Обманчиво прекрасно

      Теперь всё стало неправильным.       Жаркие летние дни — в памяти остались лишь числа в блокноте, истёртые кнопки калькулятора, звон монет, вес барсетки на бёдрах. Выбраться, выбраться отсюда — я держался за эту цель, как за единственный способ дышать. Запах дождя и древесины. Их под навесом пряталось пятеро. Тусклый свет лампочки невесомо касался капель на их грубых, неотёсанных лицах — лицах, так и кричавших «негодяи». Гаспар сидел в глубине, охваченный холодной синей тенью. Я ушёл раньше, чем он успел меня заметить. Злость и подавленность помутнили рассудок, воздух снова заменил терпкий запах алкоголя — сначала было плохо, потом стало лучше, а затем — ничего. Мир превратился в размытую лужу и, боже мой, до чего же приятно ни о чём не думать.       Неторопливо сменялись дни, и вот наступила осень. К этому времени беспокойство во мне укрепилось, и я, написав письмо Маринетт, даже рискнул пойти с ним на почту. «Тётя, я одной ногой в беде. Мне нужна твоя помощь. Ты должна сходить к Доротее в притон и выведать у неё всё, что ей известно о Гаспаре. P.S. Прости, что долго не писал». Только добравшись до почты и остановившись у стойки, я понял — меня здесь быть не должно. Всё моё письмо — неправильное. Сама мысль просить помощи у Маринетт, втягивать её в свои проблемы — наглая. Я не имел никакого права говорить ей «должна», сообщать о своей «беде» — не после того, как её бросил. Из всего того, что я, объятый эмоциями, написал, было лишь одно слово, заслужившее стать прочитанным ею, — моё искреннее «прости». Но я так ничего и не отправил.       Стояла глубокая ноябрьская ночь. Мы с Одетт, забившись поглубже в мешки, спали, когда полог палатки распахнулся, и Гаспар, засунувший только половину своего долговязого тела внутрь, разбудил нас словами: «Эй-эй, детки, давайте быстренько одевайтесь». Мы с Одетт, слабо осознавая происходящее, продрали глаза. Она, очухавшись при виде Гаспара, принялась послушно натягивать свитер, я же спросил, как можно недовольнее: «Объяснение такому переполоху имеется?» — но Ортис только невнятно пробубнил под нос (вроде «узнаешь, когда придём на место») и кинул мне в лицо куртку.       На улице было мокро и до жути холодно — я продрог до костей, пока Гаспар вёл нас куда-то по узким улочкам палаточного городка, среди окаменелой в ночной тиши жизни. Мы периодически на чём-то спотыкались, проваливались в ямы, задевали скамьи — мчались куда-то без фонарика, рискуя всех кругом разбудить шумом. У нас только надписи на лбу не хватало: «Подозрительные лица». Наконец мы вышли к лесной опушке. В тени деревьев, скрючившись, будто поддерживая ствол, сидел мужчина. Увидев нас, он затравленно вздрогнул, но стоило Гаспару три раза хлопнуть в ладоши, как незнакомец тут же, шатаясь, вылез из-под веток — шелест листьев, хруст замёрзших сучков сопровождали каждый его торопливый шаг. На вид ему было лет сорок — высокий, хорошо сложенный, с правильными чертами лица; весь — позой, лицом — перекошенный страхом. Руки он держал глубоко в карманах, что лишь усиливало его жалкий вид.       — Вынь руки, — сказал я. Он покорно вынул, показал мне свои перепачканные в загустевшей крови ладони. Я посмотрел на Гаспара, чувствуя неистовое желание свернуть ему шею. — Чего стоим, кого ждём? Рассказывай, я весь во внимании.       Гаспар и рта открыть не успел, как голос мужчины — пустой, дрожащий от холода — вытеснил тишину сумбурным признанием: его звали Дилан Сарджент, и ему очень нужны были деньги, чтобы закрыть долги, и за два года он так и не нашёл золота, и этот сукин сын вечно над ним насмехался, хотя сам еле-еле концы с концами сводил, и «почему повезло ему, а не мне?» Он был человеком плохим, он бы эти деньги чёрт знает на что потратил бы, он нашёл столько золота, что мог бы ни о чём не беспокоиться до конца жизни. Так почему же повезло ему, а не мне? Я не виноват, я не помню, как это произошло — в один момент его просто не стало: он уже лежал у меня в ногах с пробитой головой, а все мои руки были в крови. Почему, почему повезло ему, а не мне?       Был ли у меня выбор? Я до сих пор не знаю, и от этого труднее всего. Потому что иногда по ночам мне кажется, что выбор был, это просто я убедил себя в обратном. Сделал так, как легче. Выбраться отсюда — я как мантру повторял эти слова, пока мы тащили тело в лес и выкапывали яму под дубом, и потом — на рассвете — когда сжигали наши перепачканные в крови куртки и покупали в первом попавшемся ларьке новые пальто. Выбраться отсюда и обо всём забыть. Следующей ночью лил стеной дождь — мы перепрятывали найденное мертвецом золото. Наутро Дилан Сарджент откопал его при свидетелях: красивое лицо разгладилось улыбкой, и всё же — в складках между бровей, в морщинах у губ, в глазах и ресницах — всюду, куда ни глянь, запечатлелся след тяжёлого преступления.       У нас с Гаспаром поднялась температура после ночи под дождём. Мы лежали в палатке, основательно завёрнутые в одеяла, пока Одетт суетливо меняла нам компрессы на лбу. Я всё для себя решил, однако не мог не спросить (на испанском языке, по привычной осторожности) у Гаспара, зачем он помог Сардженту, какой в этом был смысл, кроме безумного риска.       — Чутьё подсказало, что выгодно, — ответил он, уперев покрасневшие глаза в потолок, провисающий из-за града капель. — Поживём — увидим, чем это нам окупится.       — Что ты, чёрт возьми, задумал? Связался с бандитами, помогаешь убийце, а завтра что — сам кого-нибудь зарежешь? Мы сюда не за тем приехали, чтобы сесть за решётку.       — Вот именно, Волчонок, мы приехали сюда за лучшей жизнью.       — Сколько раз тебе повторять — не называй меня так.       Теперь всё стало неправильным — вывернулось наизнанку. Не было «нас» — у Гаспара, как и всегда, было только одно на уме: «Я». Мы зимуем в Фоксвилле, потому что по какой-то причине ему это стало выгодней, чем переждать спячку в Денвере. И даже если я уже всё для себя решил, если уже помог убийце — ощущение сужающейся вокруг меня ловушки вызывало детский страх. Как перед невидимым монстром, который прячется под кроватью.       Небо незаметно почернело. Адриан шёл впереди — куртка нараспашку, небрежно свисающий шарф, руки в карманах штанов — подозрительно спокойный. Мы пересекали поле, и его замёрзшие колосья, цепляющие рукава, казались ослепительно белоснежными на фоне хмурого купола туч. Лес неминуемо приближался к нам — этот проклятый дуб Старейшины мог быть уже совсем близко, а я до сих пор не избавился от Адриана. Ему нельзя натыкаться ни на Гаспара, ни на бандитов — это слишком опасно. И всё же без него я вовремя к дубу не доберусь. Знакомое распутье морали: безопасность ребёнка или редкий шанс выяснить, чем втихомолку занимается Гаспар.       Вокруг ни души. Снег под ногами хрустел так громко, будто мы прокладывали путь по минному полю. Я-то уж точно рисковал не на шутку. Адриан оглянулся, но не на меня — к горизонту; что-то, нахмурившись, выглядывал в блёклой череде крыш. Оценив обстановку, он вытащил из кармана пачку сигарет.       — До сих пор куришь? — спросил я. Получилось слегка осуждающе.       — Когда приспичит, — Адриан поджёг спичку и умело ею прикурил. — Тебе-то чё?       Я взял за правило не отвечать, когда он вот так хамит, поэтому мы ступили в лес молча. Ели, занесённые снежным покрывалом, взмывали высоко к небу, будто намеревались проткнуть его серость своими иглами. Где-то выглядывали общипанные морозами кусты с редкими жёлтыми листьями, уныло покачивающимися на ветру. Ни одного дуба в моём поле зрения.       — Далеко нам ещё идти? — снова подал я голос.       — Ага, до границы Канады попрёмся, чтобы ты мне больше глаза не мозолил, — не поворачиваясь, ответил Адриан.       — Пошутил? А теперь ответь нормально.       — Ты на мой вопрос тоже не ответил, так что, считай, мы квиты.       — «Тебе-то чё?» — разве это вопрос?       Он посмотрел на меня. Сначала — непонимающе, точно сказанное мной никоим образом не укладывалось у него в голове; затем — с гаденькой улыбкой, зажав между губ сигарету:       — Ай, забыл, ты же не американец — язык в некоторых местах трудновато даётся. Расшифровываю: «Тебе-то чё?» — значит «хули спрашиваешь?». Доходчиво?       — Тц, всё равно не понял. Может, объяснишь по-испански? — я с деланой наивностью вскинул брови и тут же хлопнул себя ладонью по лбу: — Вот я дурень: вопрос же не состоит полностью из ругательств — как ты его переведёшь?       — Очень смешно, — Адриан широким жестом закатил глаза, вызвав у меня слабую, но всё же улыбку своим глупым ребячеством. Заметив это, он мигом успокоился. Спросил довольно резко: — Чё лыбу давишь?       — И снова непонятный вопрос, — пожал я плечами.       — Сколько с тобой, сука, проблем.       Мы забрались в лесную чащу. Жизнь вокруг словно намеренно притаилась — тихо, только редкие птицы скачут с ветви на ветвь, осыпая нас мелкими снежинками, да где-то вдалеке ухает сова. Я шёл вперёд механически, с притуплённой от преобладающей умиротворённости тревогой, но, случайно опустив глаза вниз, заметил среди деревьев следы, уходящие от нас вправо.       — Зачем ты к дубу намылился? — Адриан покосился на меня. — Неужели свиданка?       — По-моему, тебя это не касается, — рассеянно ответил я, продолжая думать о следах Гаспара — это точно был он, — от которых мы постепенно отдалялись. Чёрт возьми, я мог его упустить.       — Ой, извиняюсь, ещё одна тайна за семью печатями, — тем временем беззаботно продолжал Адриан. Сделав последнюю затяжку, он притушил сигарету о подошву и спрятал бычок в пачке.       — Ещё одна?       — Ага, у вашей семейки их навалом — что про вас ни услышу, то сплошные вопросы без ответов.       Конечно, чего ещё ожидать от деревни, кроме моря сплетен, мрачно подумал я. Снова оказался поводом скрасить кому-то вечер полётом фантазии. Если этот мелкий задира сейчас заикнётся о моей якобы зависимости — клянусь Богом, я ему врежу. Чёрт, это неважно. Вслух я сказал:       — Слушай, Адриан, иди домой.       — Чё? Почему? — он покосился на меня через плечо.       — Я увидел там следы…. В общем, мне нужно торопиться, так что возвращайся в деревню.       — С чего ты уверен, что это нужные следы? — Адриан повернулся ко мне и теперь шёл задом наперёд. — По лесу куча народу шатается. Сейчас снегопада нет — это могут быть ещё утренние.       — Иди нормально. И, говорю же, что уверен.       — Блин, ну, давай сходим проверим, но я…       — Нет-нет-нет, — я остановился. — Я иду один, а ты возвращаешься в деревню.       — Эрик, блин, посмотри по сторонам — это лес, а не улица с указателями. Ошибёшься — потеряешься.       — Тебя с какой стати это заботит? — я чувствовал, что начинаю закипать. Время поджимало, время играло против меня. Впервые за месяц я мог поймать Гаспара с поличным, но из-за этого прилипчивого ребёнка вся затея норовила стать не только рискованной, но и до обидного бесполезной.       — В смысле с какой стати? — переспросил Адриан. — С такой, что потом за твоим замёрзшим трупом возвращаться не горю желанием.       Как я хотел выругаться, но это было слишком глупо и уж никак бы не поправило положение дел. Нужно решиться на крайности. Я глубоко вздохнул, разом похолодел:       — Что ты сейчас делаешь?       — Стою, блять. Не видно?       — Нет, ты лицемеришь.       — Что прости? — Адриан посмотрел мне прямо в глаза. Выражение его лица приобрело жестокий оттенок. — Повтори: что я делаю?       — Лицемеришь, — я тоже не отводил взгляда. Первый удар нанесён — осталось грамотно добить. — Тебе нравится изображать из себя славного парня, который всем вокруг помогает, и ты так старательно придерживаешься этого образа, что продолжаешь геройствовать даже тогда, когда это неуместно.       — Захлопнись, а! Чё на тебя нашло?       — Не разговаривай так со мной.       — А ты хрень не неси, тогда и разговаривать буду нормально.       — Как будто ты когда-то это умел.       — Ну, если не вести себя со мной как козлина, то я настоящий джентльмен! — Адриан ударил ногой по ближайшему кусту, и с того посыпался водопадом снег. — Ты невыносим, блять, ты в курсе? Тебе человек готов помочь, а ты его дерьмом поливаешь.       — Хочешь помочь — уйди.       — Ты заблудишься, — с тупой упёртостью повторил Адриан.       На улице ночь. Мы стоим с Мейсоном в прихожей его квартиры. Я уже в пальто — он прижимает меня своим телом к двери. Обнимает меня — заботливый, ласковый, надёжный. Лживый абсолютно во всём, особенно, когда шепчет мне на ухо: «Как я могу тебя отпустить? Вдруг ты заблудишься в темноте».       — Ты меня задерживаешь, — процедил я. — Уходи.       — У тебя чё, какие-то проблемы? Ты людей боишься или что?       — Не хочу, чтобы лезли в мои дела.       — Ты себе, блин, мозги отморозил? Мне до лампочки твои дела, я просто не хочу, чтобы ты заблудился.       — Нет, тебе на это всё равно.       Ещё секунду Адриан стоял, воинственно настроенный, и вдруг — улыбнулся:       — Да пошёл ты к чёрту, Эрик.       — С радостью, — и я повернул обратно, ощущая затылком, как Адриан, примёрзнув к месту, просверливал в моей спине дыру. Вдруг, меня окатил его полный ярости крик:       — Нет, знаешь, у тебя это хорошо получается — язык, в смысле, забалтывать, — а главное, так удобно выставлять всех кругом уродами, чтобы потешить собственное самолюбие! Ничего лучше не придумал, кроме как унижать? А нет, блять, ты же у нас ещё мастер во вранье! Я лицемерю?! — его голос срывался: — Ну и катись нахер! Моли Бога, чтобы твоя сраная гордыня тебе, блять, маршрут проложила! Заблудишься, подохнешь — сам виноват!       — Наконец-то ты заговорил честно, — огрызнулся я.       — Катись нахер, Эрик!       Я не ответил и не обернулся. Ушей коснулся его отдаляющийся шаг — злой, торопливый. Наконец-то, подумал я, хотя в груди меня словно кошки драли.       Как я и предполагал, следы принадлежали Гаспару. Очевидно, предвидев, что я устрою за ним слежку, он изменил место встречи — ровная лесная поляна, спрятанная от лишних глаз плотным забором стволов. Рядом с Ортисом стоял низкорослый мужчина, имя которого знала каждая вторая собака в палаточном городке — сутенёр Юрий Карпов: пышные усы, старомодный котелок прикрывает ломкие волосы, пуговицы шубы натянуты до предела в районе живота. Репутация у него была не завидная — несколько мужчин, поразвлекавшись с его девочками, подцепили сифилис, и бизнес Карпова стремительно скатился в пропасть. Его, должно быть, только тухлыми яйцами не закидывали. И Юрий, и Гаспар выглядели до смешного напыщенно — лица полны цинизма, грудь выпячена вперёд, — будто сражались за первенство в значимости, доказывая, кто здесь босс на самом деле. Стояли на ветру и курили сигары, тихо переговариваясь, а я, навострив уши, спрятался в кустах.       — Весной начинается строительство железной дороги, — сообщил Гаспар. — Всё, как я и предполагал: он не сможет мне отказать.       — Весной? Уже? — удивился Карпов и расплылся улыбкой чеширского кота: — Вовремя. Сможем перевозить товар.       — А до того будем отправлять моих, — Гаспар посмотрел на сдерживающего смех собеседника: — Не ведись на их возраст — они гораздо закалённее тебя. Ко всему прочему, у меня Фальконе.       — Парень? — Юрий недоверчиво уставился на Гаспара и, после его кивка, замотал головой: — Нет уж, я ни с кем из «Коза Ностра» связываться не собираюсь. Мы не можем гарантировать безопасность паренька — если с ним что-то случится, то нам башку снесут.       — Не боись, до него там нет никому дела. Он уже полтора года как в изгнании. Да-да, — Гаспар помахал рукой на округлившиеся глаза Карпова, как бы говоря «изгнали-изгнали, проехали уже». — Но о том случае никто не знает, и нам это на руку.       — Тогда откуда знаешь ты?       — Я спал с его тёткой последние несколько лет — она мне всё и выболтала. Сам подумай, у нас есть ручной Фальконе — мы так себе имя быстро сделаем. Скажем, мол, клан решил развивать бизнес на центральном Западе и прислал сюда несколько своих ребят, в том числе отпрыска дона — главного наследника дела, чтобы учился и следил за процессом. Да они нам ботинки станут вылизывать, лишь бы не нарваться на гнев верхушки.       Они рассмеялись, словно план уже удался, и им уже вылизывали ботинки, а я, воспользовавшись паузой, вылез из кустов:       — Да, действительно, хороший расклад, Гаспар, — мой голос дрожал от гнева, от желания избить их обоих до полусмерти. — Каким идиотом нужно быть, чтобы думать, будто я буду тебя слушаться?       — Собственной персоной, — совсем невесело отозвался Ортис, делая затяжку, погружая себя в дымчатую завесу. — Не совсем так, Эрик. Я думаю, что ты передо мной на коленях ползать будешь, если я прикажу.       — Мечтай.       — И правда, Фальконе, — протянул Карпов, рассматривая меня, и в его маленьких поросячьих глазках забегали подсчёты, что он расписывал на моём теле: — Богатые сучки любят крепких итальянцев. Не захочешь слушаться Гаспара — пойдёшь ко мне в бордель.       — Лучше заткнись, не то я твой член отрежу, и собственный бордель станет для тебя ещё большим издевательством.       Я знал, знал, что злость — животный инстинкт, и всё же никак не мог с собой справиться.       — Эрик, советую зазря не ершиться, а пораскинуть мозгами, — встрял Гаспар, пока Юрий обиженно хмурился. — Видимо, слышал ты достаточно, чтобы стоять с такой задетой миной, но мне-то думалось, Фальконе — люди холодной расчётливости, а не эмоций.       — Ближе к делу.       — Поработаешь на меня — быстрее накопишь нужную сумму и вернёшься к семье.       — Как-нибудь сам справлюсь — без кучки жалких подражателей, — я метнул взгляд сначала на одного — игрок-неудачник, задолжавший одной моей тёте по гроб жизни; потом — на другого: жадный до цента, высмеянный всеми сутенёр. Из меня вырвалось с иронической усмешкой: — Ты неудачник, Гаспар, и твой прихвостень — тоже. Я не стану никаким посредником в твоих попытках сделать себе имя — твоему имени всегда будет грош цена. Ты просто наивный ублюдок, который до смерти меня достал.       Ортис скривил рот. Он был сам на себя не похож — в нём появилась уверенность, которая знаменовала предвестие большой беды. Юрий кинулся вперёд — этакий колобок из русских сказок — и скрутил руки у меня за спиной: хватка прочная, но до смешного трепещущая перед моей потенциальной попыткой вырваться. Я ударил его затылком в нос, поднялся на ноги, но Гаспар, вылетев откуда-то сбоку, врезал мне по лицу. Во рту зазвенела металлическим привкусом кровь. Хук с правой — не был бы я так зол, то даже похвалил за столь хороший удар.       — Начнём с того, что я терпеливый, — сказал Гаспар, отряхивая руки. — Ты был полезен мне при побеге из Вегаса, был полезен на первых порах в Фоксвилле, но сейчас ты, честно говоря, путаешься у меня под ногами и мешаешь моим планам. Я бы с радостью тебя убрал, но, боюсь, Одетт мне этого не простит, поэтому придётся тебя ещё потерпеть. Так что решай: либо работаешь на меня, либо идёшь в бордель Карпова шлюхой, либо я подстрою трагический случай, в конце которого власти свяжут тебя и отправят гнить в тюрьму, время от времени развлекая пытками, чтобы ты не заскучал в четырёх стенах, вспоминая все тайны своего клана. Ну, как перспектива? — он оскалил зубы. — Ты всего-навсего ребёнок, который родился под счастливой звездой, чем непомерно меня бесишь. Лучше делай, что тебя велят, потому что, когда ты начинаешь думать своей головой, то случаются весьма печальные вещи. Тебе ли этого не знать? — лицо Гаспара заливали лучи декабрьского солнца, выглянувшего из-за туч, и вместе с тем на нём запечатлелась глубокая тень завистника. Она пожирала его человечность, преображая черты.       Я тащил себя среди печально стоящих навытяжку елей, оставляя за спиной выбор, которого никогда и не было. Тучи низко висели над землёй — вскоре пошёл мокрый снегопад, где-то вдалеке загромыхало. Мир, будто смеясь надо мной, сделался отчаянно неприветливым: стылый пейзаж убивал надежду, ледяные капли покалывали разбитую губу, у гор разрезали тучи студёные солнечные лучи. Такие безнадёжные.       — Эрик! — крик Адриана прорвался откуда-то снизу: — Эй! Эрик! Где ты? Эрик!       Ведомый его голосом, я подскочил к краю обрыва — Адриан метался у подножия, сложив ладони рупором, и без остановки выкрикивал моё имя. Вернулся за мной, искал меня — почему? Он заметно замёрз: застегнулся, щёки и уши покраснели от мороза, волосы намокли — всегда непослушные пряди тоскливо опустились вниз. Если бы он только знал, кто ещё скрывается среди деревьев, то не ходил бы, так безрассудно кого-то зовя. Я сорвался с места — поспешил вниз, на ходу его одёргивая:       — Не кричи, я тут.       Адриан вздрогнул, услышав мой голос, и застыл вполоборота, стоило мне подойти к нему вплотную. Его глаза впечатались мне в губы, и, на самом деле, я не сразу сообразил, почему он так без стеснения их рассматривал — дождь и потрясение смыли боль, — но, поняв, сказал:       — Я упал.       — А-а, — медленно кивнул он и отвёл взгляд в сторону: — А я уже успел обрадоваться, что тебе кто-то врезал. Хотел ему руку пожать.       — Не дождёшься, — я врал и врал, и ужаснее всего то, как легко мне это давалось. Адриан выжидательно стоял, убрав заледеневшие руки в карманы. Я сменил тему: — Я же сказал тебе идти домой.       — Мало ли, чё ты там сказал! Ты мне не начальник: за подчинение не платишь.       — Что ты тогда здесь делаешь?       — Сильно головой приложился? — внезапно крикнул он. — Тебя, блять, ищу! Что мне ещё тут в дождь делать? — его взгляд снова зацепился за мои губы, скосился на верхушку холма: — Чё, снова скажешь, что это плохо?       — Скажу, что это напрасно.       Трактир издали светился тёплыми огнями гирлянд, внутри — ёлочные игрушки, запах хвои и какао, пушистая мишура на окнах; старатели, семья Армани, староста Тарлоу и чета Стэрди толпятся у барной стойки и распевают рождественские песни. Адриан, узнав у сестры, где Дастин, убежал за ним на второй этаж, а я устало опустился на лестничные ступеньки, закрыв лицо ладонями. Какое-то время я просидел, растворяясь в шуме, усиленно пытаясь вытеснить из груди щемящее, такое постыдное чувство страха. Выбраться отсюда — только так и мог дышать.       Со второго этажа послышались крики — я узнал голоса всех, даже мальчика, которому Одетт разбила нос. Он, перекричав остальных, выпалил: «Да ты просто катастрофа, самая уродливая катастрофа, которая только может быть!» Оригинально, ничего не скажешь. Хлопок, возня, топот ног. Приглушённый упрёк Дастина теряется в суматохе: «Не веди себя как мудак, Монетка! Зачем ты её обижаешь?» Мигом ответ: «Опять будешь её защищать?!» Снова возня. Неразборчивые звуки разговора я улавливал лишь обрывками: «…и умеет, что кулаками…», «сам не веди себя как…», «да их семейка обогатила бы психотерапевтов». Я закрыл глаза — как мне всё это надоело.       Прошло, должно быть, несколько минут, когда я почувствовал на себе чужой взгляд и вскинул голову: рядом застыла Одетт — шум сделал её и так крадущийся шаг почти невесомым. Её кожа — бледная, почти прозрачная. Она робко села рядом со мной и, положив голову мне на плечо, как и я, сосредоточилась на старателях у барной стойки. Мы были вместе. Крепко повязаны документами, слухами — от этих оков меня коробило.       — Мама называла меня катастрофой, — тихо вымолвила Одетт.       Я невнятно промычал, не найдя утешительных слов. Тогда она жалобно позвала меня.       — Чего? — чуть нервно.       — Ты меня любишь?       Люблю? Я сижу за роялем в светлой гостиной особняка, мама и Аврора лежат на диване — вслушиваются в мою «Весну» Дебюсси. Мама застыла — сухое лицо неподвижно, лишено эмоций. В её острых, словно выточенных изгибах тела нет и намёка на женственность. Аврора подражала матери во всём, хотя её фигура была гораздо изысканней, мягче, а взгляд, полный чувств, очаровывал. Она была живой — она была лучше любого из нас. Мне захотелось повернуться к Одетт, взять её за подбородок, чтобы она посмотрела мне прямо в глаза, и рассмеяться ей в лицо. С чего она взяла, что я могу полюбить её? Кто она мне? Она не Аврора — ей до Авроры далеко. Никогда ей не приблизиться к благородному воспитанию моей сестры — к её грации, острому уму, уважению к традициям — всему, что я безоговорочно люблю.       — Не лезь ко мне с такими сантиментами, — хрипло ответил я.       Одетт отпрянула, мы встретились взглядами. Её тёмные, практически чёрные глаза подёрнулись дымкой боли, задрожали, и после — вновь сделались холодными, как два застывших уголька.       — Просто я… — её голос дрогнул, — мне кажется, я очень люблю тебя, Эрик.       В какой-то степени мне было жаль её, но больше я ничего не чувствовал.