Обманчиво прекрасно

      Снег замёл широкие улицы Денвера и практически сравнял город с землёй. Лишь шпили небоскрёбов выныривали из-под белоснежной кучи, как растопыренные пальцы утопающего. Остальные же дома прятались под холодным покрывалом, пока на их стенах блёкли новости Фоксвилля, а старый выпуск газеты с «маленьким фермером» разлетался изжёванными клочьями по переулкам. Лимонный свет из окон, как горящие любопытством глаза, включался к пяти часам вечера и вместе с уличными фонарями подсвечивал снегопад — как раз в это время у нас с Гаспаром был десятиминутный перерыв в кафе-баре. Мы садились на железные бочки у чёрного входа и смотрели, как окна лениво просыпаются, как снежинки покрывают задний дворик кафе — деревянные ящики, разорванные коробки, доски, опустевшие горшки. Гаспар курил, дрожа на ветру, а я зарывался носом в шарф.       Кафе-бар «Беркут», в который мы устроились работать на период зимней спячки, находился недалеко от катка, и в основном посетители прибегали греться оттуда, волоча за собой сумки с коньками и размокший снег. Пол намокал по тридцать раз на дню, и предупреждение «осторожно, скользко!» не убирали даже тогда, когда швабра высасывала все лужи из трещин между чёрно-белыми плитками. Кроме катка, ничего в «Беркуте» особенного не было: красные диванчики прижимаются спинками друг к дружке, искусственные растения сторожат подоконники, на стенах висят фотографии известных рок-музыкантов, застеклённые пластинки и газетный выпуск мохнатого года, в котором кто-то там остановился за чашечкой кофе в «Беркуте». И, конечно, соль-перец-горчица-кетчуп-зубочистки-салфетница на каждом столе.       Гаспар с первого же своего появления в кафе занял место самого болтливого официанта, а я с нетерпением ждал очередной простуды Уоллеса, чтобы меня поставили за бар. Платили больше, и в обязанности не входило давить улыбку перед посетителями, только носить всю смену дурацкий рождественский колпак, но это я мог перетерпеть. К счастью, иммунитет Уоллеса был настолько слаб, что он подхватывал простуду статично два раза в месяц. Иногда через силу доползал до «Беркута», вставал за барную стойку с опухшими глазами, но управляющая Джекилс, завидев его водопад соплей, гнала Уоллеса домой. Он грязно ругался, твердил о необходимости в деньгах, но Джекилс его и слушать не желала, а я всегда оказывался рядом, чтобы помочь вытолкнуть Уоллеса за дверь.       Барная стойка отделяла меня от Гаспара на весь рабочий день, кроме перерывов, в которых мы уходили смотреть на окна, и я только издалека наблюдал его за пестрящим лестью воркованием с любителями катков. Потягаться с таким «очарованием» могла разве что Тутси — высокая девушка с длинными ресницами и волосами, достающими ей до копчика, — она смеялась до слёз над каждой, даже не смешной, шуткой посетителей и обязательно добавляла: «Вы как Ричард Прайор! Нет, Вы намного смешнее! В самом деле!» «В самом деле» у неё были все, в том числе и я, который никаких чаевых ей не давал.       От сладости разговора Тутси и Гаспара лицо могло потрескаться. Он принимался её нахваливать, а она от любого комплимента заливалась смехом, распахнув на полметра свой обведённый красной помадой рот:       — Ох, Гаспар, ты не Ричард Прайор, ты намного смешнее! В самом деле!       Из немногочисленного коллектива меня занимали только управляющая Джекилс и старый уборщик, которого местные прозвали Лаки. По понедельникам Лаки приносил стопку скрэтч-лотерейных билетов и с азартным увлечением натирал их четвертаком в своей подсобке. В воскресенье, пока «Беркут» ещё не открылся, мы окружали старика у барной стойки и проверяли по газете за субботу, повезло ли Лаки или он снова выбросил деньги на ветер. Пока ни разу не повезло.       — Лаки, Лаки, ты смешнее Ричарда Прайора! В самом деле! — восклицала Тутси и, виляя задом, убегала в другой конец зала промывать столы.       — Не вешай нос, — трепал по плечу уборщика Уоллес и выдавливал кислую, болезненную улыбку.       Лаки не отчаивался. Бормотал что-то из разряда «ну, в следующий раз», и в понедельник мы снова видели в его руках стопку лотерейных билетов.       — Лаки помешался, — объяснял мне с лицом знатока Гаспар, когда мы выжимали швабры после очередного нашествия посетителей (наверное, не стоит останавливаться на том, как сильно я ненавидел убирать за другими, просто для протокола скажу: если бы мне предложили вместо уборки целый день стоять у входа и раздавать листовки, я бы, не задумываясь, выбрал последнее). — Не может избавиться от навязчивой идеи на старости лет обогатиться.       — Ты такой же.       — Во-первых, сволочь ты эдакая, я не старый! А во-вторых, да, я тоже работаю руками, только, согласись, шансов у меня гораздо больше.       В этом я отнюдь не был уверен. Всю зимнюю спячку внутри меня копилась досада за неудачу на золотой лихорадке. Золото было совсем рядом — в грязных, вонючих мешках: протяни руку, и оно твоё — но я всё ещё числился в «изгоях», работал в дешёвой забегаловке и жил в сырой комнате подвального помещения.       Подвал Денвера неоправданно восстал против нас и день за днём выбрасывал новые пакости. Сырость сползла со стен, въелась под кожу и в волосы — куда бы я ни пошёл, меня всюду преследовало подвальное зловоние. Единственное мансардное окно — продувало; во время снегопадов приходилось жертвовать вещами, чтобы забить все щели, иначе снег валил прямо нам на головы. За полтора месяца мы успели по очереди заболеть: сначала Гаспар, потом я, затем слегла Одетт — на её лечение ушла большая часть зарплаты. Она тяжело переносила простуду, без конца разрывалась кашлем, оглушая им даже крыс на чердаке, что я всерьёз задумался о возможности у неё туберкулёза. По ночам Одетт делалось совсем плохо — она неровно дышала, потела, мучалась от тошноты и озноба, и я бегал в ближайшее круглосуточное кафе за тёплым чаем для неё и кофе — для себя. Возвращаясь, я садился на кушетку Одетт, и если сил у неё было достаточно, то мы подтягивали английский язык.       Та история с разбитым носом Монетки в Фоксвилле пошатнула моё доверие к Одетт, можно сказать, напрочь его уничтожила. Её манера общения, зажатость в каждом жесте, застенчивость, нервозность на ровном месте — вся она мне казалась ненастоящей, сделанной исключительно под меня, чтобы мне понравиться. Цепкое ощущение обговорённости такого образа не покидало меня, и я всё чаще задавался вопросом: кто эта девочка? Почему она важна для Гаспара? Давно ли они знакомы? Один вопрос сменялся другим, будоража моё воображение, не давая отыскать покоя в повседневной рутине. Занимаясь с Одетт, я позволял ей думать, будто мы сближаемся, будто ещё чуть-чуть, и мы станем семьёй. Одним словом, я подражал Мейсону, чтобы этого не успела сделать со мной Одетт.       Я совру, если скажу, что от тех времён у меня остались хоть какие-то приятные воспоминания: плохой сон вылился в рассеянность на работе, и Джекилс перестала ставить меня на замену Уоллесу, закрыв глаза на его мертвенно-бледный вид. Уоллес злорадно щурился всякий раз, как я подходил к нему с заказом, а мне хотелось ударить его в нос просто из желания убедиться, что из ноздрей вытечет не кровь, а обилие соплей.       Окончательно выздоровев, Одетт вернулась в денверскую школу, и закончились бессонные ночи, тусклый свет с улицы, исписанные страницы тетради, осипшие голоса, запах кофе и непотухших сигарет. Мы просыпались вместе, шли по заснеженным, пустым улицам к «Беркуту», Одетт помогала нам открываться, а затем убегала в школу. Я всегда ждал, что вот-вот зазвенит колокольчик над дверью, Джекилс скажет «добро пожаловать», я обернусь, чтобы принять заказ, и увижу либо одноклассника Одетт с плохими известиями, либо учителя, гневно пыхтящего через ноздри и захлёбывающегося от возмущения: «Эта девочка — хуже мальчишки!» Всю зиму так и прождал. Но никто, кроме самой Одетт, не заходил в «Беркут» после школьного дня. Она же сияла, как новогодняя ёлка, мотала головой, сбрасывая с волос снежинки, и, топая сапожками, неслась сначала к Гаспару, потом — ко мне.       — Какая хорошенькая! — восклицала восторженно управляющая, подсовывая Одетт чашку горячего шоколада.       Её обступали со всех сторон Джекилс, Тутси и Лаки, гладили по волосам, спрашивали: «Как в школе?», «Друзей много?», «Еда-то там вкусная? Не голодаешь?», «Тест сложный был?», «Я вижу, ты девочка умненькая! В самом деле!» Одетт румянилась, вжимала голову в плечи и на любой вопрос застенчиво отвечала: «всё хорошо» или «спасибо». Я искоса наблюдал за этим ежедневным представлением, подмечая новые тонкости в игре Одетт и её самые удачные уловки, а Гаспар бродил в стороне — злой с похмелья.       Законное проживание в подвале вытянуло наружу его дурные привычки, звон чаевых нашептал опять взяться за выпивку, и Гаспар мог вернуться «домой» смертельно пьяным, неизменно провоцируя ругань. Нередко он заводился настолько, что выталкивал меня за дверь — скитаться по улицам Денвера до рассвета. Закрытые магазины, мирно падает снег, заметая совсем свежие следы, проносятся редкие машины и пропадают за жёлто-белой стеной. Я снова закурил. Не сумел вытерпеть холод, справиться со злостью, найти другой способ вытеснить из груди тоску по дому — скоро будет год, как меня выгнали из клана. Да, пожалуй, так будет правильнее всего сказать — выгнали. За целый год я не обмолвился с отцом ни словом. Как он поживает? Думает ли обо мне? Одна затяжка, вторая, третья — шипит сигарета, а я по несколько раз представляю, как отец узнаёт от Маринетт, что я сбежал, запирается у себя в кабинете и тихо, втайне ото всех, даже от матери, справляется со скребущей изнутри виной.       В одну из таких ночей за мной выбежала Одетт. Надо отдать ей должное — она всегда мужественно переносила ссоры: не плакала и не влезала, но могла увязаться за мной. Я в ней не нуждался, но и не гнал прочь, позволяя в тишине следовать за собой. Мы дошли до катка — того самого, что находился недалеко от «Беркута». Было раннее утро, на катке скользила пожилая супружеская пара, хватаясь друг за друга, чтобы не упасть. Мы с Одетт тоже сошли на лёд и неуклюже покатили себя по периметру катка. Снег валил большими хлопьями, мы пробирались сквозь него неспеша, Одетт периодически посматривала на меня и совсем слабо улыбалась, когда снежинка приземлялась на кончик её носа.       — Давно ты знаешь Гаспара? — спросил я, взглянув на Одетт.       — С раннего детства, когда мы ещё жили в Тихуане, — ответила без промедлений, словно только и ждала, когда я спрошу.       — Откуда ты его знаешь?       Она притормозила, отвела глаза в сторону, вспоминая:       — Гаспар хорошо знает мою мать, вернее, знал когда-то. В любом случае, он её ненавидит.       — Поэтому он обокрал её?       — Возможно.       — Он не рассказывал тебе, за что ненавидит твою мать?       — Я и не спрашивала. Мне кажется, это вполне естественно — ненавидеть её.       Её щёки покраснели от мороза, волосы растрепались, на губах появился фиолетовый оттенок; за спиной — растекалось розовое небо, и кружилась пушистая метель. Зелёный свет фонарей касался Одетт лишь слегка, будто боялся сломать оболочку нежности, вытянуть на поверхность море невысказанной обиды. Мне сделалось жутко от того, с какой уверенностью Одетт говорила о ненависти, как легко и безболезненно из неё это вырвалось. В Авроре никогда не было столько спокойного отвращения.       Мы больше не возвращались к этой теме и молча катались, пока не выключили фонари, а после — сошли с катка и поплелись обратно в свою сырую каморку. Когда мы добрались до «дома», Одетт потянула меня за рукав куртки и смущённо призналась, что ей очень понравилась прогулка.       Мысль о возвращении в Фоксвилль захватила меня, и чем больше я ею болел, тем скучнее мне виделся мир вокруг. Жажда золота сделала меня одиноким — я не находил интереса в лицах тех, кто не был охвачен той же мечтой, кто никогда не ставил жизнь на кон в Могильнике. Только в Лаки и его одержимости я отыскал схожесть, сузив круг своего общения до его покрытого морщинами лица.       — Эрик, — сказал он мне однажды, — мне не обидно, когда надо мной смеются, потому что знаю — эти люди просто боятся посмеяться над собой. Их веселят мои лотерейные билеты, а я вот что скажу: жизнь — это длинная лотерея, и каждый человек рождается со стопкой билетов в руке. Думаешь, много среди них счастливых? Вот что действительно смешно.       Меня его шутка вогнала в сдержанное отчаяние. В начале марта я купил себе билет и благополучно проиграл. Через неделю купил ещё один, потом — ещё, и ещё, и ещё. В конце концов, Фортуна улыбнулась мне, и я выиграл десять долларов — немного, хватит только на то, чтобы долг в киоске за билеты закрыть. Сжимая между пальцев купюры, дыша морозным воздухом из-под вязаного шарфа, думая о Доротее, я наконец-то понял, что же имел в виду Лаки.       Мы сидели втроём в подвале, кутаясь в куртки и пледы от гуляющего сквозняка. Гаспар курил у входной двери, Одетт ютилась в углу с учебниками, а я, убрав руки за голову, лежал и думал о новом плане.       — Скоро возвращаться в Фоксвилль, — протянуто изрёк Ортис, выдыхая дым. — А там, я слышал, в глубинке образовались банды.       — От кого слышал? — сухо поинтересовался я.       — В местном баре с парочкой старателей пересёкся.       — Допустим, и что?       — А то, что ты — «волчонок» Фальконе — мог бы всех их там припугнуть именем и не трясся бы больше из-за каких-то воришек на улице. Не примкнём к ним сейчас, они не только наши карманы подчистят, но и ковёр из нас себе сделают.       — Это тебе твой опыт бывалого бродяги нашептал?       — И он тоже.       — Для меня, в любом случае, пока самой большой проблемой являешься ты и твоя любовь тратить наши деньги.       — Я польщён.       — Не зазнавайся.       — Я не шучу, надо что-то делать — мне осточертело ходить с поджатым хвостом.       Я перевёл на него взгляд: Гаспар выбросил под ноги бычок и самозабвенно наблюдал, как тот тлеет на сыром полу. Он был поглощён своими зреющими идеями, а я заранее знал, что ни к чему хорошему они не приведут.       — Не суй в это нос, — строго сказал я. — Нам проблемы с бандами не нужны. Пока они нас не трогают, мы не высовываемся.       — Где твой дух авантюриста? — Гаспар оставил стенку, на которую облокачивался, и улёгся на своё спальное место. — Большие деньги там, где скопление человеческих грехов.       — Странно, что ты всё ещё не богат.       Гаспар вяло рассмеялся:       — Глазом не успеешь моргнуть, а эти бандюганы станут не только богатыми, но и властными.       — Ты мне надоел, — устало промычал я. — Не суйся к бандам, ты их натуру не знаешь, так что делай то, что получается у тебя лучше всего — пудри людям мозги.       — Это приказ, синьор Фальконе? — с иронией уточнил Ортис, но я ему не ответил.       На улице поднялась метель, и через мансардное окно мы могли видеть быстро бегущие ботинки, забирающие у нас и так слабый свет от окон и фонарей. Их глухие разговоры мешались с завыванием ветра, а на него я уже давно привык не обращать внимания. Задумчивый взгляд Гаспара не давал мне покоя, и я решил, что время как никогда подходящее, чтобы выложить ему план. Кушетка протяжно взвыла, когда я сел на ней.       — У меня есть идея получше: мы разбогатеем на «золотой лихорадке», но для этого придётся потратить все деньги Доротеи.