Обманчиво прекрасно

      На доске объявлений прямо так и было написано почерком миссис Уилсон: «14 сентября, 12:00. Школьное собрание во дворе для седьмого и восьмого классов. Присутствовать обязательно!!!». Ну, мы и пришли, как было сказано: школьный двор, 14 сентября, 12:00. Мистер Дэнсон, чтобы его все видели и слышали, встал на стол, а администрация вцепилась в этот стол когтями, боязливо косясь то на директора, то на нас — на нас они, конечно, смотрели больше с предупреждением, нежели со страхом, будто мы собирались все разом кинуться вперёд и повалить Дэнсона на землю. Быть может, если бы я изначально знал причину собрания, то действительно вёл бы себя куда агрессивнее: мистер Дэнсон объявил, что через два месяца мы пишем «наиважнейший тест» для выявления среднестатистического уровня образования в Фоксвилле. И сердце моё от этой новости куда-то провалилось.       Домой я волочился, вырывая себе попутно волосы на голове, — контрольные были самым страшным кошмаром в моей жизни. Я ничего не знал, всегда халтурил, а если и учился чему-то, так это списывать незаметно. Не сдам этот тест, так мистер Дэнсон обязательно вернёт меня в шестой класс. И мама меня повесит. Мама точно повесит меня, когда узнает, что я остался на второй год. Вскоре я успел убедить себя, что прослыву в Фоксвилле вечным школьником и буду сидеть за одной партой со своими внуками, а каждую осень, когда я снова буду приходить к мистеру Дэнсону — уже седой и морщинистый, — он будет раздражённо цыкать и говорить: «Ну, стыдно должно быть» — и так до самой смерти.       — Меньше драмы, это же просто контрольная. Мы таких уже сколько писали — мама не горюй! — пытался подбодрить меня Адриан, но, во-первых, мама будет горевать, а во-вторых, я от таких напутствий только больше скис. Просто контрольная! Просто — скажет тоже.       Весь следующий месяц я, обливаясь то потом, то слезами, готовился к контрольной работе. Мистер Дэнсон, как завсегдатай нашей пекарни, любящий потрепать языком за чашечкой двойного эспрессо, конечно же, не смог не поделиться с родителями новостью — лицо у папы осунулось так, будто это ему предстояло тест писать, а мама сказала: «Всё правильно, пусть не расслабляются».       Да, я не мог расслабиться ни на минуту. Из-за стресса я стал плохо спать, временами терял аппетит, и у меня даже задёргался глаз — эта гадкая напасть сломила меня окончательно, и я, переполненный тревогой, обратился к бабуле Марго, как к человеку-болячке. Бабушка осмотрела меня со всех сторон и попросила показать, как именно дёргается глаз. Я ей поочерёдно каждым глазом сымитировал. Она мотнула головой, как от дурного сна, и, запутавшись, рявкнула, мол, зачем я ей и тем, и другим глазом показываю — какой именно дёргается? Ещё так уставилась — глаза огроменные из-за очков, — что у меня помутнение рассудка случилось, и я вмиг всё забыл.       — Так, — задала нравоучительный тон бабуля, — если правый дёргается, то хорошо — значит, скоро приятные известия получишь; а если левый — то у тебя проблемы с нервной системой.       Остальные напутствия я слушал вполуха, пытаясь скрыть лезущую наружу улыбку. В голове созрел дерзкий план, а потому уже было не столь важно, какой глаз дёргался у меня в действительности — я ведь точно знал, что левый.       На следующий день я подошёл к мистеру Дэнсону — хотел предупредить его о своём недуге. Чтобы он уж точно освободил меня от теста в пользу психического здоровья, я сгустил краски, добавив, что у меня не только глаз дёргается, но ещё и руки постоянно дрожат. Мистер Дэнсон страшно побледнел и поволок меня к доктору Кейну, по пути встревоженно говоря: «Это ужасно, Дастин! Мой дед умер от точно таких же симптомов». Теперь наступил мой черёд бледнеть. Я уже и забыл, что соврал про дрожь в руках, и, сидя перед Кейном, чуть ли не плакал при мысли, что скоро помру. Честное слово, мне чудилось, будто глаза у меня без конца дёргаются, руки дрожат как в припадке, а по лбу течёт ручьями холодным пот, точно ещё минута — и меня из кабинета ногами вперёд выкатят. Доктор Кейн, как и бабушка, внимательно осмотрел меня со всех сторон, побил молоточком по коленкам, задал несколько вопросов и по итогу сказал, что я полностью здоров.       — У тебя стресс, Дастин. Тебе необходим здоровый сон.       Глупая это всё-таки вышла история. Мама с бабушкой стали бдить за мной сутки напролёт, переживая, как бы я при своих-то симптомах не сошёл с ума, а я ещё и как дурак им подыгрывал — не признаваться же во вранье! Правда, изображать из себя героического мученика и занимать почётное место бабушки мне быстро надоело, и я принялся так же правдоподобно разыгрывать, как иду на поправку.       Выяснилось, что дёргался у меня всё же правый глаз: вскоре я получил известие. Родители где-то вычитали про «мотивацию у детей учиться» и решили, что работает она исключительно ультиматумом: пообещали, что если мы с Адрианом хорошо напишем тест, то они каждому подарят кассетный плеер. Ох, приятное ли это известие — спорный вопрос. Потому что лично я никакого прилива «приятных» чувств не испытал, напротив — я готов был вопить от отчаяния: мне так хотелось плеер!       Я пустился, что называется, «во все тяжкие»: попросил Адриана натаскать меня по математике. Ни к чему хорошему эта затея не привела. Я был туп, как пробка, — ничего не укладывалось у меня в голове и испарялось уже под вечер. Вот я решаю уравнение и вроде всё понимаю, а вот перед сном посмотрю на свои записи и не верю, что это я их написал. Поначалу Адриан терпеливо относился к моей умственной отсталости, но потом, не выдержав, заявил, будто я нисколько не стараюсь. Мне было так обидно, что я выплюнул: «Да это ты плохо объясняешь, вот я и запомнить ничего не могу!» И мы разорались друг на друга — прямо глотки драли — пока Адриан не сделал поистине разумную вещь: убрал учебник по математике в самый дальний угол со словами «ругаться из-за учёбы — делать нам что ли нехер?» После этого, занятия у нас долго не длились — как только у Адриана сдавали нервы, мы прятали учебники с глаз долой.       Английский язык мы стабильно писали на «C+», поэтому попросили Фиону нам помочь — последние работы у неё были на «B+», — но мистер Томпсон категорически заявил: «Нет, отвлекать будете» — и прикрыл, как говорится, лавочку. В конце концов, я окончательно перестал ломать голову над тем, как подготовиться самому, и думал только над тем, кто может помочь мне подготовиться. У кого хватит терпения залатать все дыры в моей голове, кто умён до безобразия и кто уже имеет опыт в обучении. Короче говоря, за три недели до теста я решился на самые безумные меры — пошёл просить помощи у Эрика Мондего.       Он сидел там же, где и всегда — за прилавком тканевой башни — и решал кроссворд, когда я, набравшись храбрости, подошёл к нему с просьбой. Эрик пристально осмотрел меня — с таким ещё видом, будто IQ мой считывал, — и вновь уткнулся в газету:       — Не хочу.       — Почему?! — воскликнул я (ох, вышло больно эмоционально, я шёл с твёрдым намерением сохранить лицо). Поспешно исправился: — Ну, и почему же?       — Сколько платишь? — Эрик вписывал буквы в клетки, и вопрос его прозвучал как бы между прочим, но когда я, опешив, промолчал, он кивнул: — Вот почему.       Да чёрт его дери! Я сделал глубокий вдох, вспоминая, как много поставлено на кон: моя самооценка, мой плеер и, конечно, моя жизнь седого школьника. Длинная нить судьбы завязалась в тугой узел на этом самом моменте. Ещё один глубокий вздох — сказал решительно:       — Назови цену.       В строгих, всегда холодных чертах Эрика проскользнуло удивление. Мне не удалось сдержать улыбки: выбить Эрика Мондего из колеи — я, должно быть, первопроходец. Но он вновь напустил на себя непреступный вид:       — Я не буду тебя учить, — сказал как отрезал.       — Да я же готов платить!       — И заниматься в паре с Одетт?       — Эм.… Да? — с натяжкой согласился я.       — И слушаться меня? Выполнять все задания, которые я буду давать? Не опаздывать?       — Может, мы ещё договор, блин, подпишем?!       — Тц, — он скрежетнул зубами и, отбросив газету в сторону, пробил меня насквозь взглядом, что я толком пошевелиться не мог, пока он говорил: — Я готов тратить время на разгильдяя, вроде тебя, только при двух условиях: мне платят, меня уважают. Тут, прошу заметить, нет «или». А вот тут есть: или так, как я сказал, или ищи себе другого репетитора.       — Хорошо-хорошо, по рукам, — примирительно закивал я, готовый чуть ли не броситься обниматься в знак признательности — я и не надеялся, что Эрик согласится, — и ликующе выпалил: — Мы будем стараться!       — Кто это «мы»?       — Мы, в смысле, я и Адриан… Он не пришёл… Но ему тоже нужен репетитор… — я начал откровенно мямлить. Продумать эту часть своей речи времени как-то не нашлось.       — Раз уж ему нужно, то пусть сам и подойдёт. Мне прекрасно известно, что твой брат не немой, — Эрик облокотился обратно на спинку стула и развернул газету, обозначив, что «вопрос закрыт».       Естественно, я Адриана в свой план не посвящал. Он всё ещё злился на Эрика, считал его чуть ли не самым последним негодяем, а так как процент удачи был мизерным, я решил бомбу раньше времени не сбрасывать. Но рассказать всё же пришлось, и мы разругались в пух и прах. Адриан обозвал меня предателем, а я его — эгоистом: ему-то, с его мозгами, конечно, жилось значительно лучше, чем мне, и плеер у него будет, и помощь Эрика не так-то нужна. Закончилось всё тем, что мы сцепились, как пьяные мужики из-за последнего глотка в бутылке, и разорались на весь дом. Только с помощью усилий папы и пастуха Тэкери, который, по счастливой случайности, зашёл в гости, нас удалось расцепить.       Как бы то ни было, «контракт» я уже заключил: десять долларов за занятие, занятий этих аж четыре в неделю, и все — в пекарне Армани. Увы, другого места не нашлось. И, увы, грызть гранит науки на пару с Эриком приходилось по вечерам — после закрытия лавки Мондего. Такой расклад мне не особо пришёлся по душе. Дело в том, что вечерами я довольно туго соображал, отвлекался чаще обычного, а монотонный голос Эрика был, так скажем, вишенкой на торте, вгоняющей в сладкую дрёму. Однако на первом уроке, вопреки всем ожиданиям, я круто разнервничался и всё следил за тем, как сижу, как смотрю, какое у меня выражение лица. Я был так занят положением собственных бровей во время разбора темы, что весь поток информации благополучно пронёсся мимо моих ушей. Эрик раскусил меня сразу — он был страшно проницателен, — я даже притвориться не успел, будто раздумываю над ответом, как он сухо вынес: «Ты не слушал».       Ну, надо сказать, на первом занятии не один я выглядел так, будто сижу с несварением желудка, — Одетт тоже чувствовала себя не в своей тарелке: постоянно то грызла ногти, то чесала запястья, что выглядело отнюдь не здорово, хотя вполне соответствовало неандертальским повадкам нашего тирана в юбке. Эрик — с заметным усилием — терпел возню рядом половину занятия, пока в итоге не схватил Одетт за руку и не пригрозил ей: «Сейчас же не прекратишь и оставшееся время будешь сидеть в перчатках». Одетт спрятала ладони под коленками, но было видно — Эрика она теперь почти не слушала. Сам Эрик вёл себя невозмутимо — несмотря на то, что сидел в окружении двух рассеянных идиотов, — только изредка скашивал взгляд на ширму, ведущую в дом, будто ждал, что оттуда вот-вот выпрыгнет Адриан и сорвёт урок. Но Адриан демонстративно ушёл через заднюю дверь дома перед приходом Мондего. Наверняка, удрал к Монетке рубиться в приставку, либо к Оливеру — учиться играть на банджо (его новая одержимость).       Честно говоря, о первых занятиях у меня остались довольно смутные воспоминания — я, правда, впадал в панику всякий раз, как Эрик смотрел на меня чуть суровее обычного. Хуже всего, пожалуй, было, когда я спустился в спортивных штанах и довольно изжёванной толстовке — Эрик медленно прикрыл глаза, словно я ему уже до смерти надоел, и попросил: «Иди-ка, переоденься». Я-то думал, он пошутил — мысль, что можно вот так серьёзно относиться к внешнему виду, показалась мне из ряда вон выходящей — и решил подыграть, спросив, мол, ему будет больше по вкусу, если я приду в галстуке или в бабочке, а Эрик, почти дрожа от злобы, процедил: «Ещё раз заявишься в пижаме, готовиться к тесту будешь самостоятельно». Угроза, как смачная пощёчина, мигом привела меня в чувства: не проронив ни слова, я кинулся вверх по лестнице переодеваться. Когда я вернулся за стол, Одетт выразительно прыснула — постаралась, чтобы я точно услышал, — но мне было не до неё: я всё занятие, как на иголках, просидел, доказывая и так и эдак Эрику, что я не потерянный отморозок и всеми правдами и неправдами его уважаю.       Вот, это самое яркое, что отложилось в памяти с первых, наполненных сконфуженностью деньков. Потом, когда уверенность, что Эрик взялся за меня конкретно и не бросит на произвол судьбы, внутри закрепилась, врождённая лень и вечерняя апатия всплыли наружу — порой я позволял себе задремать. Делал я это, как мне казалось, очень продуманно: облокачивался лбом на руки, закрывал ладонями лицо и спал под равномерный бубнёж Эрика, под тихие вычиты Одетт.       Мы сидели за столиком у окна, лил дождь, люстра периодически мигала, в противоположном углу чета Кейн играли в шахматы, и миссис Кейн порой печально вздыхала: «Я тороплюсь, да, тороплюсь, это всё моя врождённая жадность», — а доктор Кейн шёпотом её успокаивал. Будто бы издалека, напоминая непонятную песнь мифических созданий, долетал голос Эрика — он обсуждал с Одетт её ошибки в задаче. Шум вокруг убаюкивал.       — Тебе удобно? — спросил меня Эрик, когда я всего на пару секунд — возможно, чуть дольше — прикрыл глаза. Я тут же сел прямо, ответил, не подумав:       — Да-да, удобно.       — Ах, ну, я очень рад! — с сарказмом отозвался Эрик. — Если вдруг понадобится подушка или ещё что — ты только скажи, не стесняйся.       — Брось ты, я же дома, — ляпнул я, как последний кретин.       — Раз ты дома, тогда иди спать к себе в кровать, — рубя слова на слоги, посоветовал Эрик.       — Вот именно, — мигом подключилась к втаптыванию меня в грязь Одетт. — Ты бы ещё храпеть начал.       — Ого, — с деланной лестью сказал я, — впервые ты открыла рот, и мне не захотелось вырвать себе уши.       — В твои уши столько ерунды льётся, что лучше бы ты их сэбе оторвал.       — Когда ты молчишь, количество ерунды сокращается до минимума.       — Эй, — Эрик побил костяшкой указательного пальца по столу — он всегда так делал, когда надо было привлечь наше внимание. — Сейчас же прекратили.       Мы прекратили мгновенно, оцепенев под его ледяным взглядом, от которого душа в пятки убегала.       — Вот так, — кивнул Эрик, элегантно откинувшись на спинку стула. Он всё делал элегантно, с завидной лёгкостью, будто ничего и не весил. Одетт не обладала и половиной этого изящества. — Теперь продолжим наше донельзя скучное занятие.       Я подпёр щёку рукой и, вполуха фиксируя объяснения, исподлобья наблюдал за Одетт. Надо было видеть, как она слушала: придвинется к Эрику поближе и чуть ли не в рот ему заглядывает, чтобы ничего не упустить — жуткое зрелище. А когда наступал черёд самостоятельной работы, она наклонялась низко-низко к тетради и строчила, не отрывая носа (порой мне казалось, что как раз-таки носом она и пишет), будто в соревнованиях по скорописанию участвовала. Не знаю, есть ли такое слово, но смысл вот в чём: как она писала, зрелище тоже было жутковатым. Эрик её одёргивал: просил сесть прямо, заколоть волосы, собрать локти и всякое такое. Руки свои она, кстати, трогала значительно реже, чем в первую неделю, но изредка всё же трогала, особенно, если замечала, как я исподтишка за ней наблюдаю.       Если Одетт не отыгрывала роль «голодной собаки», мечтавшей перегрызть мне глотку, и не концентрировалась на своих руках, то украдкой могла бросить на меня заинтересованный взгляд, будто я какое-то диковинное создание. Мне иногда всерьёз казалось, что Одетт прилетела с другой планеты: какой-нибудь очень далёкой и очень маленькой, где совсем не знают о существовании The Beatles, комиксов Marvel, старых-добрых анекдотов про поляков и ещё кучу всякой всячины, которой нормальные подростки забивают себе головы. Одетт до странного много удивлялась. Она, говорю же, смотрела на меня как на инопланетянина.       Кажется, это было занятие третье. Эрик проверял нашу домашнюю работу — взгляд непроницаемый, пальцы умело вертят ручку, — а меня в сон клонило (тогда ещё наглости не хватало задремать), и я решил повалять дурака. Спросил у Одетт:       — Знаешь, как добраться до любой точки в Фоксвилле? Универсальная формула, — я дождался, пока она посмотрит на меня пытливо, и, сдерживая смех, продолжил: — Тебе всегда нужен второй поворот направо, потом — прямо, и до самого утра!       — Обязательно воспользуюсь, — ответила Одетт. Не посмеётся даже.       — В Мексике что, Питера Пэна не читают? — недовольно протянул я, сообразив, в чём дело. Когда она покачала головой, я спросил: — Ну, а про лилипутов вы там слыхали, м? Знаешь, что до их страны по морю можно доплыть?       — Дастин, хватит нести ерунду, — не поднимая головы, одёрнул меня Эрик.       В следующий раз, когда по радиоприёмнику бабули Марго крутили «Every breath you take», Одетт на полном серьёзе спросила, кто исполняет песню. А буквально в начале сегодняшнего занятия, когда я пародировал танец булочек Чарли Чаплина, она, улыбнувшись одними уголками губ, похвалила: «Здорово придумал». Я сделал вид, что не услышал. Пусть не думает, будто таким нелепым образом может вызвать у меня симпатию. Дело не в том, что она глупая, а в том, что она будто «не от мира сего», словно её всю жизнь держали в каком-то подвале без доступа к телевидению и радио.       Закончили мы к десяти. Перед уходом Эрик сделал крюк и плавно остановился возле прилавка, чтобы поздороваться с мамой. Между ними сложились весьма тёплые отношения, и иногда мама могла сказать за завтраком: «Эрик такой приятный молодой человек — как говорится, настоящий джентльмен». Адриан на это глаза закатывал и ворчал: «Только настоящих джентльменов убили снобы, вроде этого приятного молодого человека». Папа, его не слыша, поддакивал: «Да-да, хорошо, что наши мальчишки с ним общаются». Грета восклицала: «Жаль, что только мальчики!» — а Адриан в полный голос нос воротил: «Чёрт, не общаюсь я!»       Эрик и Одетт ушли. Им вслед покачал головкой дверной колокольчик. Я побрёл в кухню, чтобы выпить молока перед сном, и, огибая всевозможные травы, свисающие с потолка, увидел за окном светлячков. Целая стая — маленькие, яркие, быстро летящие в непроглядную тьму. Сорвавшись с места, я пулей бросился к крыльцу, но, почти достигнув его, притормозил. Дверь крыльца была приоткрыта, и со своего места я мог хорошо разглядеть Адриана. Он стоял на последней дощатой ступеньке, убрав руки в карманы куртки, и задумчиво смотрел вдаль. Его облепили светлячки — осветили нахмуренные брови, напряжённые скулы, его неопределённую тяжесть в глазах — кружились вокруг него, словно звёзды, а он и не замечал. Смотрел мимо — на уходящих Мондего. Загадочно долго смотрел. Печально безразличный к красоте вокруг, которой я себя лишил, бесшумно попятившись в тень коридора.       Самую страшную ночь в году мы отмечали, как и подобается, в самом страшном месте — Крокодиле. Старшие обещали мясо, но дождь загнал нас в тесный, душный фургон, и выбор еды сузился до сухарей и пива. Вдесятером мы скрутились в прокуренном салоне, приглушили свет и зашептали загробными голосами истории. Майкл вызвался рассказывать первым — он сидел на выдвижном столике и для обострения сюжетных поворотов делал резкие выпады вперёд, при этом издавая какой-нибудь пронизывающий до костей звук. Все вздрагивали с громким «мать твою!», переживая по большей части за сохранность стола, и только один Олли пищал по той причине, которой изначально добивался Тэкери. В запале Майкл перевернул пиво Итана — посыпался шквал бранностей, вверх взметнулось несколько пар рук, сжатых в кулаки, — и то, расплескавшись по полу, добавило терпкие нотки к застоявшемуся крокодиловому зловонию. Когда все подостыли, настал черёд Монетки рассказывать страшилку. Он уныло простонал две истории, вымотав всех своим хрипом, и, убедившись, что его не попросят больше выступать, удовлетворённо откинулся на спинку пыльного дивана рядом с Адрианом.       Брат, найдя в одной из куч Крокодила чёрный маркер, разрисовывал стены пошлыми каракулями, подключив к своему занятию Брендона Кейна и Урсулу Тарлоу, которые уже были достаточно пьяны, чтобы глупо хихикать над кривыми половыми гениталиями. Адриан, умело заговаривая им зубы, клянчил их пиво и давал сделать пару глотков Монетке — у того от алкоголя заполыхали уши, и он растёкся по дивану, погружённый глубоко в себя. Адриан специально отделился от основной компании, собрав свою собственную, чтобы не праздновать Хэллоуин вместе со мной. Я всеми силами старался не придавать этому большого значения, и, тем не менее, внутри меня копилась досада от происходящего.       Дверца Крокодила распахнулась, и первым делом внутрь проник запах дождя, за ним — холод, ну а после — в и так битком набитый фургон втиснулся гуляка Бетелл. Если бы он пришёл с пустыми руками, то мы бы мигом его развернули, но Гуляка вытащил из карманов своего необъятного плаща две бутылки бурбона, как проходной билет, и задорно помахал ими. Все тут же подобрели, по лицам расползлись пьяные, приглашающие присесть улыбки. Бетелл, здороваясь с теми, до кого мог дотянуться, остановился рядом со мной. Сказал по-деловому:       — Давай я сяду на твой стул, а ты — ко мне на коленки. Места нет.       — Эй, мне не пять лет, чтобы у кого-то на коленках сидеть, — взъелся я и упрямо сложил руки на груди. — Значит, постоишь.       — Тогда я сяду на тебя.       — Попробуй только, ты меня, блин, раздавишь!       Гуляка, нетерпеливо цыкнув, рывком поднял меня с пригретого местечка и, сам на него плюхнувшись, усадил меня к себе на коленки.       — Сука, чё ты ко мне именно прицепился? — разорался я, брыкаясь. — И не обнимай меня! Убери руки с моей талии! Ты весь мокрый, хоть бы плащ снял!       — Ну, всё, всё, — устало протянул гуляка. — Твоё место самое удобное, а теперь заткнись.       — Сам заткнись!       После того, как гуляка угостил меня бурбоном, я успокоился. Всё, в общем-то, стало реально стерпеть, когда я оказался «под мухой»: приближающаяся контрольная работа, злящийся Адриан, мокрая одежда Бетелла, липнувшая к моей спине. Вонь Крокодила притупилась, множество голосов смешались в один неразборчивый ропот — я ни черта не разбирал из услышанного, будто все разом заговорили на китайском языке. Только рассказ гуляки Бетелла под ухом, который предназначался Итану и Жаку, оставался мне понятным — его-то я и слушал, чувствуя подступающую к горлу тошноту.       — … Первым, значит, пришёл сын с письмом. Был полдень. Заходит и выглядит каким-то потерянным, достаёт конверт из пальто, а на стойку не кладёт. Всё смотрит и смотрит на него, то сильнее сжимает, будто сейчас порвёт, то наоборот — вот-вот выпустит, чтобы это треклятое письмо куда-нибудь подальше от него улетело. Я решил его растормошить, но он ни в какую — очень был чем-то озабочен и меня будто даже не слышал. В конце концов, ушёл, так ничего и не отправив.       — Блять, ну и что? — не выдержал Итан. — Передумал.       — Захлопнись, я же сказал, сегодня не только Эрик приходил — отец его тоже! — рявкнул Бетелл, и у меня сердце сжалось при звуках знакомого имени. По привычке я бросил взгляд на Адриана — он, конечно, на меня не смотрел, но тоже прислушивался к рассказу.       — Отец пришёл спустя минут пять-десять, точно не скажу, — продолжал Гуляка, успокоившись. — Сразу подходит ко мне и спрашивает: «К вам сейчас приходил молодой человек с янтарными глазами?» Я отвечаю, что приходил, ушёл совсем недавно. Тогда он говорит: «Это мой сын, не могли бы вы показать мне письмо, которое он отправил?» Ничего он не отправлял, говорю, но Мондего мне не поверил. Спорить не стал — ушёл, но злой был, как собака. Срань какая-то непонятная, да?       — Интересно, что было в том письме? — неожиданно к разговору подключилась Урсула.       Вопрос каждый счёл достаточно занятным, чтобы оторваться друг от друга и высказать своё предположение. Я даже не пытался запомнить весь тот поток глупостей, что сочился, как вода из крана, и всё никак не затихал. В деревне сплетничество было делом обыденным, особенно, если дело это касалось кого-то, вроде Мондего, — людей слишком таинственных, чтобы о них молчать. Но я молчал, и другим бы посоветовал, если бы не чувствовал себя так ужасно. Адриан тоже не принимал участия в общем галдеже и только с задумчивым видом вертел между пальцев зажигалку.       Меня всё же скрутило, и я вылетел на улицу проблеваться. Дождь, ободряюще, хлопал меня по спине, кроссовки насквозь промокли, а меня всё выворачивало и выворачивало. Из Крокодила выскочили Майкл и Жак и от души стали смеяться надо мной. Ублюдки! Вот же позор!       — Полная отключка, Дасти? — послышался обеспокоенный голосок Оливера.       К следующему вечеру я расклеивался, как грёбаное оригами, — моё лицо окрасилось в болезненно-белый цвет, губы высохли, потрескались, всё до меня долетало с ощутимой медлительностью: Эрик открывал рот, но смысл его слов доходил до меня спустя минуты три как минимум, а как максимум — я бестолково моргал, пока его губы не смыкались в тонкую линию. Короче говоря, я находился в действительно «полной отключке» от реальности.       — Да что с тобой? — не выдержав, спросила Одетт. Ещё таким тоном спросила, с таким требовательным выражением лица, будто я на руках перед ней танцевал, напрашиваясь на звание конченого психа.       — Последствия Хэллоуина, — пробубнил я. — Знаешь, чё это? У вас в Мексике Хэллоуин празднуют?       — Нет, у нас празднуют Dia de los Muertos.       — Что за хрень? — не понял я.       — За языком следи, — встрял Эрик. — И хватит болтать, ты за всё занятие единственное, в чём преуспел, — это в подсчёте ворон.       — Будь милосерднее, мне хреново.       — Это твои проблемы.       — У тебя что, какая-то аллергия на безобидные разговоры? Почему ты так реагируешь?       — Как так?       — Ну… — я стушевался, взятый в сети его молчаливого порицания. — Не принимаешь участия?       — Назови хотя бы одну причину, почему должен, — он подождал буквально две секунды: — А теперь закрой рот и берись за задание.       Эрик был явно не в духе — с самого начала сидел без настроения, отчего я поневоле вернулся к рассказу гуляки Бетелла. Я не собирался совать нос в чужую семью, что-либо спрашивать, но мне никак не удавалось выбить из головы назойливые воспоминания о минувшем вечере, о дурацких догадках, о вопросе Урсулы: «Что было в том письме?»       Пока мы с Одетт выполняли задания, Эрик листал книгу, которую взял с полки стеллажа. Там всякая бульварщина лежала, и мне вдруг стало стыдно за это — Эрик, наверняка, презирал любителей подобной литературы. Я чуть было вслух не сказал, что не читаю таких книг, что они для посетителей, а сам я люблю серьёзные произведения. Почему-то рядом с ним мне постоянно хотелось оправдываться. Быть вровень ему. Ближе к нему, чем к сплетням в Крокодиле. Когда он впервые зашёл в пекарню — знаю, может, глупо прозвучит, — мне показалось, будто ему тесно у нас. Будто его сущность во много раз больше дома Армани, будто я совершаю некое насилие, заталкивая его в мир дешёвой беллетристики, примитивного интерьера и грубого, как необработанное поленье, говора.       Да, мне нравился Эрик, каждая его черта, отличная от моего деревенского окружения, от меня самого. Может, поэтому его секреты так меня манили. Манили именно тем, что я не мог в силу своего происхождения их разгадать.       — Я закончила! — чуть ли не выкрикнула Одетт и метнула в меня искромётный взгляд. Понятия не имею, с чего она взяла, будто мы соревнуемся.       Пока Эрик проверял задание, Одетт водила пальцем по запотевшему стеклу, кропотливо вырисовывая фигуры всяких животных, и вдруг обратилась ко мне:       — Где твой брат?       — Чего?       — Ты прекрасно слышал, что я сказала, — произнесено это было прямо в духе Эрика — она ему часто подражала: копировала интонацию, мимику, даже некоторые привычки, вроде крутить ручку между пальцев, задумавшись (получалось у неё далеко не так ловко).       — Гуляет. Тебе какое дело?       — Интересно просто, почему не он натаскивает тебя по математике?       — А тебе что, внимания не хватает? — я прекрасно знал, что Одетт ревновала Эрика ко всему живому.       — Не в этом дело. Адриан, он ведь… очень способный.       — Одетт, перестань его отвлекать, — Эрик вернул сестре тетрадку. — Лучше сделай работу над ошибками ко всему второму заданию. У меня язык отсох объяснять тебе одно и то же — сосредоточься.       Такое поведение совсем было не похоже на Эрика — его будто подменили. Всегда терпеливый с Одетт, сколько бы раз она его ни переспрашивала, он внезапно разозлился. Эрик поднялся из-за стола, увидев, что в пекарню вошли мама с папой, и коротко распорядившись «вернусь — проверю», ушёл к родителям. Я посмотрел на Одетт: она переменилась. Вот только недавно излучала почти мировое спокойствие, а сейчас — вся сжалась, голова низко опущена к тетради с перечёркнутым решением, руки вцепились в напряжённые плечи. Точно она сама себя успокаивала. Мне стало жаль её.       — Эй, не реви тут только, посетителей распугаешь, — сказал я полушутя. Одетт никак не отреагировала, я ткнул её в плечо: — Слышь, успокойся, я вот тоже ни черта запомнить не могу. Эрик, он…       Одетт вскинула голову, и я непроизвольно отшатнулся — глаза у неё были полны слёз, но такие злющие. На долю секунды я даже подумал, что она мне сейчас пощёчину влепит или перевернёт стол. Её заниженный, слишком грубый для девочки голос упрекнул:       — Как ты можешь быть таким безразличным к себе?       Во мне что-то щёлкнуло, болезненно свернулось. Мне было неприятно, я был взбешён, — но чем? Её тоном, её взглядом? Или же тем, как предательски откликнулось сердце на звуки сурового «безразлично»? Я посмотрел на Одетт — она глядела в ответ. Ни капли злости, только смутная вина.       — Это было лишнее, прости, — тихо и весьма сухо вымолвила она.       — Ого, ты умеешь извиняться, — я прикрыл чувства сарказмом, Одетт тут же отреагировала:       — Браво, весьма… эм… наблюдательно.       — И не жадная на похвалу, судя по всему, — продолжал я в той же манере.       — У тебя довольно низкая планка для похвал.       — У тебя она вообще отсутствует. Как можно мерить то, о чём не знаешь?       В яблочко — я задел её. Одетт даже побагровела:       — О, ну, ты так точно знаешь больше — сколько раз в день хвалят Адриана?       — Не пытайся посчитать — там двухзначные числа.       — Это был риторический вопрос, идиот, я прекрасно знаю, что ты не умеешь хранить информацию дольше десяти секунд в голове.       — Конечно, ты ведь дальше считать не умеешь — откуда тебе знать-то?       Ещё секунду Одетт смотрела на меня, нахмурившись, — угольные глаза просверливали дырку где-то в середине моего лица, — а потом вскочила и громко затараторила:       — Одиннадцать, двенадцать, тринадцать, четырнадцать, пятнадцать…       Мама с Эриком обернулись к нам, в унисон потребовали прекратить балаган, а я как с цепи сорвался — понял, что за игру Одетт затеяла: подпрыгнул на ноги и, перекрикивая её, стал пересказывать всё, что Эрик объяснял нам на прошлом занятии — пока я не задремал — и, закончив, спросил:       — Ну, и кто тут ничего не помнит?       А она мне с тем же вызовом — в лицо:       — И кто тут не умеет считать?       На мгновение в пекарне стало совсем тихо — только льющаяся вода в раковине да шум радиоприёмника с кухни, где сидела бабуля Марго, нарушали воцарившееся молчание, — а потом мы с Одетт одновременно рассмеялись. Я первый раз слышал, как она смеётся.