Обманчиво прекрасно

      Со школьным звонком, извещающим о начале урока, коридор постепенно опустел. Все старались ступать тихо, не суетиться, не поднимать глаз от пола, будто засвидетельствовали непристойную сцену и теперь тщетно искали себе оправдание, почему продолжали её смотреть. Даже Адриан ретировался в кабинет, пожав напоследок плечами, дескать, ему всё случившееся глубоко фиолетово.       Когда Мондего вышли из школы, подоконники облепила сотня учеников — неровное дыхание на оконном стекле, острые локти активно расчищают путь в «первый ряд», в воздухе повис оживлённый лепет: «Эрик, оказывается, такой красавчик», «Неужели они родные брат с сестрой? Эрик куда красивее её!», «Глазам не верю — Мондего почтили нас своим визитом!» Каждого унесло в собственные дебри вопросов и домыслов. Но вот прозвенел звонок — реальность пробралась в нас оглушающим ударом по перепонкам, что все мы невольно вздрогнули, — и у подоконника остался только я. Один на один с осиротевшим школьным двором, почерневшим от нависших туч. Прямая осанка, широкие, гордо разведённые плечи, идеально выточенный профиль — я долго вглядывался в то место, где Эрик обернулся: это был быстрый, оценочный взгляд, будто по каждому из нас, будто все мы были взяты в его личную ловушку с этого самого момента. Поднялся ветер, задрожали оконные рамы, и на землю упали первые капли дождя, смыв моё видение.       Ещё совсем недавно трудно было представить, чтобы после слов «Эрик Мондего» не прозвучала какая-нибудь гнусная шутка, и чем ближе Одетт стояла, тем гнуснее эти шутки были. Ещё совсем недавно любой бы с уверенностью сказал, что Эрик Мондего — жёсткий торчок, крадущий деньги на пару с отцом-пьяницей из семейной копилки. И как же быстро миф, что обрастал вокруг человека месяцами, канул в Лету, стоило выяснить, что этот человек обладатель одного из величайших земных даров — Красоты.       Появление Эрика в школе взбудоражило женскую половину настолько, что практически лишило её способности разумно мыслить. Те, кто хоть мельком видел Эрика, с придыханием рассказывали о всех его достоинствах — внешности, росте, взгляде — и добавляли в ажиотаже ещё с десяток прилагательных, в числе которых мелькало что-то вроде «приятный» и «добрый» — отчего мне, например, становилось сразу понятно, что никто из этих девочек и словом с Эриком не обмолвился. Ко всему прочему, у них напрочь отшибло память о ещё недавних, таких острых обид на Одетт. Перечеркнув знак равно между её именем и словосочетанием «злобная гарпия», добрая часть девочек стала всячески ублажать нашего тирана в юбке: помогать на контрольных, звать в клубы по интересам, делиться завтраками. Они были так ослеплены любовью, что совершенно не замечали, какая ярость искажала лицо Одетт, стоило кому-то заговорить об Эрике. Когда кто-то из восьмого класса пронюхал, что у Мондего есть своя лавка в торговом городке, и полшколы ломанулось на её поиски, я испугался, что Одетт сейчас достанет откуда-нибудь травмат и всех нас перестреляет в гневе. Она тогда сорвалась с места и, растолкав всех стоявших на пути, скрылась на лестнице. По прижавшимся к стенам ученикам и разбросанным по полу тетрадям складывалось впечатление, будто по коридору пронеслась не девочка, а тайфун.       Я наткнулся на Одетт в школьном дворе — она сидела на лавочке, но сидела как-то неуклюже, странно ссутулившись и вдавливая мыском туфли камень в землю. Заметив меня, она подпрыгнула как ошпаренная и забродила между кустами. Я присел на другую лавочку и уткнулся носом в книгу «Путешествия Жюля Верна», дожидаясь, пока Адриан закончит читать перед Дэнсоном свою объяснительную. Суетливость Одетт раздражала, и я резче, чем планировал, попросил:       — Угомонись, а.       — У тебя сигарэта иметься? — спросила Одетт, вынырнув из-за кустов.       — Чего? — я поднял на неё взгляд: она не шутила или же шутила, но с очень грозным видом. — Ты что, куришь?       — Тэбе какая разница? Так есть или нэт?       — Нет, — до ушей долетел её нервный вздох, я решил свредничать: — Ты же знаешь, что на территории школы нельзя…?       — Все же курить в сортирэ, — перебила Одетт, ещё и махнула на меня, мол, отвали уже.       — Мужском, — голос мой прозвучал весьма прохладно, будто речь шла о серьёзной проблеме, к которой Одетт относилась без должного понимания.       — Это нэ правило, а случайность. Кто-нибудь закурит в женском туалэте, и там тоже будет не дышать… не продохнуться.       Я хотел было возразить, сказать что-нибудь умное, но передумал — надоело с ней говорить. В конце концов, она Монетке нос разбила! В итоге ответил с явно читаемым сарказмом:       — Удачи тебе в твоей сортирной революции.       — Спасибо, — суперсерьёзно поблагодарила Одетт. Помолчав, она добавила: — Мой брат курить, когда расстроен.       — М-м-м, — вяло отозвался я.       Прежде, чем уйти, Одетт немного потопталась на месте, возможно, она искала повод ещё со мной поболтать, но мне в это слабо верилось. Я облегчённо вздохнул, когда наконец-то остался один.       Было раннее утро. Конец мая. По берегу нёсся задорный смех отца, травящий байки одну за другой; мы с Адрианом, давя очередной зевок, сидели под капюшоном плакучих ветвей ивы и промывали песок, когда брат обнаружил, что его лоток продырявился. Делать было нечего: Адриан, опечаленный до глубины души, и я, сдерживающий ликование, что утомительная работа закончилась гораздо раньше положенного времени, отправились за новым лотком в торговый городок. Безрезультатно прослонявшись полчаса по пыльной улице, я всё же предложил сходить к Мондего — та восьмиклассница разболтала, что их семья держит лавку с рабочей утварью. Адриан тут же запротестовал:       — Я этому ублюдку и цента в карман не суну!       — Брось ты, — устало протянул я. — Я есть хочу, давай по-быстрому с этим разберёмся и — домой. Сегодня новая серия Магнума выходит.       Адриан поколебался для вида и согласно кивнул — я знал, что упоминание новой серии его вразумит. Лавку Мондего мы нашли довольно быстро — она находилась напротив столовой «Бон Аппетит» и каким-то чудом сумела втиснуться в давку городка, но выглядела изрядно зажатой недружелюбными соседями: лопаты, мотыги, кирки, кастрюли, лотки — всё ползло не вбок, а вверх звенящей башней. Лавка напоминала этакую тканевую крепость, неумело сшитую и без шпиля на впалой крыше. Впечатление она производила двоякое: с одной стороны казалось, что конструкция из посуды может рухнуть от небрежного вздоха; а с другой — будто сшиты не только куски ткани, но и утварь, и сам Эрик с ней — двигался он легко, без чрезмерной аккуратности. От образа загадочного, поэтически печального аристократа не осталось и следа — его вытеснил совершенно простой парень: на голове панамка, на бёдрах висит барсетка, вокруг щиколоток обмотаны шнурки от конверсов. Оценив его пресный вид, я втайне понадеялся, что башня всё же рухнет ему на голову.       От прилавка тянулась длинная вереница очереди. Люди в очереди — это особый тип, которого лучше сторониться. Если считаешь, что знаешь человека хорошо, то попроси его встать в очередь и простоять в ней хотя бы тридцать минут. Кто бы это ни был, он изменится на глазах. Сначала он будет шутить и мило тебе улыбаться, потом его нога непроизвольно начнёт дёргаться, а глаза скашиваться на наручные часы. Через пятнадцать минут он уже будет вытягивать шею и ворчать, прожигая взглядом негодяя, который задерживает весь поток. На последней стадии, поддавшись общему настрою, он примется в открытую ругаться и в подробностях описывать, что он сделает, если никто не поторопится. Людей в очереди накрывает какая-то нервозная болезнь.       На нас она обрушилась во всей полноте своего разрушительного характера, пока мы отсчитывали, сколько минут новой серии Магнума пропустили, и когда наконец-то подошёл наш черёд, то готовы были, как минимум, на убийство. Мы синхронно перегнулись через прилавок, Эрик брезгливо скривился, точно у него заболели все зубы одновременно, и вытянул руку:       — Дистанция.       — Ой, подышали в его сторону, — закатил глаза Адриан. — Сейчас развалится. Чёрт, я сказал «развалится»? Как забавно. Ты прям под стать своей лавке — такой же хлюпенький.       — Мы уже убедились, Джуфа, что на ногах я стою куда увереннее некоторых, — Эрик вальяжно подпёр щёку кулаком: — Я вас слушаю.       — Там была мыльная лужа! — рявкнул брат.       — Разумеется.       — И меня зовут Адриан!       — Не спрашивал.       — Нам один лоток, — достав из кармана деньги, я протянул их Эрику, пока Адриан рядом заливался краской от возмущения.       С братом никто так прежде не разговаривал, тем более, никто не называл его вот так без терзаний совести дураком. Адриан пользовался популярностью у всех: младшие на него равнялись, ровесники — уважали, старшие — отвели почётное место, сделав почти одним из своих. Даже Винсент, удерживающий место «главной занозы в заднице», при всех своих отрицательных качествах никогда не покушался на гордость Адриана — это дорогого стоило. Эрик же буквально стирал брата в порошок всякий раз, как открывал рот. Глядя, как Адриан закипает, я с ужасом прикидывал масштаб подступающего взрыва.       — Не хватает семидесяти пяти центов, — Эрик вернул мне деньги обратно.       — Чего? — опешив, переспросил я и сразу накинулся: — Всего лишь? Мы тебе потом занесём, нам сейчас лоток нужен. В конце концов, мы чёрти сколько в очереди простояли!       — Нет денег — нет лотка. Приходите, когда будет вся сумма, — и, выглянув из-за наших спин, крикнул: — Дальше!       — Вызываю тебя раз на раз! — как гром среди ясного неба Адриан выдал долгожданную глупость, умудрившись обернуть её в твёрдый голос и суровый вид. — Сегодня, в восемь вечера, за фермой Тэкери.       Я еле сдержался, чтобы не ударить себя ладонью по лбу. Эрик даже не повернул к брату головы, когда сказал:       — Топай ножками отсюда — ты очередь задерживаешь.       — Трус! — закричал Адриан, и ему прилетело со спины: «Пошевеливайтесь! Сколько можно вас ждать?» — и ещё кто-то поддакнул: «Не покупаете — так валите!»       — Армани, так и знал, что это вас, мелких засранцев, с места не сдвинуть! — это был старик Эшби, вылезший из толпы.       Эрик с тяжёлым вздохом откинулся на спинку стула, будто развернувшаяся сцена навеяла на него дурные воспоминания, и протянул:       — Дальше.       — Да пошёл ты нахуй! — гаркнул Адриан.       Внезапно Эрик подскочил с места — под громкое «ох!» толпы — и, схватив брата за отвороты куртки, притянул к себе:       — Очень грубо так разговаривать со старшими, не находишь? — у меня аж мурашки по шее пробежали от его тона. — Был бы ты взрослее, я бы уже давно из тебя всю эту дурь вышиб.       — Никто не просит тебя ждать, — без страха ответил Адриан.       — Ты придумал играть в принципы, но эта дурацкая бравада однажды вернётся к тебе злой шуткой.       — Тебе бы тоже не прочь поиграть «по совести», иначе одними злыми шутками не оберёшься.       — Не запугивай меня — это выглядит глупо.       — Клал я на то, как это выглядит!       — А очень жаль.       — Сейчас поди расплачусь от того, как похуй.       — Твой говор, как у полоумного — вот что действительно на слезу пробивает, — Эрик наконец-то отпустил брата и, будто силы вмиг покинули его, упал обратно на стул. — Всё, давайте, валите уже отсюда.       Женщина, стоявшая позади, не выдержав, оттолкнула нас в сторону и тут же затараторила список необходимой ей посудины, демонстративно потирая поясницу и угрожающе на нас поглядывая. Кто-то в очереди решил, что без подсказки мы не поймём: «Ваше время вышло, ребятишки». Не хватало только тухлых помидоров в спину для блистательного завершения картины «униженные и опозоренные».       — Вот чудак! Интересно, городские все такие, или нам завезли уникальный, нахуй, экземпляр? А знаешь, что ещё я заметил, — тараторил Адриан, пока мы тащили себя в сторону дома. — Тебе не кажется странным, что у Эрика такой безупречный английский, тогда как Одетт до сих пор во временах путается?       — По-моему очевидно, что Эрик схватывает гораздо быстрее неё, — утомлённо отозвался я. — Держу пари, он из тех зануд, которые бегло говорят на нескольких языках, а, напившись, талдычат умные факты.       — М-м-м, тогда для такого мастака каждый будет Джуфой, — мрачно согласился Адриан.       Спустя несколько дней, спозаранку, я в одиночестве поплёлся за лотком, а Адриан, взяв мой, ушёл с мамой на берег — между полезным делом и бесполезной перебранкой он, естественно, выбрал первое. В конце концов, Адриан всё ещё страдал от шила в заднице.       Прохладный утренний ветер дул мне в спину, будто подгонял быстрее пройти сонливое умиротворение торговых улиц. Те, кто уже был на ногах, вяло ошивались рядом со своими лавками или клевали носом за столами, пока мимо брели старатели в сторону Могильника, выдыхая сизый дым. Эрик стоял снаружи тканевой башни и не без скуки наблюдал, как Гаспар с Одетт разгребают одну из металлических куч, сортируя товары по двум горкам. Заметив меня, он спросил, не поворачивая головы:       — Ты сегодня с деньгами или с новым уникальным предложением?       — Я Дастин, — угрюмо ответил я, протягивая деньги.       Эрик пробежался по мне изучающим взглядом, словно запоминал разнящие нас с Адрианом черты, — я бы сказал ему, что бесполезно, но промолчал. Он был явно из той категории людей, которые ненавидели ошибаться, тем более у кого-то на глазах, — подсказки для него унизительны, а я здесь не за этим. Эрик забрал у меня деньги и, предварительно пересчитав, убрал в барсетку:       — Дай-ка один лоток, — обратился он к Одетт.       Одетт мгновенно бросила своё занятие — она складывала кастрюли аккуратной башней — и ловко переместилась в ту часть лавки, где лежали лотки. Её окружали горы посуды, будто металлический монстр обступил её хрупкое тело со всех сторон, а она даже не обращала на него внимания — на раз-два откопала лоток и повернулась, чтобы отдать брату. Заметив меня, она замерла. Честное слово, это была настолько странная реакция, что я чуть не рассмеялся. Лицо её выражало такое потрясение, словно увидеть меня не в стенах школы было то же самое, что столкнуться с белым медведем в Африке. Поборов приступ смеха, я заколебался, не зная, как ответить на её щедрый жест узнавания — помахать? Не будет ли это глупым? Она же меня раздражает. Взвесив все «за» и «против», я сдержанно кивнул. Одетт, подобно зеркалу, полностью повторила — и кивок, и его сдержанность.       Из-за прилавка вылез мистер Мондего — волосы его топорщились, кожаная куртка сбилась набекрень, тяжёлые веки держали глаза полуприкрытыми — весь его вид был, мягко говоря, не ахти. Но улыбнулся он мне приветливо — гораздо радушнее своих отпрысков, — ещё и сказал: «Утро доброе, дружок!» Было приятно. Правда, после этой реплики всем тут же стало на меня плевать: Гаспар заворчал по-испански на Эрика, Одетт вернулась к своей башне из кастрюль. Не найдя достойных причин задерживаться, я развернулся и ушёл. Даже этого, кажись, никто не заметил.       Лето 83-го выдалось скверным по целому ряду причин, но первым, кто стоит в очереди на мои бесплатные пощёчины, — это Адриан. Задетый обвинением в своём «полоумии», он решил доказать и Эрику, и себе, и, очевидно, всем вокруг, что никакой он не Джуфа, выбрав для осуществления этой благороднейшей миссии изучение испанского языка. Логично было спросить «зачем?», ведь сильная сторона Адриана — математика, но у брата имелись другие планы: «У них, блин, шарики за ролики заедут, когда они на своём этом испанском заговорят, а тут я включусь» — браво, гениально! Каждую ночь я, разозлённый на весь мир, продумывал, как сверну Адриану шею и где втайне закопаю его труп, а если случая всё же не представится, то у меня имелся запасной план — свернуть шею себе и оставить записку с последней волей касательно своего захоронения: «Подальше от Адриана и его корявого испанского».       Честное слово, я искренне верил, что даже с того света услышу его «Hola» и «Como estas?». Буду сидеть где-нибудь в тумане с другими трупами и рассказывать о своей несчастной кончине — о чём ещё говорить после смерти? — как вдруг услышу это раздражающее: «Слышь! Buen tiempo. Ну чё, похож я на испанца?» Тогда мне придётся извиниться перед своими новыми друзьями и вернуться в обычный мир призраком, чтобы ответить брату: «Нет, не похож! И от произношения твоего уши вянут!» — не исключено, что при этом я всё же нечаянно сверну ему шею. Ничего не имею против испанцев, но их язык следует поместить в список потенциальных угроз для психического здоровья.       Я совершенно не возражал, когда Адриан молча сидел над учебниками, что откопал в лавке Маккеев, и кропотливо подчёркивал маркером каждую строчку, потому что абсолютно все они вызвали у него затруднения. Меня веселил его серьёзный вид, сведённые к переносице брови, а по лицу расползалась злорадная улыбка, стоило ему растормошить волосы, когда приходило нелёгкое осознание, что язык на «Hola» и «Como estas?» не заканчивается. Но каким бы забавным мне ни виделось его усердие, всё же самым прекрасным в этой картине было то, что вся она происходила молча. Никогда не думал, что вид чьих-то плотно сомкнутых губ будет вызывать у меня столько христианских чувств одновременно.       Когда же Адриан решал продемонстрировать свои успехи, то дома начинался настоящий кавардак: брат принимался вставлять испанские слова (для закрепления, конечно же) в свою речь, что никто толком понять не мог, чего он хочет; бабушка рыдала в три ручья от гордости, мама дотошно просила и меня взяться за иностранный язык, а папа устроил целую трагедию из происходящего, заявив, что Адриан предаёт свои итальянские корни.       — Если и учить какой-нибудь язык, то своей второй родины! — восклицал он, после чего углублялся в восхваление итальянских слов, превознося их мелодичность, и заканчивал тираду на примере, который считал самым весомым аргументом: «I due giorni più importanti della vita sono il giorno in cui sei nato e il giorno in cui scopri il perché!» По мнению папы, мы должны были услышать одну единственную фразу, которую он знал и которую заучил ещё с младенчества, и тут же разразиться возгласами, что хотим переехать жить в Италию.       Грету, в силу её наивности, отцу всё же удалось склонить на свою сторону, и он пообещал, что к концу лета она заговорит по-итальянски. Не знаю, на чём она там должна была заговорить, но к концу лета сестра, кажись, выплакала весь свой запас слёз. Я бы даже не удивился, если бы Грета до конца жизни не смогла бы больше прослезиться, и даже случись что-то поистине грустное, она осталась бы стоять с каменным лицом, потому что летом 83-го затопила весь дом своими рыданиями. Грета так часто плакалась у меня на плече, жалуясь, что папа её достал своим итальянским, что я всерьёз задумался о надобности стирать после её ежедневного ручья одежду. Глотая раздражение, я даже с большим энтузиазмом вспоминал самые заброшенные и забытые Богом места в Фоксвилле, где никто бы не подумал искать тело Адриана.       Короче говоря, домашний хаос выжимал из меня всю жизненную энергию, и я убегал исцеляться в торговый городок — к мистеру Кросби. Мистер Кросби стал очень занятым человеком — он входил в какую-то там ассоциацию архитекторов нового Фоксвилля (дома уже вовсю строились, а для главного проекта — гостиницы «Фоксвилль» — закладывали как раз фундамент) и сутки напролёт сидел, скрючившись над столом с линейкой. Его карманы теперь трещали по швам от чертежей, а сам мистер Кросби большую часть времени пребывал в глубочайших раздумьях, отчего нередко ходил рассеянным и не замечал, как целая толпа несётся за ним следом, чтобы отдать выпавшие из карманов чертежи. Я, в общем-то, занимался тем, что помогал мистеру Кросби ничего не растерять: складывал его тетради в стопочки, завязывал рулоны верёвками и напоминал, что карандаш мистер Кросби засунул себе за ухо. Когда у мистера Кросби выпадала свободная минутка, он рассказывал мне об архитектуре Нью-Йорка. Иногда он даже забывал о делах, увлёкшись воспоминаниями об Эмпайр-стейт-билдинг или о Крайслер-билдинг.       — Ты обязан побывать в Нью-Йорке, малыш, — говорил мне возбуждённо мистер Кросби. — Это город жизни, там никогда не бывает одиноко.       Раскачиваясь на качелях, взмывая к облакам, я представлял, как перепрыгиваю наши снежные горы — нашу непреодолимую стену в большой мир — и приземляюсь сразу на улице Нью-Йорка, прямо на Тайм-сквер, где в окнах отражаются билборды, и где толпа людей дружелюбно мне улыбается. Я даже попросил гуляку Бетелла написать одно письмо в Нью-Йорк, чтобы там обязательно было упомянуто моё имя. Что-то вроде: «В нашей крошечной деревне есть близнецы — Адриан и Дастин Армани, — они бы очень хотели увидеть Тайм-сквер своими глазами». Если бы Адриан чаще разговаривал с мистером Кросби, а не с учебником по испанскому языку, то, я уверен, он бы тоже мечтал о Нью-Йорке.       Но, к сожалению, у мистера Кросби не так часто выпадала свободная минутка, чтобы поговорить со мной, ведь он был очень занятым человеком. Когда архитектор с головой погружался в чертежи, мне приходилось самому себя развлекать, и тогда я либо уходил гулять, либо играл в шпиона — наблюдал за тканевой башней Мондего. Так сложилось, что мистер Кросби чаще всего работал в «Бон Аппетит» — это было местом встречи его приятелей, где они любили вечерами выпивать холодное разливное пиво.       За прилавком башни Мондего мне в основном доводилось видеть кислую мину Эрика — как он чинно сидит на стуле, подперев щёку рукой, и лениво протягивает «дальше!». Если покупателей не было, он запрокидывал ногу на ногу, доставал из-за пазухи газету и решал кроссворды — это занятие поглощало всё его нутро: он почти не двигался, сосредоточенно водил глазами по странице и временами вскидывал руку, чтобы вписать слово. Потом он обязательно сверялся: поднимал козырёк панамки повыше, чтобы не закрывала обзор, и крутил-вертел газету. В эти священные минуты самолюбования (лицо его ни разу не скривилось в досаде от неправильного ответа) его лучше было не трогать. Если кто-нибудь отвлекал Эрика от проверки, будь это даже покупатель, самодовольная ухмылка в мгновение ока исчезала, а взгляд делался недовольным, будто его оторвали от дел государственной важности.       У мамы в арсенале похожее выражение лица имелось. Она пускала его в ход, когда занималась бухгалтерией, а мы с Адрианом и Гретой слишком шумели, сбивая её подсчёты: губы сжаты в тонкую линию, брови нависают над сердитым прищуром глаз. Это я мог понять: в конце концов, деньги считать — не кроссворды решать. Эрик же умудрялся придавать своему досугу столько значимости, будто от него зависело, встанет ли завтра солнце.       Бывало, я заставал, как в лавку Мондего прибегает Одетт с увесистой стопкой тетрадей в худеньких ручках — волосы взлохмачены, пряди липнут к потному лбу. Если Эрик был занят — покупателем, проверкой кроссворда или чтением книги, — она смирно ждала в стороне, пока он кивком не обозначал, что закончил. При объяснении чего бы то ни было лицо Эрика сохраняло бесстрастное выражение: если Одетт не понимала, он терпеливо повторял всё по второму, а то и по третьему кругу. Ни разу я не увидел, как он занервничал или разозлился. Вообще, я бы даже сказал, что Эрик охотно помогал тем, кто сам приходил к нему за помощью — сестра, продавцы из соседней лавки, кухарки или ещё кто-нибудь. Эта его внезапно-миролюбивая черта нисколько не вязалась с привычным образом сноба.       Одетт с жадностью внимала каждому звуку, каждому брошенному в её сторону взгляду — она так любила брата, что могла бы возглавить школьное движение, целью которого, судя по всему, было официально приписать перед именем Эрика слово «святой». Да, будь он от природы немым, а голос бы ему даровался только затем, чтобы обучать дураков, вроде меня и Одетт, то я бы сам в эту дурацкую секцию записался.       Если Эрик и отходил от лавки, то только за тем, чтобы поесть в «Бон Аппетит». Обычно во время этой трапезы к нему присоединялся мистер Мондего (насколько я понял, тот редко появлялся на горизонте, потому что занимался рекламированием семейного бизнеса в разных уголках палаточного городка), а за Гаспаром к столу подтягивались, будто примагниченные, один старатель за другим. Гаспар и Эрик всегда были в окружении людей — громких, довольно грубых, зачастую неопрятных и производящих столько никотинового дыма совместными усилиями, что складывалось впечатление, будто за столом вспыхнул пожар. Мистер Мондего умело балансировал между деликатным наблюдением со стороны и ярким, даже эпатажным присутствием. Когда он заговаривал, все тут же поворачивали к нему головы и прислушивались, присматривались, валились на пол со смеху от его шуток. Эрик был полной противоположностью такого поведения — мне порой казалось, что он вообще не умеет улыбаться (о, кроме моментов самолюбования, конечно), не то что веселиться. Он с таким постоянством сидел раздражённый, будто ему платили за это.       Больше других его коробило от толстой кухарки с курносым носом — она находилась в особенно близких отношениях с Мондего: не пропустив ни одного обеда, она вертелась у их стола, садилась на краешек их скамьи или брала кого-нибудь из них под локоть и задушевно ему что-то рассказывала. Гаспар называл её Лапуля. Эрик общался с ней не иначе как сквозь плотно стиснутые зубы.       Как-то раз, мне решил составить компанию Адриан. Он редко ходил со мной в торговый городок, потому что то испанский нужно было подтянуть, то проторчать весь день у реки, промывая песок, то со Старшими помаяться, то в Крокодиле пиво выпить — короче говоря, он был страшно занят. На улице жара — все обмахивались веерами, полотенцами или картонками, отгоняя от себя удушливый зной и надоедливых мошек, лезших в глаза и ноздри — в «Бон Аппетит» собралось много народу, и дышать было практически нечем. Когда мы подошли к столовой, Гаспар и Эрик сидели в привычной компании, а рядом с Эриком ещё и пискляво кружилась Лапуля — лицо у него было мрачнее тучи, а напряжённые скулы выдавали, с какой силой он сжимал челюсти, чтобы не наговорить лишнего. Адриан тут же встрепенулся и подошёл к нему — подошёл, конечно, разыграв целый спектакль: сел рядом с Эриком и сказал ему, как будто на ухо, но на самом деле в полный голос:       — Ай, видок у тебя не завидный, знаешь ли. Это чё, от кислоты так скулы сводит?       Виделись они далеко не часто, но, когда виделись, брат не упускал возможности упомянуть псевдозависимость Эрика. Он обожал отпускать гаденькие комментарии на этот счёт — знал, как Эрика задевали слухи: не разглядеть проскользнувшее бешенство в его глазах не мог разве что слепой.       Вообще, Эрик был весьма спокойным парнем. Его мало что действительно трогало, он предпочитал оставаться на периферии, а если и ввязывался в разговор, как с Адрианом, то явно только забавы ради — он никого, кроме себя, не воспринимал всерьёз. Лицо его застыло в холодной отстранённости, и это отношение, как приправа, прослеживалось во всём. Однако редко — например, как с псевдозависимостью, явно ранящей эго, — эмоции его всё же обнажались, но он быстро брал их под контроль: сохранив вид, будто слушает Лапулю, Эрик приложил палец к губам:       — Ш-ш-ш, не сейчас. Не раздражай меня.       — Ха! Больно ты мне нужен, cabron!       Эрик посмотрел на него сердито — боже, у этого парня была поразительная особенность: когда казалось, что злее он выглядеть не может, он тут же доказывал обратное, — и отчеканил несколько слов по-испански в такой членораздельной манере, будто вёл беседу с плохо слышащим человеком. У Адриана заполыхали уши — он ничего не понял из сказанного. Лапуля тоже смолкла, сообразив, что её никто не слушает, и вопрошающе уставилась на меня, будто это я её с мысли сбил.       — Захватывающая беседа, — с сарказмом изрёк Эрик по итогу. — Только я не особо удивлён: у тебя и на английском языке словарный запас такой — не разгуляешься.       Адриан сидел, сжимая кулаки. Я чувствовал, что вот-вот его терпение лопнет: одержимость испанским языком исчерпает себя, и он просто нападёт на Эрика из рогатки (в качестве снарядов точно выбрав не безобидные ягодки), или — что ещё хуже — все возможные идеи в его голове сойдутся на злополучной мысли: пойдём, выйдем раз на раз. Но Адриан вдруг решительно поднялся и сказал:       — А ты на каждом языке умудряешься быть мудилой!       — Ты же ни черта не понял из того, что я сказал.       — Ясен пень, не комплиментами обсыпал — тут и мозгов много не надо, чтобы понять.       — Рад, что тебе хватило, Джуфа, — Эрик вынул из кармана четвертак и бросил Адриану в руки: — На словарь.       Не успел брат и двух слов связать в ответ, а Эрик уже ушёл в другой конец столовой — к освежающим напиткам.       — Ублюдок, — рявкнул брат и пнул валявшуюся под ногами банку. — Ну всё, с меня хватит! Ноги моей больше в этом сраном городке не покажется!       И, ни с кем не попрощавшись, он рванул обратно в Фоксвилль. Я понуро смотрел ему вслед — чувствовал, что виноват: не нужно было его с Эриком сталкивать, — переглянулся с Лапулей, и она, разведя руки в стороны, объяснила с ноткой сожаления:       — Эм… Эрик.… Ну, в общем, он всегда такой.       Адриан действительно до конца лета больше не приходил в торговый городок и бросил учить испанский язык. Последнее, что он сказал об Эрике, было: «Ай, мне всего-то и хотелось, что его на место поставить. По-мужски вопрос решить — но нет, принц махаться кулаками не хочет. Потом я подумал: тогда пусть грандиозно ошибётся, и, если ошибётся, то насчёт меня, что меня этим грёбаным Джуфой назвал. Но знаешь что? К чёрту это, и его тоже — к чёрту! Потому что он такой же, как Винсент — такой же гад. Разница лишь в том, что наш Винни туп как пробка, и методы у него грубые, а этот сукин сын изворотливый, ещё и свистун. В жопу его!» Больше брат не говорил об Эрике и не желал ничего о нём слышать.       Я отмалчивался, не знал, как правильно всё объяснить. Внутри столько мыслей накопилось, что моя голова стала под стать нашей с Адрианом комнате: свалка, где ничего определённого не найдёшь. «Эрик не гад» — вот, что на языке вертелось. Почему я так считал, откуда эта уверенность во мне возникла, чем её доказать, подтвердить, — я никак не мог откопать нужные слова в своём бардаке.       Да, Эрик — не душа компании, но если ему задавали вопрос, он всегда отвечал — без насмешки, без зазнайства. Если тема была ему близка — античная культура, европейское кино, вроде бы даже фехтование, — то он мог расщедриться на монолог. Весьма небольшой, правда, — всё-таки интеллектуальный уровень слушателей был гораздо ниже его собственного, о чём Эрик, судя по всему, никогда не забывал. Если же разговор его не заинтересовывал, то ответ был коротким: либо «да», либо «нет» — всегда конкретно. Он не играл в азартные игры, но если вечерами его приглашали убить время за юнкером без ставок, то он соглашался, а свою победу праздновал кивком, как бы сухо хваля. Эрик был принципиален в вопросе чистоты: одет с иголочки, ботинки начищены, волосы уложены, место, будь то прилавок или обеденный стол, презентабельно. Однако замечания по поводу опрятности он делал только Одетт — к другим со своей Библией, как говорится, не лез. И, по правде говоря, если и сравнивать Эрика с кем-то, то только с Адрианом — они оба придавали ценности всему, даже самому мелочному делу.       А ещё — и, возможно, это важнее всего прочего, — я бы рассказал брату, что не раз слышал, как ночью в палаточном городке зеваки видели Эрика у обрыва Могильника, — как он сидел там в исступлённом хаосе звёзд и бесконечно долго курил. Эта история напомнила мне о нашей первой встрече — об одинокой фигуре у окна и тлеющей между губ сигарете. То был кто-то другой — тот, кто обычно прятался за знакомым мне холодным лицом и изредка прорывался наружу.       Начинало накрапывать. Я отвёз мистера Кросби на велосипеде в палаточный городок и, без конца повторяя «пожалуйста», «да не за что» и всякое такое на его благодарности, поехал в обратную сторону. Дождь усиливался, бил прямо в глаза, и я споткнулся на кочке, полетел носом прямо в лужу — весь перепачкался, намок, ещё и цепь у велосипеда слетела. Я попробовал вставить цепь на место, но она упрямо соскальзывала, да и сил у меня не хватало — слишком туго. Делать было нечего: я поднял велосипед и покатил его в Фоксвилль, проваливаясь ногами в канавы. Где-то на полпути домой я увидел Эрика: он брёл с низко опущенной головой, спрятав руки в карманы ветровки, без панамки — мокрые волосы волнами спадали на лоб. Изо рта торчала сигарета — единственное тёплое пятно в промозглом пейзаже.       Вдруг, он оторвал нос от земли и посмотрел на меня — долго бегал по моему лицу глазами, прикидывая, очевидно, кто перед ним застыл: я или Адриан, — а я не смог скрыть удивления, учуяв, что от Эрика несёт спиртным. Хотел спросить что-нибудь, но он приложил палец к губам, как тогда с Адрианом (может, всё-таки перепутал), и сказал:       — Ш-ш-ш, не гуляй здесь в дожди, а лучше… — его голос звучал тихо, неразборчиво. Грянул гром, я невольно подпрыгнул и задрал голову кверху — к чёрному куполу туч, — а Эрик даже не шелохнулся. Он сделал длинную затяжку и добавил: — Лучше вообще сюда не суйся.       Я снова взглянул на него — по лицу бежали капли дождя, он весь промок до последней нитки, хоть выжимай, губы посинели от холода, а он и не чувствовал под градусами. Эрик редко смотрел людям в глаза — не знаю почему, может, слишком много в них видел, а может, наоборот — сам хотел что-то утаить; но, когда всё же смотрел, то пронзительно, пробирающе. Он обладал тем очарованием, которое не разглядишь издалека, но сполна прочувствуешь, если попадёшь под его влияние. Я попался тогда — у школьного подоконника — и попался теперь, в какой-то чёртовой глуши палаточного городка.       — Ты весь продрог, — сказал я наконец.       Эрик молча обогнул меня и ушёл. Я глядел на его отдаляющуюся ссутуленную спину, будто он нёс на себе непосильное бремя, и как стена дождя вонзалась в его тело, а он степенно брёл себе дальше. В лужу метнулась искра — дотлевший бычок. Как-то само собой подумалось: Эрик чем-то расстроен.       Одним словом, странное выдалось лето 83-го.