и как он одним махом собирает все вещи, берёт в охапку Одетт, обдолбанного Эрика и бежит на шоссе голосовать. В моей голове все они выглядели смешно до карикатурности, и машины, которые их подбирали, тоже получались каждый раз необычными — то они прыгали, то взлетали в воздух под ликующие крики Одетт «ура, мы валить из Фоксвилля!», то водителем оказывался какой-нибудь чудак. Их дорога была бесконечной. Я никогда не гадал, где они остановились, чем занимаются, ходит ли Одетт в другую школу, пытается ли слезть с наркотиков Эрик, работает ли Гаспар. Всякий раз, думая об этой семье, я видел их уезжающими, убегающими из нашей деревни, забывшими зайти к директору или же просто так и не получившими его послания.       Адриан за всё то время, что мы освежали себе память, возрождая неприязнь к Одетт, ни разу не поднял носа от тетради.       — Эй, ботан, — позвал я брата, запульнув ему в голову скомканный лист бумаги, — мы тебе не мешаем?       — Ага, — на отвали бросил Адриан, вгрызаясь зубами в кончик ручки.       — Ты вообще слушал, о чём мы сейчас говорили?       — Не лезь к нему, Дастин, — встрял Майкл. Конечно, Майкл оберегал учащегося Адриана как зеницу ока, ведь если Адриан не сделает домашку, то у кого её списывать?       — Да слышал я, блять, слышал, — нервно ответил брат. — Ты сам всё сказал: чему быть — того не миновать. Монетке с Одетт ещё полтора года вместе учиться — притрутся рано или поздно. А мне эту хрень сейчас сдавать, так что завалитесь.       Оливер стыдливо потупил глаза, будто упрёк был адресован конкретно ему, а Майкл послушно провёл пальцами от одного уголка губ до другого, как бы закрывая рот на замок. Я недовольно фыркнул — правда в том, что Адриану больше других хотелось увидеться с Одетт и в лоб спросить у неё, получил ли Гаспар Мондего сообщение от директора в ноябре или оно так и не было доставлено по назначению. Что у брата получалось, должно быть, даже лучше, чем изображать деда, так это заниматься самоистязанием — его не отпускало чувство вины за то, что он доверил какому-то пареньку из торгового городка своё поручение, а сам свалял дурака. Ко всему прочему, дело касалось Флэтчеров — людей, которые так же хорошо, как Адриан умел винить себя, обижались. Они единогласно решили, что брат не то, что не донёс послание, а даже в торговый городок не соизволил заглянуть. Мы с Томми даже сцепились на почве этого несправедливого обвинения на ферме Тэкери, и я чуть было снова не разбил ему нос.       Кто был тот парень, который так подставил брата? Адриан несколько раз пытался его отыскать, но всё безуспешно. И внезапно — для всех нас, если уж говорить начистоту, — незнакомец стал одной из знаменитых одержимостей Адриана. С братом иногда такое случалось: он с головой увлекался чем-то или кем-то, пока это ему не надоедало (будет не лишним добавить, что примерно к этому же моменту у всех тонких, как я, натур знатно чесались кулаки, стоило увидеть лицо Адриана). Когда Адриан вбил себе в голову, что нет способа вернее очаровать девчонку, чем изучить все созвездия на небе, я неделю уходил спать к Оливеру. Или в другой раз, когда он решил освоить какой-то восточный стиль боя, о котором увидел программу по телевизору, и заставил всю нашу компанию бегать по утрам ради укрепления тела. Правда, в той программе обозначили только начальный этап подготовки, поэтому дальше пробежек и зарядки это издевательство не зашло.       Тем не менее, никакая прежде озабоченность брата не касалась его личных качеств, таких как честность и ответственность. Он помешался на мысли, что обязан отстоять своё достоинство, встретившись с тем парнем в смертельном бою, — или, переводя на человеческий язык: врезать ему как следует на глазах у Монетки, Шарлотты, миссис Флэтчер и желательно ещё пары десятков человек. Вся эта моя тирада сводится к объяснению, почему нашему Рокки теперь нельзя плохо писать какие бы то ни было тесты и оставаться после уроков их переписывать, ведь теперь наш Рокки ходит тренироваться к Старшим на задний двор Брэндона Кейна. Вот же придумал, идиот! Сам сказал, что тот парень значительно старше его, даже старше Итана! Но нет — механизм завёлся, тормоза отсутствуют.       На самом деле, я думаю, что Адриану уже, в сущности, всё равно, передал тот парень сообщение Гаспару или нет, — его просто изводил сам факт своего дурацкого положения.       — Адриан! Дастин! — крик Греты прорвал нависшую тишину, а через пару мгновений появилась и она сама — взмыленная и растрёпанная, явно бежавшая с первого этажа. Она остановилась рядом с нами и, зачем-то продолжая кричать, доложила: — Вот вы где! Я так и знала, что вы ничего не видели! Вы всё пропустили!       — Тише! Что такое? — вскочил с места Адриан.       — Одетт с Шарлоттой в столовой сцепились, они сейчас обе у Дэнсона.       — А Монетка? — спросил Оливер.       — Тоже.       Майкл и Оливер быстро заткнули свой магнитофон подальше в угол, Адриан — учебник с тетрадью; и все вместе мы побежали к кабинету директора. По пути, задыхаясь как курильщик со стажем, Грета сумбурно пересказывала нам события в столовой. Начала она свой рассказ с собственной предыстории, какие именно обстоятельства привели её к порогу буфета, — к слову, история выдалась абсолютно бесполезной, — и наконец-то перешла к сути дела: Шарлотта, узнав, что Одетт вернулась в школу, затеяла старую-плохую шутку с клей-моментом и намазала им один из подносов. Конспирацию провели организованно, поэтому Одетт ничего больше не оставалось, кроме как взять поднос «с сюрпризом». Когда Грета вот так злобно и не к месту шутила, я всерьёз задумывался о способностях сестры в принципе к состраданию. Дальше история развернулась вполне ожидаемо: пальцы Одетт намертво приклеились, и она, поняв, кто виновник, впала в бешенство. «Никогда не догадаетесь, что произошло, когда Одетт набросилась на Лотти» — прикрыв рот ладошкой, точно ответ буквально прорывался из неё наружу, подстрекала Грета. Мы сделали вид, что задумались, и сестра, не выдержав, сжалилась над нами-дураками: Шарлотта выставила руки вперёд, защищаясь, и тоже приклеилась к подносу. Майкл взорвался смехом, и Грета с осуждением отметила:       — Нечего тут смеяться! Они им сейчас спиртом руки поливают, чтобы отодрать от подноса, — в кабинете такая вонь стоит.       — А с Монеткой что? — осведомился я, когда мы забежали на второй этаж, и до Дэнсона оставалось рукой подать.       — Ничего, — Грета остановилась, схватившись за бок. — Он там на тот случай, если тётка Флэтчер серьёзно заведётся.       Из-за дверей кабинета доносились яростные причитания миссис Флэтчер — слов было не разобрать, но свою позицию она отстаивала пугающе дрожащим тоном. Майкл, который очутился ближе всего к ручке, нажал на неё и приоткрыл дверь до щели, к которой мы все прижались одним глазом. Итак, в кабинете Дэнсона стоял сам Дэнсон, пыхтящий сигарой и отбивающий мыском ботинка какой-то безумный ритм. На одном из стульев сидела Шарлотта, чей подбородок был горделиво вздёрнут, а за её спиной, как сторожевые псы, стояли Монетка с миссис Флэтчер — лицо тётки искривилось недовольством, а, говоря, она резво жестикулировала, иногда в пылу прихлопывая, будто параллельно с выяснением отношений пыталась убить всех летающих мух. Я опустил глаза на руки Лотти — те были измазаны в клее. Рядом, сжимаясь в кулаки, были ещё одни руки — смуглые. Одетт я видел гораздо хуже, чем семейство Флэтчер, но мог с уверенностью сказать, что за её спиной тоже кто-то стоял. Неужели…       — Что это вы тут делаете? — скрипучий голос миссис Уилсон прорезал слух. Я, Грета и Оливер в испуге отпрыгнули от двери, а Адриан с Майклом как ни в чём не бывало продолжили подслушивать, за что учительница наградила каждого подзатыльником. Те обернулись, и она пробирающим шёпотом обрушилась: — Что за дерзость? Что вы себе такое позволяете — подсматривать, ещё и после моего замечания? Может, вам очень хочется лично оказаться в кабинете директора? Я это без проблем устрою!       — Мы и сами, миссис Уилсон, в состоянии себя отправить к директору, — ответил Майкл, разводя руками, мол, его такими угрозами не впечатлить.       — Что мы не делали в кабинете старины Дэнсона, так это не ночевали, — бесстрастно отозвался Адриан.       Миссис Уилсон так ужасно сморщилась, будто у неё внутри находился какой-то насос, который со всей силы всосал в себя её и так далеко не красивое лицо. О, эта бедная, богобоязливая миссис Уилсон! В её глазах все деревенские отпрыски выглядели исчадием Ада. Помню, как ещё в сентябре стал свидетелем её жалоб:       — Это ужасно, миссис Харрис! — восклицала она, закрывшись от злобных нас в своём кабинете биологии. — Мало того, что эти дети вытворяют в школе, но им ещё хватает наглости лицемерить перед Господом Богом! Я своими глазами видела, как все они — поголовно все — каждое воскресенье ходят в местную церковь, склоняют головы и молятся, а как только процессия заканчивается, они и ста метров не отходят от святого места и уже бить друг друга в морды начинают. Эти дети — о боже! — они же вообще неконтролируемые.       Одним словом, она нас не любила. Мы её тоже недолюбливали — никому не понравится, если его начнут насильно переделывать, подгоняя под своё понимание, что хорошо, а что — плохо. Адриана с Майклом она раздражала больше, чем других, потому что именно за ними миссис Уилсон бдила, как за счётчиком на бомбе.       — Вы оба, — всё тем же колючим шёпотом проскрежетала миссис Уилсон, взяв Адриана и Майкла под руки, — пойдёте со мной писать объяснительную. А вы, — она стрельнула в меня, Оливера и Грету взглядом, — марш на урок! Застану ещё хоть кого-нибудь за подслушиванием, и прямиком окажетесь по другую сторону двери!       Миссис Уилсон ловко крутанулась на каблуках и потащила Адриана и Майкла в соседний от Дэнсона кабинет. Те, лыбясь во все тридцать два зуба, заголосили:       — Миссис Уилсон, а сколько допускается ошибок в объяснительной? — спросил Адриан.       — Если ошибок будет слишком много, то придётся ли нам писать ещё одну объяснительную, объясняющую, почему в объяснительной мы наделали столько ошибок? — подыграл Майкл.       — Закрыли рты, оба! — взревела миссис Уилсон.       На английском языке была такая скука смертная, что где-то в середине урока я, отпросившись в туалет, ушёл слоняться по школе. Думал подняться на второй этаж и подождать Адриана с Майклом у дверей карги Уилсон, но сидение в одиночестве показалось мне перспективой отнюдь не соблазнительной, поэтому на полпути к лестнице я свернул в сторону уборной — вдруг встречу там кого-нибудь из знакомых, можем хоть вместе убить время до перемены.       Зайдя в туалет, я с радостью понял, что не прогадал — на глаза навернулись слёзы от количества дыма в сортире. Обогнув кабинки, я увидел, что на подоконнике сидит парень лет восемнадцати и, подтянув одну ногу к груди, курит, глядя, как за окном вьются круговоротом листья. Услышав мои шаги, он обернулся. Парень оказался очень недурён собой, я бы даже сказал чертовски красив! Внешность у него была какая-то аристократичная, очень выразительная: каждая черта подчёркивала другую черту, как, например, чернота волос выделяла янтарность глаз, а те, в свою очередь, — густоту бровей. Линия челюсти рисовала идеальный, ровный квадрат, смягчённый на подбородке, а высокие скулы заостряли весь его довольно смазливый вид. Для школьника он был слишком взрослым, раньше видеть его мне не доводилось (я бы запомнил!), отчего вывод напрашивался сам собой — это новый лаборант. Старый уволился после рождественских праздников, не вытерпев нашего «несносного поведения», и бедняга Дэнсон до сих пор не мог найти ему замену.       — Ну ты и надымил! — сказал я, подходя к подоконнику. — Уже нервы сдают?       — М-м-м, — невразумительно промычал лаборант, что я толком и не разобрал его реакцию. Он медленно водил по мне своими жёлтыми глазами, однако, когда я, смутившись, спросил «чего ты?» — отвернулся обратно к окну.       — В королевскую гвардию метишь? — шутканул я, но парень предпочёл сделать вид, будто ничего не услышал. Так как идти на урок мне по-прежнему не хотелось, я предпринял ещё одну попытку завязать разговор: — Не ссыкуешь, что кто-нибудь увидит тебя с сигаретой здесь?       — Ты увидел — похоже, что мне страшно? — голос у него был красивый.       — Я имею в виду из взрослых.       Он немного прищурился, затягиваясь и выдыхая серый дым, ответил:       — Я не первый и не последний, кто здесь курит, — и, зыркнув на меня, добавил: — Тебе сигарету не дам — маленький ещё.       — Мне и не надо, — буркнул я, задетый словом «маленький», — не курю.       Лаборант нахмурился и, коротко кивнув, вернулся к роли немого. Помявшись на месте, я отошёл к раковине и присел на её краешек. Опустив голову вниз, с досадой увидел, что угодил двумя ботинками в расползшуюся по полу мыльную лужу. Я обиженно пнул воду, и капли отлетели аж до противоположной стены. Лаборант и бровью не повёл. Он был далеко отсюда — от моей маленькой трагедии — где-то в дебрях своих размышлений. Аккуратно причёсанный, хорошо одетый и, кажись, жадный на слова. Его профиль оставался нечитаем, покрытый толстым слоем равнодушия. За окном небо затянулось тучами, школьный двор потемнел, и фигура лаборанта превратилась в чёрный силуэт на фоне голых веток яблони, разрезающих пейзаж кривыми линиями.       — Ты сигаретами стресс снимаешь? — снова подал я голос, заскучав.       — Знаешь, почему Сяо Мин прожил сто три года? — ни с того ни с сего спросил парень, выбрасывая бычок в форточку и вставая с подоконника.       — Чё? — не понял я.       — Не знаешь? — он чуть заметно улыбнулся мне — как-то притягательно.       — Нет конечно. Почему?       — Потому что не совал нос в чужие дела, — тон его сделался прохладным.       Он отошёл к писсуару, а я, держась за последние крупицы гордости, спрыгнул с раковины — прямо в лужу — и, стараясь звучать безразлично, кинул:       — Ты со своим дружелюбием попал по адресу, только не думай, будто в школе противней тебя не найдётся.       — М-м-м, — исчерпывающий ответ долетел из-за кабинки, а после: — Дай мне хоть отлить в тишине.       Тут дверь распахнулась, и в туалет влетел Адриан. Возник он во всей своей красе — волосы стоят торчком, жилетка сбита в кучу, из-под неё выглядывают концы незаправленной рубашки. Если бы он мне сказал, что его атаковала стая летучих мышей, то я бы без раздумий поверил. Увидев меня, лицо брата озарилось:       — Дасти, чёрт, я тебя обыскался! Ты, блин, просто не представляешь, кого я видел, — он то пищал, то говорил басом — весь какой-то поломанный, даже голосом. — Я видел этого сукина сына из торгового городка у кабинета Дэнсона, и мало того, что…       Его прервал громкий звук слива. Адриан резко мотнул головой в сторону. Миг — и с лица сошёл весь задор, вся игривость и суматошность, будто эмоции умело сняли наждачкой. Всего один короткий взгляд на моего «дружелюбного» собеседника, и Адриан полностью переменился, ощетинился. В парне же я впервые разглядел проблески любопытства, когда он прыгал взглядом с меня на Адриана и — обратно, однако вывод его прозвучал вяло:       — Вот оно что, близнецы, — и он проплыл мимо нас к раковине.       Ничего не понимая, я уставился на брата — тот закипал на глазах — и вдруг до меня дошло, и я выпалил:       — О нет, наш новый лаборант — тот парень из торгового городка!       — Ты что, блять, ещё и лаборантом к нам в школу устроился? — рявкнул Адриан таким тоном, словно, если сейчас услышит положительный ответ, то тут же побежит отчисляться.       — Не ругайся, — парень посмотрел на него через зеркало. — И не смешите меня.       Адриан, видимо, решив доказать, что может шутить куда смешнее, кинулся на парня с кулаками, но тот в последний момент успел перехватить руки Адриана и заломать их ему за спину.       — Эй-эй, Джуфа, ты же не надеялся, что сможешь попасть в меня, правда? — с морозной насмешкой уточнил он.       — Как ты меня назвал?!       — Не дёргайся — ты так делаешь себе больнее. И не страдай ерундой — наши силы не равны.       — Да пошёл ты!       — И где только учат так разговаривать со старшими?       — Пойдём, выйдем на улицу, я заодно покажу, как нас учат ебала всяким свистунам набивать, — Адриан забрыкался, но хватка парня была слишком крепкой.       — Я, кажется, сказал тебе не ругаться, — процедил он.       — Тебе не кажется — мне просто похуй, чё ты там сказал. Можешь свой изнеженный слух себе в задницу засунуть, — Адриан дёрнулся вперёд, но его больше не удерживали, отчего он с размаху полетел в стену, поскользнувшись, ко всему прочему, на мыльной луже. С меня сошло шоковое оцепенение при громком звуке — БАМ! — и я подскочил к брату, но он жестом дал мне понять, что в порядке. Потирая ушибленный лоб, Адриан обратился к парню: — Подлец — подлый во всём.       — Ну, я, по крайней мере, не нападаю со спины.       — Кто бы говорил! Ты обманул меня — да ещё как!       Я ничего не понимал. О каком обмане шла речь? Адриан же не мог знать наверняка, передал ли этот парень сообщение мистеру Мондего или нет. Ведь, чисто гипотетически, он мог и передать, а Мондего по собственным соображениям уехали в Денвер, не зайдя в школу. Парня же данное обвинение нисколь не смутило — он как ни в чём не бывало взял салфетки, чтобы протереть руки:       — Вынужденная осторожность, — и, подняв глаза, спросил небрежно: — А ты что, обиделся?       — Разозлился.       — Ясно, обиделся. Не обижайся, — каждое его слово было пропитано издевательски-щадящей манерой, от которой у Адриана подрагивали жилки на скулах: — Ты ещё не раз станешь обманутым.       Он выбросил салфетки в урну и вышел из туалета — такой равнодушный, как и при взгляде на оголённое дерево, только ещё холодней. Адриан сразу же выскочил за ним в коридор, крикнув «вот как?!» Интерес к кульминации побудил и меня выбежать следом. Парень прогулочным шагом уходил от нас вдаль, Адриан бросил ему в спину:       — А ты ещё не раз станешь… — он посмотрел на меня, ища подсказки в моих растерянных глазах, и я ляпнул первое, что пришло в голову:       — Разоблачённым.       — Точно! А ты ещё не раз станешь разоблачённым, Эрик Мондего!       Парень, не повернувшись, отсалютовал. Я подумал, что ослышался — Эрик Мондего?!       Миссис Флэтчер покинула школу с Монеткой и Шарлоттой спустя два часа. Через пятьдесят одну минуту из главных дверей вышла и семья Мондего. Мы с Адрианом стояли в коридоре, у окна на втором этаже, и смотрели, как Одетт, Гаспар и Эрик медленно бредут по дорожке, пересекая школьный двор. Гаспар забрал у дочери сумку и нёс её в руках, а Одетт что-то рассказывала, размашисто двигая кистями. Эрик шёл поодаль, заложив руки в карманы брюк, и, кажись, совершенно не слушал сестру. Все на них оборачивались, вглядывались в них, тыкали пальцем, а они втроём пробирались к школьным воротам, как сквозь бред сумасшедшего. Недоступные, неприкасаемые. Покрытые ореолом тайны.