Обманчиво прекрасно

      Утро воскресенья было ясным. Через витражные окна церкви пробивались солнечные лучи и ложились красными, синими и зелёными пятнами на лица прихожан, склонивших головы в молитве. Людей, как сказал бы Адриан, — плюнуть негде: в крошечном зале нам приходилось изрядно тесниться и дышать в затылок незнакомцу, чувствуя чужое дыхание на собственном. По одну руку от меня по стойке «смирно» стояла Грета, по другую — бормотали под нос мама с бабушкой. Адриана и папу занесло куда-то вправо толпой. Отец Авель замер перед алтарём в белой рясе, которая из-за окружавших его свечей окрасилась в тёпло-жёлтый цвет. Низкий, мощный голос священника раскатывался по всему залу, поглощая беспрерывный шёпот прихожан, которые вторили его молитве. Всех нас окутало великое таинство — пробралось в нас лёгкостью и чистотой. Когда запел хор, я поднял голову к расписному потолку и одними губами произнёс: «Боже, помоги мне сдать этот тест». До дня «Х» оставалась всего неделя.       С окончанием воскресной службы толпа потянулась наружу — к осенней свежести, к обманчиво тёплому солнцу. На улице гулял поистине морозный ветер, я успел продрогнуть, дожидаясь папу и Адриана, которым никак не удавалось выйти. Но вот, наконец-то, в толпе показались знакомая хромая походка и привычное гнездо из волос. Гнездо вырвалось вперёд, и не успел я и глазом моргнуть, как Адриан уже пронёсся мимо нас, кинув через плечо «вернусь к обеду», и размашистым шагом направился к яблочной аллее, прилегавшей к церкви. Я следил за мелькающим между стволов силуэтом, пока не потерял его из виду, и хотел было броситься вдогонку, как неожиданно передо мной возникли Эрик и Одетт Мондего. Честное слово, будто из-под земли выросли! У обоих — новое пальто (он — в чёрном, она — в бежевом) и невыспавшийся вид, поэтому я нисколько не удивился, когда на моё «утро доброе» Эрик хмуро ответил: «Допустим».       — Сегодня вечером я занят, так что давай позанимаемся сейчас, — сказал он таким категоричным тоном, что слово «давай» прозвучало как-то неуместно.       Я скосил взгляд в сторону аллеи — конечно, Адриан уже благополучно скрылся, — и вяло кивнул. Кто бы мог подумать, что Господь так скоро примется за дело.       До дома мы шли непреднамеренным строем: во главе шествовали папа с бабушкой, за ними — мама, взявшая под руку Эрика и рассуждающая на тему: «Куда катится Фоксвилль со всей это золотой лихорадкой»; следом — Грета со своей подругой, имя которой вылетело у меня из головы, — они вовсю строили догадки о загадочном побеге Адриана; ну, а замыкали строй мы с Одетт. Молча. Она брела, понуро опустив голову к своим ботинкам, под которыми шуршали опавшие листья, и порой втягивала носом воздух, собирая сопли.       — Почему вы с братом выглядите так, будто всю ночь бежали марафон? — спросил я у неё.       Одетт резко вздрогнула, как от удара током, и посмотрела на меня мутным взором, точно не узнавала. Через некоторое время она всё же ответила:       — У Эрика бессонница.       — И она заразна? — это была шутка, но Одетт, естественно, не поняла.       — Не могу спать, когда он такой.       Настроение у неё было неважное, вид — слишком уставший, даже отрешённый. Я решил не лезть и больше ничего не спрашивал. Однако, когда мы сели за стол в пекарне и взялись за ручки, я заметил, что под ногтями у Одетт скопилась чёрная грязь. Она же забилась на некоторых пальцах в щель рядом с кутикулами, но выглядела выцветшей, не такой плотной, будто её оттирали, но так и не смогли полностью смыть. Одетт пришла в новом, совершенно чистом пальто и с такими грязными руками — это приводило в недоумение. Из круговорота догадок и предположений меня вытянул ровный голос Эрика:       — Одетт, иди помой руки. Тщательно, — он, очевидно, заметил, как я пялился.       Одетт посмотрела на свои пальцы и с отсутствующим видом подскочила с места. Пока она шла до туалета, её пальцы как заведённые скребли загустевшую на ногтевых пластинах грязь.       В то утро одна странность сменялась другой: только Одетт закрылась в уборной, как к нашему столику подошла мама и протянула Эрику записку со словами «ты всё взвесь и хорошенько подумай», после чего села обратно за кассу. Это меня совсем сбило с толку.       — О чём подумать? — полюбопытствовал я, вытягивая шею, чтобы заглянуть в записку.       — О том, что ты с таким длинным носом, — Эрик щёлкнул меня по носу, — до ста трёх лет не доживёшь.       — Ой, как жалко! — я показушно потёр пострадавшее место.       До конца занятия я так и не смог собраться — мысли у меня рассыпались на множество вопросов, никак не относящихся к теме урока. Одетт снова не отрывалась от своих запястий — она расчесала их до крови. Эрик, в целом, вёл себя как обычно, если не брать в расчёт его проскальзывающую тут и там рассеянность — то перепутает, какое задание дал, то забудет, где ручку оставил, а когда я изобразил, что засыпаю (исключительно эксперимента ради), он даже бровью не повёл. По его взгляду, направленному в «никуда», можно было догадаться, что мысли Эрика блуждали в другом измерении. Прощание тоже вышло каким-то скомканным: Мондего сдержанно кивнули мне и поспешно удалились, словно опаздывали на крайний поезд.       Переполненный неоднозначным грузом, я поднялся к себе в комнату и, споткнувшись на рогатке Адриана, вспомнил о ещё одном подозрительном обстоятельстве. Раньше я был уверен, что Адриан сваливает к друзьям из нежелания видеться с Эриком и кукует у кого-нибудь перед телевизором, пока я тружусь, не покладая рук. Но вскоре улучшение его оценок по английскому языку стало слишком явным. Конечно, я первым делом предположил, что Адриан, на самом деле, тайком сидит за ширмой, ведущей в дом, и нагло подслушивает мои занятия с Эриком. В следующий раз я попросился в туалет и юркнул за ширму, надеясь застать брата врасплох, но там никого не оказалось. На кухне — тоже. Я облазил все места, где Адриан мог спрятаться, но нигде его не нашёл. Видимо, я слишком громко топал — стены у нас в доме были тонкими — только я уселся обратно за стол, как Эрик недовольно спросил: «Ну что, набегался?». Я спрятал глаза за ресницами, а сам подумал: значит, Адриан нашёл себе другого репетитора. Вопрос только — кого?       Я кинул рогатку на кровать брата и сел за письменный стол, тщетно пытаясь сосредоточиться на задачках. Ничего у меня не получалось — я отвлекался буквально на всё подряд: на весёлые повизгивания Греты с её подругой как-её-там, на перекрикивание родителей внизу, на птиц за окном. Незаметно наступило обеденное время, и домой вернулся Адриан. Он растянулся на кровати и, заложив руки за голову, задремал. Сегодня ровно две недели, как мы не разговариваем, впереди ещё одна унылая неделя молчания. Я здорово истосковался по нему, по нашим глупым шуткам, по разговорам перед сном и идиотским выходкам. Казалось, будто ещё немного, и те счастливые времена начнут покрываться пылью — возможно, звучит слишком драматично, но именно так я это и ощущал. Теперь я даже не был в курсе, с кем брат занимается английским языком, а ведь раньше я знал о нём буквально всё.       — Где был? — решился на попытку разговора, но, как и следовало ожидать, Адриан не ответил. Я повернулся к нему: — Тебе не надоело дуться из-за такой глупости?       — Предательство — не глупость, — не открывая глаз, сердито отчеканил Адриан.       — Это не предательство.       — А что это тогда?       — Это… — я замялся и, не найдя подходящих слов, зашёл с другой стороны: — Ты зациклился на том, что Эрик — негодяй, каких ещё поискать надо, и отказываешься взглянуть на него иначе.       — Я не считаю этого высокомерного индюка «негодяем, каких ещё поискать надо», я считаю его обманщиком и снобом. Зачем мне смотреть на него иначе? Ему это до лампочки, и ты ему до лампочки, ему всё до лампочки, кроме него самого.       — А ты, конечно, знаешь всё лучше всех, — проворчал я. Желание наладить отношения — как ветром сдуло. Осталась лишь голая досада.       — Со стороны взглянуть проще.       — Ага, особенно, если брать во внимание только то, что выгодно твоему тщеславию.       — Повтори, — медленно произнёс Адриан, поднимаясь с кровати.       Меня дважды просить не надо — я без промедлений повторил:       — Ты так привык быть всеобщим любимцем, быть первым и лучшим во всём, поэтому сам факт того, что кто-то не признал тебя, задевает твоё грёбаное эго!       Я подпрыгнул с места в тот самый момент, когда Адриан набросился на меня, и, возможно, сам таким образом подставил лицо под его кулак. Адриан ударил меня — да ещё с такой силой, что у меня ноги подкосились, и я плюхнулся обратно на стул. Полость рта заполнилась металлическим привкусом. Он разбил мне губу. Адриан застыл на несколько долгих мгновений передо мной — неподдельная злоба в его глазах сменилась испугом, — а после, пролепетав «прости меня» и схватив рогатку, выскочил за дверь. Я долго не шевелился — небрежно развалился на стуле и бестолково размазывал по губам кровь, пока изнутри меня съедало чувство недосказанности.       После воскресенья Одетт три дня не появлялась в школе, но вечером в среду Мондего пришли в пекарню, как ни в чём не бывало. Единственное, что выбивалось из картины «у нас всё в порядке», это простуженный вид Эрика — покрасневший нос, заплывшие глаза, сиплый голос. Весь урок он заходился кашлем, пил одну чашку чая за другой, казалось, еле держал глаза открытыми, и всё равно умудрялся бдить за мной с чуткостью тюремного надзирателя. Я, правда, старался не отвлекаться и не засыпать — тест как-никак был уже на носу, да и заставлять Эрика надрываться ещё сильней не хотелось. Мне даже удалось закончить самостоятельное задание раньше, чем Одетт.       — Ничего себе, как стараешься, — хмыкнула она.       — Напоследок можно и постараться, — я откинулся на спинку стула и переключил внимание на Эрика: — Где ты успел простудиться?       — За окном ноябрь, мы живём в палатке — как ты думаешь?       — Паршиво. И когда вы уедете?       — Когда надо.       — Куда? В Денвер?       — Ты мне мешаешь.       — Надеюсь, да, — присоединилась к разговору Одетт. — Мне понравилось там прошлой зимой.       — И чё там такого? — спросил я с деланой скукой, хотя при одной только мысли о большом городе у меня перехватило дыхание.       — Ты никогда не был в Денвере?       — А ты никогда не смотрела фильмы Чаплина? — задетый за живое, съязвил я. Это вмиг её остудило, и ответила она без былого энтузиазма, словно попрекая:       — Там приятные люди, — после чего вновь уткнулась в учебник.       Эрик вернул мне мою тетрадь и, после очередного приступа кашля, сказал:       — Спроси, что непонятно.       — М-м-м, что непонятно… — я хитро потёр подбородок. — Скажи, как понравиться девчонке?       Одетт покраснела, как спелый помидор, словно вопрос напрямую относился именно к ней, а Эрик с выражением лица уставшей матери попросил:       — По делу.       — Ну же, посоветуй что-нибудь! У тебя наверняка большой опыт в таких делах.       — Тебе не рановато о «таких делах» думать?       — Чем раньше, тем лучше — опыт и всякое такое, — я весело подвигал бровями и, будто кто-то потянул меня за язык, выдал: — Я уже целовался.       — Да быть не может.       — А ты, Одетт, целовалась?       — Отвали от меня, — буркнула Одетт из-за книги.       — Поня-я-я-тно, не целовалась.       — Заткнись!       — Дастин, займись делом, а о девушках будешь думать, когда тест напишешь, — сказал Эрик с той холодной безапелляционной улыбкой, которой он обычно заменял точку в разговоре.       — Тогда поклянись, что после того, как я тест напишу, ты что-нибудь дельное посоветуешь!       — Я не даю клятв.       — Тогда пообещай.       — Подойдёшь — подскажу, — смиренно кивнул Эрик.       Я нагнулся низко-низко к тетради, чтобы он не увидел мою улыбку. Значит, поможет. Значит, мы продолжим общаться. Тепло этой мысли приятно стискивало грудь.       После занятия, когда Эрик задержался у прилавка, чтобы перекинуться парой слов с папой, в пекарню зашёл Адриан в своей красной баскетбольной футболке и, собственно, с баскетбольным мячом, который он держал под мышкой. Адриан замер на пороге, увидев Эрика, затем взгляд его скосился на настенные часы и вернулся обратно — демонстративно недовольный. Эрик стоял, облокотившись на стойку, и покрасневшими от простуды глазами равнодушно смотрел на брата. Меня аж всего скрутило от напряжения, повисшего в воздухе, — они не виделись с того самого дня в «Бон Аппетит», почти три месяца прошло, и я всё гадал, кусая губы, кто первый прорвёт тишину, но оба только молча сверлили друг друга взглядом. Их игра в «переглядки» закончилась поражением Адриана — громко хмыкнув, он схватил с прилавка бутылку с водой и ушёл обратно в дом. Эрик невозмутимо вернулся к папе.       — Это Адриан тебя ударил? — голос Одетт прозвучал оглушающе. Я, как во сне, посмотрел на неё — она указала на мою губу. Повторила вопрос — спросила резко, даже злобно, что я сразу замотал головой:       — Нет, задумался и стукнулся о дверной косяк — бывает.       — Бывает, — с неохотой согласилась Одетт.       Она сплела пальцы в замок и начала без интереса наблюдать за посетителями, видимо, ожидая, пока я тоже у неё что-нибудь спрошу. С того вечера, как мы расхохотались на всю пекарню, наши отношения стали двигаться в никому неизвестном направлении: теперь мы говорили друг другу «привет» и «до встречи», спрашивали «как дела?», «как день прошёл?». В пятницу я даже подсел к ней в школьной столовой, чтобы узнать, как она решила одну из задачек Эрика — о, это был удачный ход: мы почти обошлись без неловких пауз. Правда, после этого невинного разговора у кабинета меня ждал Майкл — он стоял, уперев ногу в стену, и ковырялся во рту зубочисткой. Когда я подошёл, друг сказал:       — Видел тебя и Одетт в столовой. Старина, я знаю, вы вместе готовитесь к контрольной… — он начал уверенно, однако выдержать строгость тона до конца не сумел и в итоге ушёл в привычную для него дружелюбность: — Блин, прошу, не водись с ней, ладно? Мне-то фиолетово, но Монетка — мы же дружим с пелёнок… Хорошо, что он вас не видел, а то его бы очередная речевая диарея накрыла, — и Майкл передёрнул плечами, отгоняя воспоминания о бесчисленных монологах Томми.       Монетка, не изменяя традициям, ходил надутым с того самого дня, как я объявил о совместных занятиях с Мондего. В отличие от Адриана, он со мной разговаривал, но не упускал возможности вставить пару гадких шуточек про мою «плешивую подружку». Сначала я подтрунивал вместе с ним, но потом всё незаметно изменилось, и вот мою грудь уже заполняла обида за Одетт — за все те гнусности, которых она не заслуживала.       За окном начался дождь, поднялся сильный ветер. В пекарне сидели Джеймс и Леон Тэкери, и на пугающие завывания снаружи они хором вторили «УУууУу». Всё то время, что Эрик разговаривал с папой, мы с Одетт в итоге просидели в тишине. Я устал, меня клонило в сон, и, честное слово, ни одного достойного вопроса в голову так и не пришло. Когда Эрик наконец кивком головы дал понять, что он закончил и пора домой, Одетт сгребла в руки все свои вещи и сказала напоследок:       — Будь аккуратнее, — после чего пулей вылетела на улицу, что я даже ответить ей ничего не успел.       Чем ближе подкрадывался день Х, тем хуже я себя чувствовал. Я трясся, словно одолеваемый конвульсиями, мои глаза как округлились при взгляде на календарь, так меньше и не становились — мне только сигареты, зажатой между бледных губ, не хватало, чтобы сойти за юного наркомана, мучавшегося от нехватки дозы. И как только я почти смирился с тем, что завалю тест, останусь без плеера и прослыву в Фоксвилле «вечным школьником», шестерёнки Судьбы задвигались в соблазнительной возможности.       Накануне перед контрольной работой я был особенно встревожен и потел больше обычного. Меня кидало то в жар, то в холод, и снова задёргался глаз — на этот раз точно левый. Я подметал на кухне, когда услышал разговор мистера Дэнсона и папы, доносившийся из пекарни. Сначала я совсем не мог понять, о чём они говорили — директор проглатывал половину букв из-за того, что жевал, — потом я понемногу стал разбирать тему разговора и наконец-то уловил суть. Дэнсон в красках делился, как тяжело учителям далось составление заданий для теста, и что его уже тошнит от одного только взгляда на них.       — Всё оставил в школе, — прокряхтел он, вытягивая со дна кружки кофейную пенку. — Пусть глаза не мозолит. Честное слово, я чуть из ума не выжил за последние два месяца!       Они рассмеялись и сменили тему, а у меня сердце запрыгало в груди — туДум-туДум-туДум — точно выплясывало баргамаску. Я представил кипы бумаг, лежащие на столе мистера Дэнсона, и затерянный среди них лист с ответами. И всё это в школе, которая никем у нас не охранялась…       Последнее занятие с Эриком прошло, что называется, на высший пилотаж! Меня перестали одолевать неконтролируемые приступы паники — я был полностью поглощён завтрашней картиной: мистер Дэнсон раздаёт бланки с вопросами, я отыгрываю невротика, а сам без затруднений решаю тест и получаю оценку «отлично», чем сражаю всех наповал. У Адриана отвалится челюсть, Одетт, наверняка, с завистью стрельнёт в меня взглядом и припишет весь шквал похвал Эрику, а самые красивые девочки, вроде Фионы Томпсон, прильнут ко мне, восхитятся мной в унисон: «Надо же, Дастин, мы и не догадывались, что ты такой гений». А я им отвечу с щадящей улыбкой: «Ну-ну, девочки, этот результат стоил мне огромных усилий». И они ещё больше возгордятся мной, обнимут меня и…       — Дастин, приём, — Эрик постучал костяшкой пальца по столу.       Я тряхнул головой, отгоняя сладкие грёзы. Настроение у меня было дурашливое, и я приложил ладонь ко рту, чтобы сквозь плотно сомкнутые пальцы, имитируя голос из рации, ответить:       — Эрик, приём-приём, как слышно?       Эрик нахмурился, но от меня не ускользнула его лёгкая усмешка, которую он всеми силами пытался сдержать, напрягая скулы. Одетт смекнула быстрее и, прикрыв рот рукой, доложила:       — Слышимость хорошая.       — Дастин, — мягко позвал Эрик, — как твоя связь с реальностью? Приём.       — Барахлит. Знаешь, как её восстановить? Приём.       — Периодически щипать себя, приём, — подсказала Одетт.       — Ты садистка, приём, — рассмеялся я.       — Нужно… — начал было Эрик, но замолк, когда открылась входная дверь, и всех нас окатил весёлый перезвон колокольчика. Лицо Эрика в мгновение ока помрачнело.       Я сделал ставку на то, что, повернувшись, увижу Адриана, но, к моему удивлению, посреди пекарни стоял мистер Мондего. Один его вид мигом всколыхнул в памяти рассказ гуляки Бетелла о так и не отправленном письме. Чуть ссутуленный, в пальто не по размеру, и, тем не менее, приковывающий взгляды к своему уверенному, не лишённому смутного ехидства профилю. Он заметил нас, чарующе улыбнулся и, подойдя к столику, погладил Одетт по голове:       — Занимаешься, милая? — по его голосу можно было догадаться о недавно перенесённой простуде. Вероятно, они с Эриком заболели одновременно.       Эрик сидел, недовольно постукивая пальцами по столу, а когда Одетт закончила делиться с отцом новостями, он что-то обронил ему на испанском. Эта его короткая, столь небрежно произнесённая фраза вызвала у Гаспара кривую усмешку и ответ, гораздо продолжительнее, будто что-то доказывающий. Одетт сидела, потупив взгляд в стол, явно опечаленная тем, о чём шла речь. Мне стало совсем некомфортно, но тут, слава Богу, из дома вышли родители, и разговор прервался.       — Hola, señor y señora Armani, — раскинув руки в театральном жесте, поприветствовал их мистер Мондего. — Я Гаспар Мондего, отец Эрика и Одетт.       — О, мы так и подумали, — закивала мама, подходя с отцом ближе. — Очень рады знакомству! Я Вивиан, — она довольно улыбнулась, когда мистер Мондего поцеловал тыльную сторону её ладони. — А это мой муж — Эрнесто.       — Мы в восторге от вашего сына, — подхватил папа, сжимая ладонь Гаспара. — Натаскал нашего Дастина, как говорится, что надо! Теперь он щёлкает задачки как орешки.       Это, конечно, было неправдой, но я мысленно поблагодарил папу за лестные слова.       — Да, Эрик может, когда хочет, — согласился Гаспар с еле уловимым нажимом, который, впрочем, мог бы остаться мной не замеченным, если бы мистер Мондего не метнул на сына придирчивый взгляд. — Я, собственно, насчёт него и заглянул в гости. Для Эрика, вроде как, нашлась работа на зиму.       Мои брови взметнулись вверх, я посмотрел на Эрика — он всё ещё был довольно хмур, впивался взглядом в собственные исписанные страницы. Одетт тоже сидела притихшей, прыгая взглядом с брата на отца и — обратно.       — Да-да, замечательная возможность, хорошая зарплата, — залепетала мама, — в подчинении будет у друга семьи — зовут его Альфред Кросби, он архитектор. Вы садитесь, садитесь! Может, хотите чай или кофе?       Мистер Мондего сел на любезно отодвинутый папой стул, выбрал кофе и медленно, точно обжёвывая каждый звук, протянул: «Действительно, как всё удачно сложилось».       — На сегодня мы закончили, — твёрдый голос Эрика разрезал окружающую суматоху: топот ног родителей по пекарне, визг ножек стула, пока Гаспар усаживался поудобнее, шуршание тетрадей Одетт. — Удачи тебе завтра, Дастин.       И он, на ходу доставая пачку сигарет, поспешно вышел из пекарни. Вот как-то так всё и закончилось.       С приближением темноты меня охватило беспокойство, что план не удастся. Я лёг в кровать одетым — в свитере и джинсах, — и пока весь дом спал, я только притворялся, что сплю, обливаясь потом от невыносимой жары под одеялом. Чёрт возьми, я будто самовольно засунул себя в печку! Мои глаза постоянно скашивались на тумбочку, где стоял будильник, и я мысленно подгонял минутную стрелку, чувствуя, что ещё немного и спекусь заживо. Наконец, отбило первый час. Давно позабыв о страхе или тревоге, я ловко вылез из кровати и невесомыми шагами побежал к входной двери.       Ночь выдалась тёплой, с приятным осенним ветерком, что так освежал меня, лохматил мокрые от пота волосы. Я весь провонял, но об этом думать было некогда — я бежал быстро и совсем скоро достиг школы. Непривычно было видеть её в таком устрашающем пейзаже — молчаливом, пустынном. В деревне у нас совсем не было фонарей — темно, хоть глаз выколи, — и школа нависла надо мной роковой стеной, загораживающей даже луну. Я замер у парадных дверей, охваченный неописуемым возбуждением. Сразу вспомнились фильмы про шпионов, и я вообразил себя главным героем — находчивым нарушителем спокойствия. Вечно всякие глупости в голову лезут в самый ответственный момент! Я дёрнул ручку двери, но она, конечно, не поддалась — заперто. Позади зловеще зашептали редкими листьями деревья. В меня пробрался холодок отчаяния, я подбежал к окну, но оно тоже было закрыто. «Дерьмо!» — выругался я, запуская пальцы в волосы.       — Уважаемые дамы и господа, здесь вы можете наблюдать редкостный экземпляр Отпетого идиота, — раздался голос за спиной. У меня чуть сердце не остановилось от испуга, а Адриан продолжал издеваться: — Особенность данного вида заключается в непродуманности своих действий, из-за чего Отпетые идиоты часто попадают в совершенно дурацкие ситуации. Как, например, та, что мы сейчас с вами имеем честь наблюдать.       Брат стоял в паре футов от меня и самодовольно крутил на указательном пальце ключи.       — Чёрт, ты что тут забыл? — спросил я.       — Воздухом пришёл подышать, — это был сарказм.       — М-м-м, ясно, — кисло отозвался я, сложив пазлы воедино. Ясен пень, Адриан тоже как-то пронюхал про оставленные в школе ответы.       — Отойди, — Адриан лягнул меня плечом и, вставив нужный ключ в скважину, повернул его до щелчка. Дверь открылась, и брат включил фонарик, который предусмотрительно взял с собой.       — Откуда у тебя ключи? — шёпотом спросил я, следуя за ним.       — Мэри Дэнсон одолжила.       Пока мы шли до кабинета директора, содрогая тишину отдающими эхом шагами, Адриан, не вдаваясь в подробности, рассказал, что, оказывается, последние три недели готовился к тесту вместе с Мэри — он помогал ей с математикой, а она ему — с английским языком. За это время они тесно подружились, поэтому вчера Мэри по секрету сообщила, что отец оставил ответы в школе, в своём кабинете, и положила в карман Адриана связку ключей.       — Да она влюблена в тебя! — заверил я. — Других объяснений нет — это же сумасшествие!       Адриан только плечами пожал.       Мы зашли в кабинет мистера Дэнсона. Его огромный тёмный стол был заставлен кипами тестов, которые подсвечивались бархатным светом луны, словно само Провидение указывало нам на правильность всего происходящего. Остальная комната была погружена в таинственный мрак, отчего поневоле казалось, что вот-вот кто-нибудь выпрыгнет из этой мглы. Видимо, казалось так одному мне: Адриан, особо не задерживаясь на пороге, сразу подошёл к столу.       — Надо найти наш класс, — скомандовал он, чем тут же вызвал у меня негодование: я мог вполне обойтись и без деда-Адриана.       — О, гениальность ваших стратегий поражает, капитан! — не смог сдержаться я от язвительного ответа, остановившись у стола с другой стороны.       — Когда-нибудь и ты научишься продумывать действия наперёд.       — Ты хотел сказать: «Когда-нибудь и тебе повезёт»?       Адриан оторвался от перебирания бумаг и, посмотрев на меня, отрывисто спросил:       — Что?       — Конечно, гораздо легче придумать план, когда тебе предоставили самый главный его элемент — ключи.       — О, ты об этом! Ну, ты выбрал своего любимого Эрика, так что не жалуйся теперь.       — А я и не жалуюсь!       — Прекрасно!       — Разобрались!       — И всё же, — с напускным равнодушием продолжил Адриан, — видимо, он не смог тебя достаточно натаскать.       — То, что я тут, никак к нему не относится. Оставь его уже в покое!       — Да он вечно в «покое», ничего с ним ужасного не случится. Я всего-то и сказал, что ваша сраная игра в мастера Йоду и Скайуокера ни к чему не привела.       — Твоя игра в героя-любовника и подавно, — я замолчал ненадолго, обдумывая надобность продолжать эту тему именно здесь и сейчас, и решил, что если не выложу всё, то буду потом жалеть об опущенной возможности: — Ты же знаешь: как только наступает самый важный момент, я теряюсь, нервничаю и всё забываю. Эрик три недели на меня потратил, был так терпелив ко мне — я не хочу, чтобы его старания пропали даром.       — Ясно, — кивнул Адриан, будто понимающе, но затем сказал: — Ты придаёшь всему этому гораздо больше значения, чем Эрик. Не морочь себе голову хренью, будто подружился с ним — ему было не плевать на тебя только потому, что ты ему платил. Он вернётся после зимней спячки и даже имя твоё не вспомнит, а ты пошёл на такую подлость — подсмотрел ответы.       Мы уже давно забросили заниматься делом и теперь стояли по разные стороны стола, расчленяя друг друга взглядом. Я сжал кулаки, закипая от обиды, и выкрикнул:       — Да ты просто мне завидуешь!       — Чего? Чему тут завидовать? Что ты Эрику задницу вылизываешь?       — Что со мной он общается лучше, чем с тобой! Он взрослый, умный, пользуется популярностью у девчонок, общается с людьми старше него, ни под кого не прогинается и среди старателей свой человек — ты восхищаешься им, и тебя это злит. Но больше всего ты ненавидишь то, как сильно мечтаешь, чтобы он обратил на тебя внимание!       — Закройся, Дастин! — рявкнул Адриан. — Это ты им восхищаешься — не я! Мне не нужно признание лжеца!       Ну конечно, не нужно! Сколько раз он смотрел, как Эрик уходит домой? Как много он думал о рассказе гуляки Бетелла? На днях — он действительно не знал, что Мондего ещё в пекарне? Он так отчаянно искал встречи с ним, слишком гордый, чтобы в этом признаться, но рьяно выступающий «против» моего общения с Эриком. Я чувствовал, как внутри меня разворачивалось целое торнадо, и, не контролируя своих действий, я перегнулся через стол и дёрнул брата со всей силы за его лохматые, дурацкие волосы:       — Сам ты лжец!       Адриан вскрикнул и стукнул меня по голове. Мы схватили друг друга за воротники курток и затрясли со всей силы, но, потеряв равновесие, свалились на пол, потащив за собой и все экземпляры тестов.       — Ты что натворил?! — завопил я, в ужасе разглядывая, как тесты смешались в одну кучу на полу. Вся ночь уйдёт, чтобы разобраться, где какой класс.       — Это ты сделал! Ты первый, блять, начал!       Мы снова вцепились друг в друга и закувыркались по полу, пытаясь как можно изощрённее причинить увечья. Возможно, за этим занятием мы бы провели всю ночь, если бы не услышали в коридоре шаги — приближающееся шарканье. Я подскочил на ноги, Адриан поднялся следом за мной. Мы замотали головами в поисках укрытия, но неожиданный гость уже успел нас настигнуть и зашёл в кабинет. Скрюченный силуэт старика Эшби во мраке кабинета походил на злобного чёрного призрака. Он остановился в нескольких шагах от нас и, осмотрев бардак, который мы устроили, прокряхтел:       — Вам, мелким засранцам, хватило наглости не только пролезть ночью в школу, но ещё и разораться, как две бабы на базаре. Но теперь всё — вы у меня попались, Армани!