Обманчиво прекрасно

      Мистер Дэнсон кричал без передышки минут тридцать, из-за чего, в конце концов, осип. В кабинет неуклюже вбежала миссис Уилсон, сжимая в руках поднос с чайником, — лицо её застыло в смеси ужаса, точно она застала Дэнсона при смерти, и возмущения, как только её рыбьи глазища взяли нас с братом «под прицел». Наливая чай, она как заведённая повторяла: «Что за наглость? Что за дети? Это немыслимо!» По моему скромному мнению, что действительно «немыслимо» — так это количество сахара, которое было потоплено в чашке директора её безжалостной рукой. Глаза Дэнсона полезли на лоб после ложки шестой, и он, мягко остановив миссис Уилсон, сказал: «Спасибо, спасибо, мне достаточно».       Вызвали родителей. Мама бесновалась как проклятая, так что ей, в конечном счёте, тоже принесли чаю. Когда миссис Уилсон по второму кругу проиграла свой неуклюжий заход, причитания и непреднамеренное убийство сахаром, я подумал, что застрял во временной петле. Папа долго молчал, затем резко вскочил, стукнув кулаком по столу, видимо, для пущего эффекта, и припомнил какого-то своего друга Джека Бриксли: «Вот он был таким же, как вы: сначала безобидные шутки, потом проникновение в школу, а потом — знаете, что с ним стало потом? Он загремел в тюрьму!» При любом удобном случае, будь то мамины восклицания: «Мне так стыдно за вас! Просто уму не постижимо, как до такого можно было додуматься!»; или цыканье Дэнсона: «Какой пример вы подаёте приезжим? Репутация школы вас, конечно, не заботит!» — папа вставлял: «И вы окажетесь в тюрьме, как Джек Бриксли!» Нам с Адрианом ничего больше не оставалось, кроме как бесконечно кивать и сознаваться: «Я не прав», «мне очень жаль».       — Мне действительно очень жаль, это того не стоило, — в чувствах признался я Эрику, но он с ранящим безразличием ответил:       — Это не моё дело, — и отвернулся обратно к башням посуды. Я застал его за сборкой: он паковал товар в коробки, закрывая лавку на время «зимней спячки».       — Значит, ты не злишься?       — Не наглей.       — Прости меня! Я так разнервничался, перепугался, я всего-то и хотел, что мельком подсмотреть, просто чуть успокоиться.       — И как? Успокоился? — не было в нём ничего грубого, озлобленного, но от его следующих слов у меня все внутренности разом скрутило: — Это было ожидаемо. Вас, здешнюю шпану, манит лёгкость бытия.       — Не говори так.       — Это не плохо, Дастин. Это просто так.       Я ушёл от него в самых расстроенных чувствах. Был сам себе противен, злился на себя так, что даже в носу защипало.       Новость о нашем ночном проникновении разлетелась по школе в совершенно ином свете — ровесникам мы виделись бунтарями, место которым в одном ряду с Джеймсом Дином. Даже Винсент заглянул в пекарню, чтобы сказать: «Зачётно, гадёныши, вписали себя на страницы истории одним махом!» Но, к сожалению, для взрослых ситуация всё ещё была крайне неподобающей, разворачивающейся в перспективе нашего обязательного тюремного заключения. Мы с Адрианом писали тест отдельно ото всех по составленному накануне варианту, — сдал я тест сносно, лучше своего обычного результата, но плеер в награду так и не получил, потому что «хулиганы подарков не заслуживают», как сказала мама, — а с началом декабря нас на месяц отправили отрабатывать наказание в трактир Стэрди. Там нужна была помощь с оставшимися на зиму старателями.       Чтобы выполнять работу на «ура», требовалось не так уж много подручных средств: всего лишь пару тряпок, швабра и около вагона запасных нервов, которые быстро изнашивались благодаря въедливым натурам четы Стэрди. Мистер Стэрди, он же «орлиный глаз», имел дурацкую привычку стоять над душой, когда приходил черёд драить общественный туалет, и сварливо поторапливать: «Мне тут до вечера с вами торчать? Вы когда уже работать начнёте?» — давая понять, что предыдущие наши старания не дотягивают до уровня, называемого «работой». Миссис Стэрди с той же дотошностью контролировала наведение порядка на этажах — по воскресеньям проводилась генеральная уборка и разносились по комнатам свежие комплекты постельного белья — и наше с Адрианом «благополучие» (термин исключительно миссис Стэрди!), когда на первом этаже начиналась самая веселуха. Мы работали, конечно, не каждый день, но ощущалась эта каторга как бесконечная круговерть — грязные столы, вонючие тряпки, ранний подъём, мозоли на ногах и при каждом косяке тебе напоминают судьбу Джека Бриксли.       В трактире, в основном, жили старатели из Ассоциации архитекторов. Они были людьми трудолюбивыми, но рассеянными (большая часть из них за месяц так и не научилась отличать нас с Адрианом, а кто-то имел лишь смутное представление, что нас вообще двое). По будням архитекторы работали, закрывшись у себя в номерах, иногда гуськом спускались на первый этаж для обсуждения идей — выстраивались по обе стороны сдвинутых столов и нависали над чертежами, как завядшие цветы. Вечера им быстро полюбилось скрашивать разливным пивом и пением серенад. Чаще всего такие душевные посиделки прерывала миссис Гатри — она сбегала по ступенькам, громко пыхтя, и во всю глотку орала: «Заткнитесь! У меня ребёнок не может из-за ваших воплей заснуть!» Бывало, она отправляла с угрозами своего старшего сына Уилла, который от случая к случаю подрабатывал за барной стойкой. Подойдя к компании, он лениво говорил: «Тише, а то попрошу Стэрди цены на спиртное поднять» — и, убедившись в собственной авторитетности, уходил обратно спать.       Для старателей поднятие цен на спиртное было таким же страшным кошмаром, как для меня — контрольные. Боюсь представить, какой бы удар их хватил, лиши их возможности дебоширить по выходным. Суббота и воскресенье были днями праздными, вечерами кутили все — даже миссис Гатри плясала, взявшись под локоть с мистером Кросби, пока её сын ловко разливал по стопкам самогон. Тёплый свет люстры мягко падал на взмокшие лица, на улице резвился, будто тоже танцевал, снегопад. Завораживающая картина, которую я обычно наблюдал, отдраивая липкий, перепачканный в пиве стол и откашливаясь от клубов сигаретного дыма, забирающегося в ноздри. А стоило мне или Адриану рискнуть присоединиться к веселью, как тут же — прямо из ниоткуда — появлялась миссис Стэрди и трясла пальцем у нас перед носом:       — Вам что, заняться больше нечем? Если нет, то я сейчас мигом работу придумаю, — и мы, конечно же, пулей бежали мыть столы, посуду, полы, потому что «мигом придумаю» означало: «Сейчас отправлю вас драить общественный туалет». Мистер Стэрди без колебаний бы её в этом поддержал.       В трактире также проводили зиму и Мондего — Эрик, начиная с декабря, числился в рядах Ассоциации, приняв предложение мистера Кросби временно стать его помощником. Помню, выпал первый снег, дверь трактира — нараспашку, по одному внутрь входят старатели, будто вылезают из потустороннего мира. У всех — макушка и плечи в снегу. За спиной — чемодан, у кого-то по два, по три. У мистера Мондего — одна дорожная сумка, которую он небрежно перекинул через плечо. Увидев, что я смотрю на него — на его одну-единственную потёртую сумку, — мистер Мондего подошёл ко мне, и из меня само собой вырвалось:       — У вас всего одна сумка.       — Да, — согласился он. — Так получилось, что в неё спокойно умещается вся моя жизнь.       — Это грустно, — не подумав, сказал я, но мистер Мондего не обиделся, только спросил:       — А разве нужно больше?       — Не знаю.       — А я знаю — нужно. Нет ничего ужаснее, чем прожить такую жизнь, которая бы уместилась в одну дорожную сумку. Поэтому я здесь, — он потрепал меня по волосам и ушёл, стуча широким каблуком по дощатому полу.       Здесь. Здесь, среди заснеженных гор и хвойного леса. Здесь — с надеждой на удачу. Здесь — в ветхом маленьком трактире, где в комнатах по бокам сутки напролёт чертят свои чертежи архитекторы, мучает струны банджо Адриан в перерывах между мытьём посуды; в окна летят снежки — «на спор, сможешь зарядить прямо в комнату того лысого дядьки?»; где пахнет кофе по утрам, а вечерами — пивом; где иногда по ночам деревню накрывает такая сильная вьюга, что утром не удаётся открыть входную дверь; где у камина собираются дети на ковре и слушают сказку отца Авеля. Здесь — это как у меня? Или у мистера Мондего было другое здесь?       Я нечасто видел его в трактире, если и видел, то в основном по вечерам, когда старатели отдыхали у барной стойки. Порой Гаспар сидел с ними, порой — с картёжниками в плохо освещаемом углу. У Стэрди запрещалось играть на деньги, поэтому выигрыш передавался тайком: под столом, за спиной, при рукопожатии. Честно говоря, в такие моменты вид у них был довольно-таки нелепый — они походили на школьников, прячущих от учителя шпаргалку. Но это, в сущности, неважно. Просто у меня сложилось впечатление, будто Эрик с Гаспаром нарочно редко пересекались друг с другом, будто они поделили сутки пополам, где время Эрика — утро и день, а Гаспара — вечер и ночь. Эрик почти никогда не присоединялся к общему пьянству, а если и пил, — а я уверен, что пил, потому что от него в самые неожиданные моменты несло перегаром, — то в одиночестве. Отношения их казались весьма натянутыми, и в то же время — будто их обоих устраивающие. Нередко я видел, как Гаспар ускользал за дверь, терялся в заснеженном пейзаже, а спустя минуты три по лестнице сбегал Эрик и, ни на кого не глядя, вылетал наружу, прокладывая путь по ещё свежим следам отца.       — Думаешь, он следит за ним? — спросил я у Адриана после того, как Эрик, хлопнув дверью, вышел на улицу. Мы с братом как раз убирали подоконники, поэтому хорошо видели его высокую фигуру, уносящуюся вдаль. — Зачем? Может, у мистера Мондего кто-то появился? Или… О! Может, Эрик сбегает к своей девушке, которую недолюбливает Гаспар?       — Да кто его знает, — отмахнулся Адриан, вытаскивая изо рта жвачку и приклеивая её к себе за ухо. — Вы же друзья — спроси.       Несмотря на то, что мы помирились (беда, как ни крути, сближает!), обида Адриана прорастала тут и там, как какой-то сорняк — не удивлюсь, если он мне и на смертном одре всю эту историю припомнит. Вот будем с ним в один день помирать, так он обязательно скажет: «Жалеешь, небось, что твоего дружка с нами нет». Что же касается забегов Эрика, то я был уверен — он мне ничего не расскажет. Обижен или нет, а ответ в любом случае будет из разряда «не суй свой нос куда не надо». Правда, на «куда надо» ответы тоже были неутешительными: я всё пытался выведать у Одетт, сильно ли Эрик на меня злится, но ничего дельного от неё не дождался. «Делать ему больше нечего» — всё, что она сказала. Да, кажись, занят он был по самое «не могу», что даже обидеться на меня времени не нашлось!       Сама же Одетт не упустила возможности высказаться по поводу моего хулиганства:       — Это было неуважительно в отношении… по отношению к Эрику. Зачем просить помощи, если ты всё равно поступишь как обычно?       — Не читай мне мораль, и так тошно, — отмахнулся я от неё.       — Хоть это радует. Окажешься в тюрьме — будет уже не так весело.       — Ага, ты больше верь тому, что говорят, — я не выдержал и закатил глаза. Одетт почти всё воспринимала слишком буквально, и дурацкие пророчества не стали исключением.       — А ты бы лучше прислушался к тому, что тебе говорят.       — К кому прислушаться? К тебе, например?       — Почему бы и не ко мне, — Одетт нахмурилась. — А что не так?       — Всё так, — дал я «заднюю», пока она не успела завестись. — Закрыли тему.       — Мне просто не всё равно, поэтому я и говорю.       Да, Одетт Мондего было многое не всё равно, в особенности то, что касалось её семьи, и этим она объясняла свои прежние многочисленные проступки. Я не то чтобы оправдывал её, но и «тираном в юбке» больше назвать не мог. Мы общались, в основном в трактире, — в школе я зависал с пацанами, а её сторожила у кабинетов орава девочек, про которых Одетт отзывалась с однозначной неприязнью: «Они общаются со мной только из-за Эрика! Постоянно спрашивают, как у него дела, есть ли у него девушка, какой его любимый цвет, любимая еда, какой знак зодиака — спрашивают, спрашивают, спрашивают. Надоели. А про меня — вообще ничего!» Я предлагал ей пообщаться с ними поближе, может, они бы смогли и в ней разглядеть что-то интереснее, чем наличие старшего брата.       — Что, например? Член между ног? Да, тогда бы я им нравилась гораздо больше, — скептически высказалась Одетт, а я чуть не поперхнулся от её прямолинейности.       Бывало, что на переменах я слонялся по школе один, и если Одетт заставала меня за этим делом, то обязательно подходила, и мы проводили время вместе. Пару раз это удалось провернуть даже без свидетелей, но однажды в пятницу, когда мы сидели на ферме Тэкери, Монетка на меня взъелся:       — Дасти, чё за хрень? Ты общаешься с Одетт, с этой отбитой?       — Ну да, — пожал я плечами. — Она, на самом деле, не такая плохая, и с ней можно…       — Не такая плохая? — прошипел Монетка. — Она же…       — Блин, чувак, истории с твоим носом уже год. Ты до старости лет эту жвачку жевать будешь? Люди меняются.       — Твоя святая Одетт мне сегодня по голове учебником зарядила! Поменялась? Разве?       Я промолчал. Майкл с Адрианом нас не слушали, увлечённые новым геройским комиксом; Оливер долго прыгал глазами с меня на Монетку, пока всё-таки не решился сказать:       — На днях она мою одноклассницу в стену толкнула. Сильно — та расплакалась.       — Кто бы сомневался, — тут же съязвил Монетка.       — Да просто девчонки уже достали её со своей помешанностью на Эрике, — заступился я.       — Эй, карапузы, о чём сплетничаем? — на пороге комнаты остановился Итан с бутылкой пива в руках. Монетка, обрадовавшись, что сможет по второму кругу рассказать о всех грехах Одетт, уже было открыл рот, но его опередил Майкл:       — Блин, Итан, ты чё, в алкоголики записался? Время: три часа дня.       — Так я для тебя принёс, — невинно сказал Итан. — Не будешь?       — Правда? — просиял Майкл.       — Ага, переобулся он сразу — губу закатай.       — Прыщ!       — А меня угостишь? — натянул улыбку Адриан.       Про страдания Монетки все быстро забыли. Все, кроме меня.       В следующую смену, когда Одетт занималась за одним из столов на первом этаже, я — решительно настроенный — подошёл к ней и спросил, зачем она ударила Монетку учебником, ещё и по голове. Одетт оторвалась от тетради, посмотрела на меня мрачно:       — Что, он уже успел всем нажаловаться?       — Зачем, Одетт?       — Он списывал на контрольной, я сказала ему «это нечестно», а он ответил: «Нечестно, что ты не удостоила прощанием смотрителей зоопарка, когда из него сбегала».       — Так он пошутил!       — Не смешная, как видно, вышла шутка.       — Ты могла его не бить. Просто сказать, что тебе не смешно.       — Ему всё равно, смешно мне или нет, — стояла на своём Одетт.       — Да, потому что ты его постоянно бьёшь, и ему неприятно.       — Мне тоже неприятно, когда меня сравнивают с животным.       — Если бы ты вела себя иначе, то тебя бы никто ни с кем не сравнивал.       — И ты, значит, так считаешь? — глаза её злобно сузились. — А брата своего ты тоже называешь «животным»?       — Нет…       — Почему? Он же тоже дерётся.       — Адриан бьёт только пацанов, которые могут врезать ему в ответ, а ты бьёшь Монетку, который ударить тебя не может. Это не равные условия, а разговор — равные.       Одетт ещё какое-то время враждебно меня рассматривала, но потом плечи её опустились, и она тяжело вздохнула:       — Просто мне не всё равно, когда люди смеются надо мной, и я думала... в общем, что смогу так заставить их отстать от меня.       — Откуда ты это, блин, взяла? У тебя же семья нормальная, интеллигентная. Вы что, дерётесь дома?       — Нет! У меня нормальная семья, у меня замечательная семья. Всё, не мешай, мне надо заниматься.       Когда же я попытался объяснить Монетке, что его шутки обижают Одетт, и что если он не хочет всякий раз получать по лицу, то следует умерить пыл, он ответил: «А что мне ещё для нашей гарпии сделать? Может, вообще рот не открывать?»       — Как же вы достали! — взвыл Адриан, сделав свой ход в «Dungeons & Dragons». — Можете хотя бы разок об Одетт не говорить? Шпион, ходи.       — Погодь, Адриан, у тебя задание, — остановил его Майкл, который отбил у Монетки роль мастера, чем ещё сильнее испортил тому настроение.       Я кинул разъярённый взгляд на брата, но он, конечно же, не заметил — был слишком занят игрой. Если бы не друзья, то я бы ему всё высказал — и в чём он меня достал, и про кого мог «хотя бы разок не говорить».       Первое время Адриан и Эрик предпочитали друг друга не замечать и выходило у них это, честно говоря, на пять с плюсом. Серьёзно, я ещё ничего так остро не отожествлял с фразой «что имеем — не храним», чем их канувшие в Лету молчаливые деньки. А потом в трактир заявился Винсент — как раз тогда, когда на первом этаже работал Эрик, — и они с Адрианом подрались прямо в зале из-за какой-то ерунды. Мы в это время с миссис Стэрди разносили чистое постельное бельё и, услышав грохот, прибежали на переполох. Картина на первом этаже выдалась не из приятных: Винсент уже успел удрать, стол Эрика был перевёрнут, и он с убийственной холодностью смотрел на свои залитые кофе бумаги, а Адриан рядом переминался с ноги на ногу. Миссис Стэрди читала нотации около двадцати минут, не забыв, конечно, напомнить, что брат с таким поведением «непременно, совершенно очевидно и бесповоротно окажется в тюрьме, как Джек Бриксли!». Эрик всё это время стоял рядом, не отрывая глаз от своей испачканной макулатуры, будто у той появился рот, из которого потоком лились жалобы, и в итоге сказал Адриану подчистую переписать всё то, что он испортил. «Справедливо» — закивал брат. Целую ночь он провёл за этим справедливым делом, а на следующий день у Эрика, кажись, от лица вся кровь отошла при виде далеко не каллиграфического почерка брата.       — Это никуда не годится, — вынес он вердикт. — Переписывай.       — Эй! Ты чё? — опешил Адриан. — Слышь, я, блять, всю ночь на твои всратые бумажки потратил!       — Во-первых, прекрати так выражаться и разговаривай уважительнее с человеком старше тебя — без «слышь», «ты чё» и мата.       — Может, мне ещё к тебе на «вы» обращаться?       — Может.       — Ты чё, мне мамка что ли? Как хочу нахрен, так с тобой и разговариваю, а уважать буду, когда найду за что!       — А во-вторых, — преспокойно продолжал Эрик. — Ты испортил мою работу. Будь добр, переделай нормально, чтобы это было возможно прочитать.       Адриан сжал кулаки, напыжился, но в конце концов согласно кивнул:       — В понедельник принесу твои бумажки.       — Нет, остаёшься и переписываешь при мне. Хочу быть уверен, что пишешь ты, а не курица лапой.       — Харэ к моему почерку придираться! И сегодня выходной.       — У меня бы сегодня тоже был выходной, не реши ты, что подраться на рабочем месте — это хорошая идея. Чем быстрее начнёшь, тем быстрее закончишь.       Не знаю, во сколько Адриану нужно было начать, чтобы быстрее с этим всем покончить — они сидели в зале целый день. Я периодически уходил то гулять, то поднимался в номер к Одетт, а когда возвращался к брату, то неизменно заставал их перепалку с Эриком. В первый раз они сцепились, потому что Эрик смял переписанную страницу Адриана и с равнодушным видом выбросил её в мусорное ведро.       — Ты чё творишь? — взревел Адриан.       — У тебя три ошибки в первой же строчке. Соберись.       — Я, сука, не на экзамене! Ты сказал, чтобы разборчиво было, а не грамотно!       — Одно не исключает второго — это и ученик начальных классов знает. Давай не будем доводить до крайности, где я стою рядом и слежу за тем, как ты пишешь.       — Ты мне не училка! — рыкнул Адриан и с угрюмым видом взялся по новой переписывать.       В следующий раз всё началось с того, что Адриан сам заметил свою ошибку и жирно зачеркнул её. Эрик вытянул у него из-под носа лист со словами «это тебе не тетрадь по рисованию», Адриан не самым умным способом огрызнулся, на что Эрик посоветовал ему почитать что-то длиннее этикетки, и они собачились по этому поводу добрых тридцать минут. В шесть вечера я зашёл за Адрианом, потому что нам нужно было идти в Крокодил — там намечалась сходка со Старшими, — но Эрик, ясное дело, никуда не пустил его.       — Я тебе чё, слуга что ли? — ощетинился брат.       — Не чёкай, а пиши.       — У меня встреча с пацанами — мне надо идти.       — В другой раз кулаками помахаетесь. Переживёшь.       — Мы не драться собираемся.       — Мне плевать. Пиши.       На сходку я не пошёл. Не хотелось тащиться туда без Адриана и не хотелось выслушивать пьяные тирады Монетки по поводу моей дружбы с Одетт. Брат вернулся домой только в десять вечера — уставший и злой — и до полуночи объяснял мне, какой Эрик дотошный мудила, что он может свой перфекционизм себе в задницу засунуть и вообще у Адриана из-за него теперь на пальцах мозоли. В общем, Адриан обозлился на Эрика и в следующую смену специально дождался, когда тот сядет работать в зале, чтобы начать практиковаться в игре на банджо. Я люблю брата, но, честное слово, он так отвратительно играл на банджо, что я был целиком и полностью на стороне Эрика, когда тот сказал ему, что более жестокой пытки, чем его посредственная игра, человечество ещё не придумало.       — Видать, ему пока просто не довелось переписывать с тобой грёбаные тексты, — ответил Адриан. — Как по мне, так эта пытка поужаснее будет.       — Ну, ты по себе не мерь — не все же на одни двойки учатся.       — А ты чё, блин, у меня над дневником свечку держал?       — Свечку жалко, — кисло выдавил Эрик и вернулся обратно к работе.       — Чё сказал?       — Es una pena gastar dinero en una vela. Доходчиво?       — Ой-ой, давай, вперёд и с песней со своим испанским, а я пока попрактикуюсь.       Может, не самый интересный факт, но за этим делом они в итоге провели ровно сорок восемь минут. Их бурный спор начался, несомненно, с испанского, потому что Эрика не нужно было просить дважды, если речь заходила о просьбах Адриана себя унизить; потом всё незаметно перетекло в монолог брата, половину которого я прослушал, а половину — бил себя ладонью по лбу, гадая, как можно было умудриться сравнить характер Эрика с запахом краски, но Адриан сделал вывод довольно легко — он и то, и то не переносит. В конце концов, я решил напомнить Адриану, что ему тоже нужно работать, и он разозлился на меня, потому что я якобы выставил его перед Эриком дураком. О нет, как я посмел.       Каждую следующую смену они обязательно находили повод поругаться — из-за банджо, из-за стола, из-за неправильно произнесённого слова, из-за ручки от окна, которую в пылу спора — открыть форточку или закрыть — они оторвали. Кто именно из них — непонятно, и, думаю, ответ на этот вопрос лучше доверить опытному детективу, либо же оставить в качестве наследия потомкам, ведь случай, судя по тому, сколько дней он обсуждается, определённо запутанный. Мало того, что мне приходилось терпеть всё это в трактире, так ещё Адриан доставал меня с Эриком дома.       — Знаешь, что я думаю? — спрашивал он по ночам. Я не хотел знать, я хотел поспать, но Адриан продолжал: — Эрик — городская, избалованная выскочка. Припёрся на «золотую лихорадку», думал, что ему на блюдечке богатство преподнесут, но нет. Всё не так легко. Посмотри на него — он просто, сука, бесится, что за два сезона золото не нашёл, и срывает злость на Фоксвилле — на нас, — на том, как мы, блять, разговариваем, и как ведём себя. Мы что ли виноваты в его неудаче? Не нравится что-то — пусть сваливает отсюда!       Сколько бы я ни пытался их подружить, а все мои старания, в конечном счёте, оборачивались полным крахом. Они неизменно, будто запрограммированные, продолжали сталкиваться лбами. Их взаимопонимание упрямо держалось на таком низком показателе, что порой напоминало злую шутку: только я замечал, как один делает попытку поговорить нормально, как у второго обязательно день не задался, и он в ответ огрызается. В общем, будь они не так заняты друг другом, то я бы даже попросил их помочь мне с Одетт и Монеткой, но нет — приходилось справляться самому! Одетт же относилась к их ругани в разы оптимистичней: «Мне кажется, Эрику и Адриану, на самом деле, интересно друг с другом, они просто признаваться в этом не хотят».       — Вау, вот это ты придумала, — не поддержал я её. — Проснись, у них пять — даже пять с половиной! — лет разницы, и они друг друга ненавидят.       — Нет, ненависть выглядит по-другому.       — Как у тебя с Монеткой?       — Он просто придурок.       — И всё ещё мой друг, можно как-то помягче?       — Ты спросил — я ответила.       — Ну да, — нехотя отозвался я. — И как это тогда — когда ненавидят?       Вопрос Одетт покоробил — она взялась опять за ручку, нагнулась низко к тетради и каким-то незнакомым, гортанным голосом сказала:       — Когда уже непоправимо.       — Окей, я Эрику с Адрианом ставлю статус «непоправимо».       — Хочешь — ставь.       — Дастин, ты чего расселся? — вынырнула из ниоткуда миссис Стэрди. — Вот Одетт молодец — сидит, учится, а ты её отвлекаешь! Иди лучше помоги мне на кухне.       В тот же день Эрик с Адрианом разругались при всех в пух и прах. Мы обедали за соседними столами в трактире, Эрик повернулся к нам, чтобы спросить, не хотим ли мы его кусок курицы. Надо бы пояснить, что накануне Адриан сцепился с приезжими ребятами — те украли из лавки Флэтчеров корзину пряжи, оставив брату на память «фонарь» под глазом и выбитый задний зуб, — поэтому на внезапную щедрость Эрика он отреагировал куда презрительней, чем следовало:       — А чё такое? Ты теперь и мясо наше есть отказываешься?       — Эрик вегетарианец, — торопливо пояснил я, забирая курицу, и, пока Эрик не успел убрать тарелку, отдал ему часть своих овощей.       — Тогда теперь понятно, почему ты такой тощий, — заржал брат и засунул в рот ножку курицы, которая целиком не поместилась, поэтому половину пришлось вытащить вместе со слюнями.       — Я зубы по назначению использую, — брезгливо отчеканил Эрик.       — Да ты своими зубами единственное, чё делаешь, — это сигарету зажимаешь. Ебать назначение, — не растерялся Адриан.       — По крайней мере, я не подставляю их каждый день под кулаки хулиганам.       — Ясен пень, не подставляешь — личико смазливое портить жалко ведь.       — Лицо не жалко, а вот если мозги набекрень съедут, будет очень обидно.       — Может, тебе и на пользу пойдёт: говорят, глупые люди — добрые.       — Ну так и продолжай жить добряком, Джуфа.       Не успел стихнуть голос Эрика, а я уже наперёд знал — взрыва не миновать — и беспомощно зажмурился. Взвизгнули ножки стула по полу — Адриан подскочил с места:       — Умник хренов, если тебе пофиг на всех, то мне — нет! И я не собираюсь в стороне стоять, когда вижу подонков, обкрадывающих честных людей!       — Да тебе просто на заднице спокойно не сидится, вот ты и нарываешься на всякие неприятности, — невозмутимо сказал Эрик. Я прямо-таки видел этот его надменный взгляд исподлобья. — Судя по твоему разукрашенному лицу, воры явно превосходили количеством, а ты вместо того, чтобы позвать кого-нибудь на помощь, увеличив шансы на успех, полез в заведомо проигрышную драку героически один — и вот результат. Одного понять не могу: твоё желание стать калекой — чем оно вызвано: опилками в голове или подростковым самомнением? А может, всё дело в том, что тебе банально хочется похвалы?       Я открыл глаза, посмотрел на брата, готовый в любой момент кинуться останавливать его от жестокого мордобоя. В этот раз Эрик действительно перешёл черту — подверг сомнению альтруизм Адриана, извратил до пошлости его неиссякаемое чувство справедливости, веру в то, что он защищает — как Бэтмен охраняет Готэм по ночам. Я сидел, весь насторожившись, наблюдал, как искры в глазах брата тускнеют, и как его правая рука поднимается с вытянутым средним пальцем. Потом он ушёл, так ничего и не объяснив. Я же окончательно приписал им статус «непоправимо».       Приближалось Рождество, конец полугодия, и в школе нас так заваливали домашкой, будто готовили к поступлению в Гарвард. То, что я пытался делать сам, я делал до поздней ночи, а то, на что времени не хватало, списывал у более мозговитых одноклассников. Просто не передать словами, как сильно я ждал Нового года, а вместе с ним — конца наказания. Долой тряпки и швабры, долой общественный туалет и бранности мистера Стэрди, долой холодное зимнее утро.       Эрик сидел за своим любимым столом у окна и работал — прямая спина, сосредоточенный взгляд, ручка умело вертится между длинных пальцев.       — Привет! — простодушно махнул я ему рукой. — Занят?       — Как видишь, — ответил он, не поднимая головы.       — Можешь пять минут уделить? Проверить домашку по математике?       — Я, кажется, больше не твой репетитор.       — Да, но мне нельзя за это двойку получить, иначе Дэнсон вставит мне по самые…       — Замолчи, — Эрик забрал тетрадку, глаза его забегали по странице и недоверчиво поднялись ко мне: — Ты сам это сделал?       — Да…       — Честно скажи. Задача решена на уровне старших классов. Ты списал из ответов?       Я совестливо опустил глаза и негромко вымолвил: да, списал, но не из ответов.       — Лучше ты этим не делаешь.       — Я у Адриана списал, но не был уверен, что он сделал правильно, поэтому хотел проверить.       — Ну, он, очевидно, тоже откуда-то списал, так что сути дела это не меняет.       — Нет, он сам делал. Я видел.       Изменения на лице Эрика, наверное, смог бы заметить только тот, кто привык за ним пристально наблюдать. Как я. Смесь недоверия и удивления, которые вылились в довольно сухое: «Здесь всё правильно», — а потом мимо нас пронёсся мистер Мондего, и Эрик, выждав пару минут, вылетел на улицу следом за ним.       — В чём смысл постоянно списывать всё у брата? — раздался сбоку осуждающий голос Одетт, и я обернулся к ней, задето подобравшись.       — Эм, я не всё списываю.       — Ну да, прости, если не списываешь, то прокрадываешься в школу за ответами.       — Снова здарова!       — Я просто сказала.       — А могла бы просто промолчать.       — Не понимаю, почему, если у тебя есть возможность учиться, ты не учишься.       — Потому что мне это не надо? Потому что не хочу? Потому что тебя это не должно касаться? Любой ответ выбирай.       — Окей, выберу «потому что не хочу».       — А было бы правильней выбрать «тебя не касается».       — Это не викторина, — Одетт поставила на стол стопку учебников и села на место, которое совсем недавно покинул Эрик. — Я собираюсь позаниматься. Ты со мной?       — Блин, я тебя что не вижу, ты постоянно учишься. Тебе не надоело?       — Нет, — Одетт пожала плечами. — Мне нравится, что есть возможность учиться.       И она моментально погрузилась в цифры и координаты. Я сказал, что мне надо работать, но, кажется, она даже не услышала.       С самого утра мы наряжали трактир к Рождеству. Помочь пришла вся моя семья, даже бабуля Марго — проку от неё, правда, было мало: она только и делала, что трепала языком с каждым встречным поперечным и раздавала неуместные указания, махая на нас руками подобно дирижёру.       Папа и мистер Стэрди притащили из леса ёлку и потратили уйму времени на её установку в зале. Буквально всё препятствовало этой незатейливой задаче. В дверном проёме они поняли, что ель вышла больно пышной и не влезает, так что, подключив маму и миссис Стэрди, они поубавили количество веток и, довольные собой, потащили дерево дальше. На пороге зала их встретил бардак в виде разбросанных тут и там чертежей Ассоциации. На ходу извиняясь, архитекторы, напоминая мультяшек, заметались по всей комнате, время от времени врезаясь друг в друга и спрашивая «а это куда положить?». Разобравшись с внезапной преградой, папа и мистер Стэрди втиснули-таки ель в зал, на ходу прося прощения, что всех отвлекли от дел. Кто бы мог подумать, что на этом дело не закончится! Выяснилось, что ёлка чересчур высокая и задевает люстру, поломка которой разбила бы миссис Стэрди сердце. Пришлось пилить ствол. Папа заявил, что они сами со всем разберутся, а мы пусть не отвлекаемся, но вскоре мистер Стэрди рявкнул нам с Адрианом, чтобы мы подержали дерево, так как у одного его не хватает сил, а папа крикнул Грете, которая маячила поблизости, чтобы убрала опилки. Я был готов сжечь эту чёртову ёлку, но тогда бы кого-нибудь обязательно послали за новой!       Наконец, ёлка была установлена, папа и мистер Стэрди скрылись с глаз долой, и эстафетная палочка «достать-всех-кого-только-можно» передалась Грете. Она с чрезвычайной серьёзностью подошла к задаче украсить трактир, собрав целую команду девочек, чтобы те, как эльфы Санта-Клауса, ей помогали. Среди этих домовят была и Мэри Дэнсон, и, судя по тому, как кокетливо она улыбалась Адриану, заставлять её идти особо не пришлось.       Одетт сидела на ковре у камина и, заваленная со всех сторон газетами, вырезала снежинки. Волосы её были взлохмачены, а ножницами она управляла до того ловко, будто всю жизнь только тем и занималась, что вырезала из бумаги. Я присел рядом с ней и, оглядывая горы газет, спросил:       — Ты всё будешь кромсать?       — Не кромсать, а вырезать снежинки. Я всегда вырезаю снежинки на Рождество, — пара быстрых движений, и ещё недавний бесформенный кусок бумаги превратился в замысловатый узор.       — Круто! Кто тебя этому научил? — подобно прилежному ученику, я взял в руки её снежинку, чтобы лучше рассмотреть.       — Мама.       Я поднял на Одетт глаза, даже не думая увидеть хоть слегка опечаленное лицо, потому что голос её прозвучал резко, безучастно. Мне ничего не было известно о матери Эрика и Одетт. Они о ней никогда не упоминали, будто её и вовсе не существовало. Просто некто, кто должен быть у всех, но именно у них не игравший никакой особой роли в жизни. Я спросил, не сумев совладать с любопытством:       — А где.… Где сейчас ваша мама? Прости, если…       — Надеюсь, в могиле.       Она сидела пугающе-холодная, с окаменевшим в смутных очертаниях чувств лицом, а у меня аж дыхание перехватило — я подумал, что ослышался. Повисла долгая пауза. Я никак не мог подобрать нужных слов — да и что тут, чёрт возьми, скажешь? Мне никогда прежде не доводилось говорить с человеком, который бы так спокойно желал своей матери смерти. … Ну и как это тогда — когда ненавидят? Я нутром ощутил, как под кожей кровь заледенела в жилах, и потому мне не сразу удалось понять, что топот, который я слышал — это не моё обезумевшее сердце, а ноги, несущиеся через весь зал, — проснулась малышка Лейла Гатри и вприпрыжку бегала, норовя спрятаться от Уилла, который ходил за ней по пятам. Я тряхнул головой, в тщетных попытках прийти в себя. Одетт бросила вырезать снежинки и чесала запястья.       Меня так и подмывало спросить ещё, спросить о большем. Что случилось с их семьёй? Сколько злобы в ней одной, такой крошечной, копится? Любопытство подстёгивало перейти черту приличия. Одетт продолжала чесать запястья. Они все покраснели, вот-вот раздерёт кожу до крови.       — У тебя зуд? — осторожно поинтересовался я, неосознанно страшась её ответа. Лишь бы ещё чего-нибудь ошеломляющего не выдала, вроде «не-а, я зашита», а то у меня голова кругом пойдёт.       — Зуд? М-м, нет, — щёки её окрасились румянцем, ладони она быстро спрятала под коленками. — Просто не знаю, куда руки деть.       — О, — я уставился на неё, всё ещё переваривая услышанное, и, обрадовавшись, что причина оказалась столь невинной, сказал: — Знаешь, ты ведь можешь делать так, — я положил оттопыренные пятерни за уши и показал «мартышку». — Или так, — убрал одну руку за голову, изобразив «статую Свободы». — На крайний случай, так, — и сложил пальцы друг за другом перед носом — у меня получился Пиноккио.       Одетт широко улыбнулась, а в следующее мгновение её одолел приступ безудержного смеха, в конце которого она с силой хлопнула ладонью по полу рядом с собой, как бы говоря: «Вот это смешно!». Забавно, что такой жест я не раз видел у мистера Мондего.       — Мне понравилась корона, — Одетт растопырила пальцы за макушкой.       — Статуя Свободы. Она находится в Верхней Нью-Йоркской бухте, на острове Свободы, — и я выложил ей все исторические факты, которыми мистер Кросби так любезно поделился со мной летом. Не исключено, что какие-то даты или имена я всё же перепутал, но главное в таком деле — не подавать виду. На самом деле, я испытал довольно щекотливое чувство, когда заметил, что Одетт слушала меня, затаив дыхание, — так, как обычно слушала только Эрика. Охваченный этим ласкающим самолюбие ощущением, я предложил: — Одетт, мы с пацанами через полчаса у холма собираемся, чтобы покататься на санках. Да можно и не на санках — хочешь, можно и на заднице проехаться. Пойдёшь с нами?       — Если там будет Флэтчер, то нет.       — Ну, будет и будет. Не он же тебя позвал, а я.       Губы Одетт тронула улыбка, глаза её заблестели. Подумав, она всё же кивнула: ну хорошо. И мне стало так тепло внутри — от праздника вокруг, от скопления людей в трактире, от солнца за окном, от того, что Одетт улыбается из-за меня.       — Адриан у нас лучше всех в лесу разбирается — он туда постоянно бегает. Адриан, пойди-ка сюда, — мама стояла у ёлки рядом с одетым в верхнюю одежду Эриком (все девочки тут же оторвались от дел — даже Грета — и самозабвенно любовались им, тихонько вздыхая из-за его полного безразличия). Когда подошёл брат, мама сказала: — Иди, покажи Эрику, где дуб Старейшины находится. Ему туда срочно надо.       — Ну, раз надо, то пусть сам туда и прётся, мне впадлу.       — Адриан, а ну-ка…. Что за говор?! Не упрямься!       — Я не собака-поводырь, чтобы его сопровождать.       — Я тебя без телевизора оставлю!       — Синьора Армани, я, правда, сам могу дойти, — примирительно сказал Эрик. — Мне всего лишь нужен какой-нибудь ориентир.       — Нет, на улице мороз, и в одиночку ты потеряешься. Адриан пойдёт с тобой.       Адриан стоял надутый, явно недовольный таким положением дел, но вдруг что-то щёлкнуло в нём — плечи опустились, голова склонилась набок:       — Ладно, погнали.       — Вот и славно, — улыбнулась мама и погладила брата по голове.       — Мне всё-таки не хочется никого напрягать, — продолжал отпираться Эрик, но Адриан, уже надевший куртку, не упустил шанса съязвить:       — Ты это постоянно делаешь — одним разом больше, одним разом меньше.       Когда за ними захлопнулась входная дверь, в трактире на мгновение стало так тихо, будто все мы подумали об одном и том же: лишь бы Эрик с Адрианом не убили друг друга по дороге.