Обманчиво прекрасно

      Темнело. Карпов зажёг настольную лампу — наши лица окрасились в кисло-лимонный цвет. Я был немного нетрезв — внимание рассеивалось, слух то и дело цепляли пьяные повизгивания за картонной стеной борделя: в соседней комнате пили водку девочки Карпова, закутавшись в шубы от гуляющего сквозняка. Гаспар, подобно старшекласснику, покачивался на задних ножках стула, периодически погружая себя в сумеречную тень кабинета. Карпов тоже сидел развалившись и всеми силами пытался придать себе решительный, даже угрожающий вид — одним словом, привычно ломал передо мной комедию, напрашиваясь на сравнение с бегемотом в пальто.       — Ты пока не высовывайся, — сказал мне Гаспар, закуривая. — Работай в лавке, прогуливайся на стройку — там спрос будет приличный. А мы пока…       — Деньги от продажи утвари делим семьдесят на тридцать, — перебил я.       — Пятьдесят на пятьдесят.       — Шестьдесят пять на тридцать пять — не больше, — я тоже закурил и, опершись на локти, наклонился к Гаспару: — Хочешь больше — работай. Тогда всё будет честно.       — Полегче на поворотах, Волчонок, — Ортис вылез из тени, приблизил своё лицо к моему: — Я всё прошлое лето жопу рвал, чтобы люди ходили покупать сраные лотки именно к нам, а не к кому-то другому. Если бы не я, то у нас бы вообще выручки не было.       — Не называй меня Волчонком, и твои прошлогодние заслуги всё-таки прошлогодние. Новый сезон — новая конкуренция. Лавка теперь полностью на мне, раз ты занят как премьер-министр, — значит, делить будем иначе.       Гаспар, очевидно, хотел возразить — осклабился, нервно стряхнул пепел, — но, заметив нетерпеливое выражение лица Карпова, нехотя сменил тему:       — До мая мы соберём «свиту», твоя задача будет их натаскать.       — Научить манерам, — поправил Юрий. — Это будут бандиты с грубым поведением, варварским подходом — без царя в голове, как говорится. Эй, тише вы там! — Рявкнул он девушкам и стукнул по стене кулаком, да с такой силой, что с потолка на нас осыпалась штукатурка.       — Нежнее, друг мой, — заворчал Гаспар, отряхиваясь.       — Да уж, можно как-то понежнее! — крикнули девушки хором, на что Карпов недовольно передёрнул плечами.       — Сколько платите? — спросил я, обводя их пытливым взглядом. — Мы, Гаспар, договаривались о другом — мы договаривались, что я буду ездить за товаром в Денвер, а не работать грёбаной воспитательницей для кучки отбросов. Время, потраченное на них, ощутимо ударит мне по карману — я на это не согласен.       — Ты не в том положении, чтобы капризничать, — скрежетнул зубами Гаспар.       — Капризничать? — я хмыкнул. — Ну, тогда сами делайте из своих отбросов клан Фальконе, а я с радостью посмотрю, как вы облажаетесь, даже если придётся смотреть на это из тюрьмы.       Гаспар и Юрий сердито переглянулись — выбранная мной линия поведения их явно вогнала в тупик. И славно: меня так просто на поводок не посадишь. Наконец Ортис сказал:       — Сукин ты сын, — и это означало «твоя взяла».       Строительство железной дороги началось в конце апреля, когда окрестности Фоксвилля вновь усеялись палатками сотен тысяч старателей, а земля, вырвавшись из плена гололёда, достаточно согрелась под солнцем Колорадо. Платили на стройке 72 цента в день — на 12 центов больше, чем в Могильнике, поэтому к путям ломились все, кому не лень: от молодых полных сил юношей до скрюченных несчастной участью стариков. Три раза в неделю я приходил туда с телегой утвари и сновался между рабочими с утра до ночи, сидел поодаль от них в перерывах, с любопытством учёного вслушивался в их разговоры. Они делились слухами о бандах, взявших под контроль северную часть палаточного городка, порой чесали языками о Карпове и его девочках, бывало — спорили об Афганской войне, но никто из них не говорил о золоте. Людям больше нравилось обсуждать чужие грехи, чем собственные неудачи, ведь все они понимали, — и во многом именно ясное осознание своего положения их тяготило, — что не могут вернуться в покинутые дома с пустыми руками, иначе подвиг их оказался бы бессмысленным. Потому они распылялись на других — на чужих и ближних, — а про себя мечтали забыть. Себя хотелось пожалеть молчанием.       Здесь всё к этому подталкивало — втоптанные в грязь бычки, руки в мозолях, беспрерывный звонкий стук мотыг по металлу, гусиные поползновения путеукладчиков, вонь бензина, липкость пота. Здесь человек превращался в шестерёнку огромного механизма и видел в этой непостижимо работающей машине оправдание собственного существования, всех потраченных усилий — потраченных ради чего-то большего, чем глотать сутки напролёт дорожную пыль.       Я рассказал это не из жалости к ним, а затем лишь, чтобы объяснить, по крайней мере, самому себе, почему на стройке имя Дилана Сарджента было овеяно таким фанатичным благоговением. Люди готовы были воздвигать ему алтари, молиться на него, быть судимыми им ради хрупкой надежды, что «удивительный мистер Сарджент», оценив их страдания и верность, поделится с каждым хотя бы толикой своего счастья. Зачастую люди говорили о нём как о лекарстве, которое им поскорее хочется испить: «Если бы я не знал, что есть такой человек, то давно бы спился»; «Сарджент вытаскивает людей со дна отчаяния — он как луч света»; «Больше! Дилан Сарджент — это все мы и в то же время никто из нас». Везде был он. Везде его имя — в очередях торгового городка, у костров палаточного лагеря, в обеденных перерывах в «Бон Аппетит», за барной стойкой трактира Стэрди, даже за круглыми столиками пекарни Армани.       Одетт заявила, что ей «скучно торчать одной в трактире», пока мы с Гаспаром работаем, и что «заниматься с кем-то вместе — охренительно», поэтому после школы она бывало до вечера «торчала» у Армани и «охреневала» вместе с ними над учебниками. Одни эти словечки отражали влияние близнецов во всей красе, но я-таки не стал пресекать эту сомнительную затею — с количеством работы ни у меня, ни у Гаспара действительно не хватало времени на Одетт. Мы поочерёдно забирали её из пекарни, и лично я чаще всего свидетельствовал стычки Одетт с кем бы то ни было: попал на кульминацию ссоры с Гретой, которая истерично заверяла, будто все в доме взяли сторону «тирана в юбке», и что она сегодня же ночью сбежит из дома; на ворчания Адриана и ответное ворчание Одетт: «Боже, ты ведёшь себя как дед» — тут же заливистый смех Дастина; на дурацкое соревнование щелбанами с другом близнецов Майклом. Бывали там и Флэтчеры.       Завидев с порога объёмный пучок волос и знакомую жестикуляцию костлявых пальцев, я чуть было не развернулся на сто восемьдесят градусов, но вовремя себя одёрнул: вежливо поздоровался с миссис Флэтчер и её дочерью — миссис Флэтчер выкашляла из себя презрительное «здрасте», а её дочь смущённое «приветик» — и преспокойно уселся рядом. Томас, тем временем, играл с Адрианом в шахматы и враждебно поглядывал на Дастина и Одетт, примостившихся за соседним столиком с книгой.       — Насколько, интересно, длинная будет дорога, — то ли спросила, то ли просто вслух рассуждала Вивиан, убираясь за прилавком. Кого бы я ни встречал в этом сумасшедшем доме, разговор обязательно заходил либо о железной дороге, либо о Дилане Сардженте.       Эрнесто, крутившийся поблизости, сказал: говорят, до Вашингтона.       — Сколько же они её строить собираются? — поинтересовалась миссис Флэтчер таким тоном, будто досадливое обстоятельство, называемое «железной дорогой», круто портило все её планы. Она сидела по другую сторону прилавка и клевала семечки на пару с дочерью — та упорно прожигала меня взглядом и как заведённая поправляла волосы.       — Дилан Сарджент уверяет, что через три года закончат, — ответил Эрнесто.       — Ну, будем надеяться, — кивнула Вивиан. — Мистер Сарджент замечательный человек!       — Да, больше бы таких, — Флэтчер покосилась в мою сторону и улыбнулась одними уголками губ, как от сердца оторвала.       — Ага, — невозмутимо согласился я с ней и кисло улыбнулся в ответ.       — Ох, Эрик, как жаль, что ты ушёл от мистера Кросби, — вздохнула Вивиан. — Ты так ему нравился. Как заглядывает к нам, постоянно тебя вспоминает.       Я не нашёлся, что ответить, только учтиво кивнул: да, мне тоже жаль. По правде говоря, работа с мистером Кросби — единственное хорошее дело, к которому я имел отношение за последние два года. Ни вранья, ни притворства. Однако в Фоксвилль меня затянула нужда в деньгах, и на утвари я наживался значительно лучше, так что выбор мой был очевиден. К счастью, Одетт закончила свои дела с Дастином, и у меня появился весомый повод уйти. В дверях я услышал, как Флэтчер прошептала:       — Мне кажется или Эрик исхудал? Может, он действительно нарко…       — Ну, ты глупости не говори! — одёрнула её Вивиан.       С титаническим усилием я прикусил язык. Плевать, плевать на них всех. Вырвусь отсюда — и в гробу я видел весь этот Фоксвилль с его полоумными жителями! Туда же пусть катятся и Гаспар со своим прихвостнем — не последняя причина моего «похудения».       Я был бы последним идиотом, если бы тогда в борделе поверил, будто вопрос о разделении доли закрыт. Предугадав, что Гаспар насильно заберёт дневную выручку и поделит её «пятьдесят на пятьдесят», я стал втихомолку откладывать пятнадцать процентов в карман, но прошло пару недель, и Гаспар просёк хитрость. С тех пор он буквально выворачивал наизнанку мою одежду, стоило мне переступить порог трактирного номера. Мы грызлись каждый день, нередко доходило до драк, в конце которых Ортис выталкивал меня на улицу — жизненный опыт в таких ситуациях играл ему на руку: он боролся, как бешеный пёс за последнюю кость в подворотне. Мне ничего не оставалось, кроме как идти в гостевой дом и ночевать там — под шум музыки, запах алкоголя и марихуаны. Спал я, естественно, плохо — чаще всего уходил, как только начинало светать, и досыпал за прилавком, натянув на глаза козырёк панамки.       В одно такое утро, дымя сигаретой и пробираясь по весенней слякоти к торговым улочкам, я наткнулся на близнецов, шедших с компанией в футах шестидесяти от меня. Кто-то припадочно смеялся, Майкл — вроде он — махал в воздухе пустой бутылкой из-под пива, рядом брёл, зевая, Оливер Маккей (книжная лавка Маккеев была моим местом утешения в деревне — запах потрёпанных книг, тишина и рассказы престарелых кочевников). Адриан — опять с подбитым лицом — шёл со светловолосой девочкой, сжимавшей плечи от холода. Я даже со своего места видел, как она переигрывает, но Адриан поспешно снял с себя куртку и обернул её вокруг плеч блондинки — герой в своем репертуаре. Непреднамеренно вспомнился Мейсон — его широкие жесты заботы, его бархатный голос, тянущий «ну и ну», если я прибегал с помятым видом. Что бы он сейчас сказал обо мне?       — Ух ты, Эрик! — крикнул Дастин. — Здарова!       Взоры всей компании скрестились на мне — я вяло махнул рукой в ответ. Для Дастина это сработало как призыв рвануть мне навстречу, но, достигнув, он удивлённо выдохнул:       — Блин, чувак, плохо выглядишь. Ты вообще спал?       — Дастин, я тебе не «чувак».       — Прости, — он пристыженно потупился. — Одетт говорила, у тебя бывают приступы бессонницы, что — опять?       — Не знаю, — я посмотрел на компанию, встретился взглядом с Адрианом. Он глядел в ответ, нахмурившись, — для меня у него, очевидно, было только такое выражение лица.       — У нас дома есть валерьянка, — продолжал о своём Дастин. — Заходи — мы тебе дадим. В любое время заходи, хоть ночью, если надо, — у нас всегда крыльцо открыто.       — Тогда закройте, — я выбросил окурок себе под ноги. — В деревне уже давно живут чужаки без гроша в кармане — не соблазняйте их своей наивностью. Мне надо идти, пока.       Я быстро зашагал к торговому городку, отчего-то взбешённый тем фактом, что у Армани всегда открыто крыльцо, что они с такой доверчивостью живут в мире, где звание «народного любимца» закреплено за Диланом Сарджентом. Выйдя за пределы деревни, я обернулся: компания стояла там же, где я её оставил, и взрывалась смехом. Неожиданно в груди кольнула зависть — там были ребята младше меня года на два: они беззаботно стояли посреди спящей деревни, весёлые и пьяные, наверняка, влюблённые — либо в кого-то, либо даже просто в этот миг. В свои семнадцать меня съедала ненависть к брату и любовь к Мейсону. В семнадцать лет меня выгнали из дома и отправили в Вегас. В свои семнадцать я уже не умел вот так смеяться.       Миссис Гудман говорит: «Я же сказала не торопиться» — и лупит указкой по моей ладони. Она говорит: «Вы не добьётесь успехов, если будете спешить» — я сжимаю покрасневшие руки в кулаки, надеясь снять так болезненное онемение. А она всё говорит: «Не плачьте, так вести себя не подобает маленькому боссу» — я послушно берусь переписывать решение. Миссис Гудман ходит взад-вперёд перед партой, стучит каблуками по кафельному полу. Она была гувернанткой Диего, и ей явно не доставало в моём лице его сообразительности. Миссис Гудман говорит: «Не витайте в облаках, синьор».       Диего больше нет — его комната пуста, мы в ней больше не сидим. После объявления нового дона дядя Винченцо уехал со своей семьёй из особняка. Он не отошёл от дел, но решил, что «так будет лучше». Диего был разбит, и всё, что он сказал мне напоследок: даже не знаю, кому из нас трудней. Довольно эгоистично так думать, но с каждым днём я всё больше убеждаюсь — мне. Линия наследства всегда принадлежала старшему сыну, и с моим отношением к учёбе у меня не было шанса стать когда-нибудь доном. Я никогда и не хотел. Но вот отец — он об этом мечтал.       — С самого детства Винченцо был впереди, — говорит папа, сидя в своём кабинете за столом из красного дерева. Я сижу напротив в кресле — болтаю ногами. Отец говорит: — И с самого детства он был вспыльчив — его приступы агрессии неконтролируемы. Где-то в глубине души я всегда знал: Винченцо никогда не стать доном. Какая досада, думал я, родись я раньше, то всё было бы правильно, но нет: моя участь — быть в его тени. Однако я не сдавался — учился, совершенствовался, и вот она — награда. Линия наследства наша. Волчонок, ты понимаешь, как много для меня это значит?       — Да, отец, — отвечаю я, хотя на тот момент до конца ничего не понимал.       — Я всю жизнь потратил на то, чтобы превзойти брата, доказать, что я лучше, я сильней. И, в конце концов, добился своего. Ты — моё продолжение. Ты должен удержать власть, понимаешь? — после моего очередного кивка, он продолжает: — Будет тяжело, но всегда помни: твой главный соперник — это вчерашний ты. Побеждай его каждый день, и тогда ты сможешь превзойти даже Диего, — он встаёт, обходит стол и, опустив глаза вниз — на мои ноги, — мрачнеет: — Сядь нормально.       — Простите, отец, — я замираю.       В моём расписании появились фехтование, каратэ, дзюдо, дополнительная математика, физика, химия и иностранные языки — всё то, что умел Диего, должен был в совершенстве постичь я. Дедушка же стал чаще проводить «уроки». В один день он принёс мне фарфоровую куклу и сказал: «Это твоя новая сестра. Придумай ей имя и береги её». Я назвал куклу Бетси. Через неделю дедушка пришёл ко мне в комнату перед отбоем и со всей силы ударил меня по лицу с криком: «Ты разбил куклу, паршивец!»       — Нет же, она цела! Цела! — в ужасе визжу я, тыча пальцем на полку, где сидит Бетси. — Цела!       И дедушка говорит:       — Враги всегда обвинят тебя в том, чего ты не делал. Учись терпеть и молчать, — он недовольно хмурит брови. Он говорит: — Диего, в отличие от тебя, не ревел как девчонка.       Иногда «уроки» проводил отец. Мы сидим в его кабинете. Он, не отрываясь от бумаг, спрашивает:       — Тебя ударили по лицу — что ты сделаешь обидчику?       — Ударю в ответ.       И отец говорит:       — Глупый ребёнок.       Остаток дня я сижу в качестве наказания в подвале. Мне очень скучно, и я так и не понимаю, как должен ответить обидчику за удар. На следующий день мы наряжаем к Рождеству ёлку. Мама развешивает игрушки на колючих ветках, Аврора бегает по комнате, завернувшись в мишуру, а я догоняю её, радуясь свободе. В гостиную заходит няня Жаклин: «Эрик, пора на дзюдо!» — я останавливаюсь, печально смотрю на Аврору и маму. Решаюсь спросить: «Можно я сегодня не пойду? Мы наряжаем ёлку». Няня понимающе вздыхает, и всё же она говорит: «Вы же прекрасно знаете, что нельзя».       — Ку-ку, — Уилл защёлкал пальцами перед моим носом. — Эрик, ты тут?       — Кхм, прости, — я мотнул головой. Снова бар, снова виски со льдом, между пальцев снова тлеет «Лаки Страйк». Выходные — и я снова тут, рядом с ним. — Чем занимался днём?       — Бог ты мой, алкоголь на тебя сегодня по-особенному влияет — даже начал мной интересоваться!       — Просто поддерживаю разговор, — я залпом допил виски. — Можем посидеть и в тишине, но ты так много болтаешь, что, боюсь, не выдержишь.       — За меня бояться не надо — я уже привык к односторонним разговорам с тобой, — он погладил мою ногу под столом, посмотрел на опустевший стакан: — Ещё по одной?       — Лучше поднимемся наверх, — я схватил его за руку.       Было уже темно, на железной дороге зажгли электрические лампы, но это не подняло желание старателей работать в столь поздний час. Ветер устрашающе завывал, мешаясь с редким стуком лопат, скрипом покачивающихся фонарей. Я сидел на кастрюле и рассчитывался с тучным мужчиной, игнорируя его ворчания о завышенных ценах. Перед стройкой успел забежать в гостевой дом — хотелось Уилла, но он был занят и вместо себя предложил косяк травки: «Курни, легче станет». В голове у меня творился какой-то хаос, и не сказал бы, что стало легче. Перед глазами то и дело всплывала указка миссис Гудман, мои ладони в ссадинах, её суровый тон: «Не торопитесь, маленький босс». Маленький босс. Они все меня так называли — прислуга, гости, подручный, консильери, капо, отец, даже Аврора — маленький босс, сегодня опять занят? Мы опять не поиграем?       Я сижу в тени лестницы и тихо лью слёзы. Отец отчитал меня, потому что я провалил очередной «урок». У меня щипят раны на ладонях, всё тело ноет после тренировок, в комнате ждут недоделанные задания по испанскому и немецкому языкам, а я уже хочу спать. Я сижу и плачу, сквозь собственные всхлипывания слышу стук каблуков. Рядом садится мама — ты чего? — её сухое, лишённое эмоций лицо; и всё же я признаюсь, что очень устал. Вдруг мама гладит меня по щеке, нежно шепчет: «Бедненький мой, тебе так тяжело». Мама, которая редко показывает нам с Авророй свою любовь, впервые утешает меня. Должно быть, я действительно очень-очень бедный.       Тучный мужчина, всё ещё ворча, отошёл от меня с купленной лопатой, я подпёр щёку рукой — меня клонило в сон от этой чёртовой травки. Маленький босс. Я стою у двери в спальню родителей и слушаю, как они ругаются. Папа кричит:       — Кармела, не надо его жалеть! Кем он вырастет, если ты постоянно будешь с ним нянчиться?       — Он не машина, Рафаэль, ты его перегружаешь! — кричит в ответ мама. — Он ведь ещё ребёнок, будь снисходительней к нему!       — Диего тоже ребёнок, и в его возрасте он добивался куда лучших результатов!       — Не сравнивай их! У Эрика по всем дисциплинам замечательные оценки — он из кожи вон лезет ради твоего доброго слова. А Диего… это нечестная борьба, ведь Диего, он…       И отец говорит:       — Эрик тоже гений! Знаешь почему? Потому что он мой сын, — я слышу, как папа нервно ходит по комнате. Мама никогда этого не показывала, но я знал, что ей было неприятно, когда отец называл меня только своим сыном, словно я принадлежал ему и только ему. Он говорит: — Эрику никогда не превзойти Диего если ты продолжишь его жалеть! …Ну же, милая, прекрати, не надо плакать. Ты ведь прекрасно знаешь, как много для меня это значит…       Я крадучись иду в свою комнату. Нос щекочут подступающие слёзы. Мама плачет — ей меня жаль. Сколько бы я ни старался, папа мной недоволен — ему меня не жаль. Ложусь в кровать, накрываюсь одеялом с головой. В моей комнате теперь всегда порядок — няня Жаклин заставляет убираться каждый день. Под кроватью больше не сопит полтергейст, а мне вдруг так захотелось, чтобы он там оказался, чтобы я был не один. Чтобы через стенку была не пустая комната, а комната Диего. Все внутренности сворачиваются от нестерпимой боли, по щекам бегут непрошеные слёзы — я скучаю по Диего, и в то же время ревность выжигает на сердце рану: если бы Диего был сыном папы, а не я, он бы, наверное, больше радовался. Может, папа меня не любит? Папа меня… БА-БАХ!       Громкий звук оружейного выстрела прогремел в небе, и его отголоски эхом пронеслись по стройке, выдернув людей из сна, меня — из объятий накатившей хандры. Я подскочил с места, озираясь по сторонам, но натыкался лишь на отражение собственного замешательства в почерневших от грязи лицах, пока не увидел вдалеке движение: поднимая клубы пыли, к стройке неслись две телеги, переполненные людьми. Постепенно все обернулись в направлении этих телег — застыли в оцепенении, затаённо дыша, — воздух завибрировал, под ногами задрожала земля, и тут — БА-БАХ! Ещё раз, и ещё, и ещё — люди в телегах, подгоняя лошадей, беспрерывно стреляли то в воздух, то по земле, и тогда кто-то впереди, кто уже успел разглядеть подъезжающих, заорал:       — Бегите! Это бандиты! Спасайтесь!       Ещё недавняя унылая тишина вечера сама себя поглотила — словно до предела надутый шарик, она оглушительно взорвалась, и наружу вырвался углекислый газ под названием Сhaos. Старатели, обезумев со страху, кинулись врассыпную. Самых медленных задавили колёсами, растоптали копытами испуганные лошади. Группа мужчин, вооружившись мотыгами и кирками, бросилась к первой телеге, но всех их застрелили прежде, чем они успели достигнуть цели. Один из бандитов бросил подожжённый факел на доски для железной дороги, и тьма озарилась вспышкой пламени.       Я стоял, не в силах пошевелиться, будто кто-то намертво приклеил мои ботинки к земле. Рассудок помутнился травой — действительность ощущалась как слишком правдоподобный сон, не больше. Папа меня не любит? Дедушка — он любит меня? Из-под тяжёлых век глядят серые старческие глаза. Дедушка усаживает меня к себе на коленки. Он говорит: «Расскажи деду о своих успехах, тебе ведь скоро изучать «университет». Строгий взгляд миссис Гудман — снежная королева — она говорит: «Не спешите, маленький босс!» — боль. Миссис Гудман не любит меня? Няня Жаклин подходит, сейчас она скажет: «Эрик, пора…!», но она говорит: «Эрик, не скрещивайте ноги — это вредит осанке!» Няня — она не любит меня?       — Дурак, беги отсюда! — крикнул мне тучный мужчина и потащил за собой.       Я спотыкался на ватных ногах, даже выстрелы, визги женщин и жар от пожара не могли пробудить моё сознание. Мужчина, не желая жертвовать собой, плюнул и убежал вперёд. Они все убегали, толкая меня с разных сторон, точно я даже человеком не был. Кто-нибудь из них любит меня, а не Диего? Полные отчаяния крики, треск съедаемых огнём досок — над всем ужасом, окружившим меня, возвышались топорные голоса бандитов, их бесконечные выстрелы — БА-БАХ! — будто Зло обхватило несчастную стройку где-то в горах Колорадо руками и загородило звёздное небо куполом первобытного Безумства. Мама! Мама прижимает меня к себе, покачивает как младенца на руках: «Бедненький мой, тебе так тяжело». Мама наконец-то любит меня. Меня схватили за шиворот, вырвав из кокона.       — Где Дилан Сарджент? — пробасил голос над ухом.       Вспомнить, кто такой Дилан Сарджент, мне удалось только после удара по голове. Всё зазвенело, запрыгало перед глазами, волосы на затылке намокли от крови. Я признался, что понятия не имею, где тот живёт — я, правда, не знал.       — Врёшь, — процедил голос и тряхнул меня с такой силой, что я чуть не выплюнул все свои органы: — Говори!       — Я не знаю, — устало пробормотал я, сражаясь с подступающей к горлу тошнотой.       Ветер усиливал пожар. Огонь жадно поглощал просторы, приближаясь ко мне, вызывая на лбу испарину. Я попробовал вырваться, но бандюган снова ударил меня — в этот раз задев висок, так, что я окончательно обмяк в его руках. Чёрная пелена окутала взор — внутри меня будто всё вымерло. Я снова оказался в Вегасе, в доме Маринетт — пустая комната, я лежу на кровати, уткнувшись носом в одеяло. Ты никому там не сдался, следующим доном будет Диего. Всё было зря — в конце я оказался забытым под крышкой гроба, называемого «Вегас». Даже отцу не нужен… И сейчас — кровь стекает по затылку за шиворот, крепкие руки держат меня за плечи, языки пламени бросают свет на мёртвые тела поблизости — застреленных, изуродованных, задавленных. Кто-нибудь из них любит меня? Папа — он… Я чуть повернул голову, увидел краем глаза рушащуюся смотровую вышку. Высоты её вполне хватало, чтобы задеть меня вместе с бандитом…       …Страх, набирая обороты, врезался в голову адреналином — на одних лишь инстинктах я забрыкался в стальной хватке. Бандит, потеряв равновесие, упал на землю и утянул меня за собой — лицом я угодил прямо в лужу: холодная чёрная вода забралась в ноздри, в рот, заволокла обзор. Пальцы схватили меня за волосы, рывком задрали голову.       — Ублюдок, — прорычал низкий голос.       Я опустил глаза вниз и увидел лицо — лицо чужака, размытое в ряби крошечной лужи, залитое красными пятнами огня. Лицо смотрело в ответ растерянно, с округлёнными глазами, с волос его стекала грязь, мешавшаяся с кровью, а на губах блуждала до боли жалкая усмешка — последнее эхо гордости, за которое мне сделалось стыдно. Бандит сердито дёрнул меня за волосы:       — Последний, сука, шанс даю: где Дилан Сарджент?       Внутри закипало тупое, подспудное бешенство — необъяснимое, но яркое, животное — в отражении я увидел падающую смотровую вышку. Гигантское деревянное сооружение летело, охваченное пламенем, чтобы навсегда придавить меня к земле. Я наконец-то окончательно протрезвел — по ощущениям, прошла целая вечность, но в действительности всего пара секунд. Почти не соображая, я сумел вывернуться и ударить бандита локтем под дых — только его хватка ослабла, как я пулей выскочил из-под его тела и бросился вперёд — к холодному синему пейзажу Фоксвилля.       Я бежал, что есть сил, среди высокой травы, лицо мне целовал холодный воздух, за спиной продолжали стрелять, дым подбирался ко мне, намереваясь догнать и затянуть обратно в пекло, но я нёсся от чёрных клубов с такой скоростью, словно те были пропитаны смертельной отравой. Купол развеялся — звёздное небо задребезжало яркими всполохами над головой. Я с тоской поймал взглядом звезду, на которую могла в этот самый момент смотреть мама, совершенно не догадываясь, что я чуть не умер за тысячу миль от неё. После всего, что я вытерпел, я чуть не дал себя вот так просто убить.       Редкие зажжённые окна домов — на улицу повыскакивали деревенские, но я совсем не различал лиц. Всего на секунду задержался перед трактиром Стэрди — в номере есть раковина, есть кровать — и побежал дальше. Я выбивался из сил, в лёгких кончался кислород — думал, что вот-вот рухну, не добравшись, но впереди показалось знакомое крыльцо. Лишь бы он ослушался меня тогда, лишь бы оно не было закрыто! Шатаясь, я преодолел три кривые ступеньки, толкнул дверь и с неописуемым облегчением выдохнул, когда та поддалась.       — Боже мой! Кто это? — послышался надрывающийся голос старухи. — Дастин, милый, ты?       Еле волоча ноги, я пробирался к ним через кухню и все её многочисленные корзины с травами, свисавшими с потолка, — в одну я всё-таки врезался, и она с глухим звуком упала на пол. Из дверного проёма мне навстречу вылетели Эрнесто и Адриан — будучи в «боевой готовности», они разом застыли при виде меня и опустили вниз «оружия»: биту и сковородку. Эрнесто что-то сказал, но я не смог разобрать слов из-за звона в голове, — только отступил на шаг, пытаясь найти точку опоры, чтобы не свалиться в ноги Армани, которые просто-напросто плыли у меня перед глазами, сливаясь в одного встревоженного человека.       — Эрнесто? — жалобный голосок Вивиан. — Что такое? Кто там?       — Нет, мама, не ходи! — заскулила Грета, и через мгновение показался упитанный силуэт Вивиан. Завидев меня — грязного, с окровавленным лицом, — она ахнула и оттолкнула мужа с сыном в сторону:       — Быстро в ванную, — распорядилась и, не дав мне самому дойти, подхватила под руку, потащила в узкую комнату. — Мам! Скорее в ванную, помоги мне! Тут Эрик!       — Сзади, — еле выдавил я.       — Что — сзади?       — На затылке кровь.       Эрнесто с детьми остались в гостиной — я временами слышал, как он просит их успокоиться и сидеть на месте. Старуха притащила аптечку, и они вдвоём с Вивиан закружились вокруг меня в волнительном танце.       — Услышали выстрелы, — рассказывала старуха. — Сразу все подскочили к окнам, видим — горит. Стройка горит. Дастин помчался к вам в трактир — переживал, что ты домой не вернулся, и что девчонка его с ума сходит от страха. Боже упаси, хоть бы никто не умер!       Я не сказал ей, что погибло много людей, что не пожалели даже женщин. Усталость взяла надо мной верх, и я все силы тратил на то, чтобы не отключиться прямо в их руках. Вивиан тоже говорила — она так быстро щебетала, ещё быстрее своей матери, что весь её словесный поток сливался для меня в неразборчивый бубнёж. Я не мог объяснить себе, почему прибежал именно к ним. Но что-то меня потянуло именно в этот дом, пахнувший выпечкой и тиной. К этим людям, которые устроили меня на работу зимой, которые с такой дотошностью интересовались моим сном, которые при каждом моём визите с добродушной улыбкой говорили: «О, Эрик, наконец-то ты к нам заглянул». Наивные люди, глупая деревенщина. Сердце объял покой под их шёпот.       Мне двенадцать. Мы стоим с Авророй в моей убранной комнате, залитой белым солнечным светом. Она — нежная, маленькая, намеренно похожая на мать. На днях Аврора успешно прошла урок «фальшивых ста долларов» — из неё выйдет замечательная жена. Я — с прямой спиной, руки по швам, прилизанный, аккуратно одетый. Сегодня отец спросил меня:       — Тебя ударили по лицу — что ты сделаешь обидчику?       — Скажу ему: «Спасибо за урок».       — А потом? — уточняет отец.       — Подожгу его дом.       Мы с Авророй смотрим друг на друга, она тихо говорит: «Ты так похож на него». На мой равнодушный взгляд сестра поджимает губы в печальной улыбке, закрывает левый глаз рукой. Ты так похож на него… Так похож… Им не нужен был Эрик — в нём нет необходимой дисциплины, нет уникальных качеств, которыми можно было бы гордиться. Он не гений, он слишком часто ошибается. Мой отец ненавидел тот факт, что всегда был вторым, но за прошедшие несколько лет все силы взрослых ушли на то, чтобы сделать из меня второго Диего. Я говорю: «Аврора, теперь я Волчонок». И меня все любят.

***

      Я заснул на диване в гостиной — только голова коснулась подушки, как я тут же провалился в сон. Два раза просыпался в полузабытьи, ловя краем уха голоса семьи Армани, их аккуратные шаги где-то сбоку, чириканье птиц за окном, и обратно нырял во тьму абсурдной неразберихи моего воспалённого рассудка.       На третий раз всё было иначе: я медленно открыл глаза, увидел дощатый потолок, сетку паутины в углу. Лихорадка спала, я ясно осознавал действительность — пустая, обласканная утренней зарёй комната, у занавесок мирно летает пыль, отчётливо слышен ход часов на стене. С кухни долетал тихий звон — кто-то с осторожностью копошился, двигал посуду, что-то наливал. Понемногу воспоминания обрели чёткость, давая понимание, где я и что произошло накануне. Приподнявшись на локтях, я скривился от головной боли, и тут в гостиную зашёл Адриан со стаканом воды в руках. Он остановился в дверях, оценочно пробежался по мне взглядом — как опытный врач по пациенту — и, подойдя к дивану, чуть ли не торжественно вручил мне стакан. Молча понаблюдав, как я пью, он спросил:       — Ещё?       — Нет, — сипло выдавил я и улёгся обратно на подушку. Так как Адриан продолжал стоять рядом и смотреть на меня — уставший, в помятой одежде, с торчащими волосами, в общем, больше, чем обычно, похожий на дворового пса, — я вежливо поинтересовался: — Не спится?       — Хм, теперь понятно, почему ты раз на раз со мной выходить не хотел, — задумчиво протянул он, благополучно пропустив мимо ушей мой вопрос. — Ты, видать, совсем плох в самообороне.       — Это не так.       — Ага, в зеркало на себя посмотри.       Пришлось проглотить негодование за неимением достойного ответа — не признаваться же ему, что я был обкурен. Я отвернул лицо к спинке дивана, всем видом давая понять, что не хочу разговаривать, но Адриан намёка не понял, либо намеренно не захотел понять, ухватившись за возможность всё мне высказать:       — А, может, всё дело в том, что у тебя пол клеток мозга отмерло из-за спиртного?       — Может быть, — не скрывая язвительности, отозвался я.       — Может быть! — повторил Адриан раздражённо.       — И в мозгу отмирают нейроны, Джуфа, а не клетки.       — Занудство, очевидно, покинет тебя в самую последнюю очередь.       — Будем надеяться, что тебя нет, — на манеру отца я устало потёр переносицу: — Слушай, эм, у меня болит голова… Ты можешь потом…       — Сильно? — тон его заметно смягчился.       — Весьма, и ты своим…       Договорить я не успел: Адриан подорвался с места, убежал в кухню — скрип дверцей шкафчика, шорох пакетов, звяканье стекла. Когда он снова возник передо мной, то сжимал в одной руке таблетку, а в другой — новый, наполовину полный стакан с водой. Я вяло ухмыльнулся, принимая его обходительность:       — Ты настолько хочешь отчитать меня прямо здесь и сейчас?       — Я тебя нахрен не отчитываю.       — А что тогда ты делаешь? Беспокоишься?       — Много чести!       — Варианты закончились.       — Нет, — Адриан не сел, а скорее упал на подлокотник кресла с глубоким вздохом, словно нам предстоял очень длинный и серьёзный разговор. Он провёл ладонью по лицу и посмотрел на меня, окружённый парящей пылью в нежных утренних лучах: — Забыл? Я ведь просто «славный парень», который привык всем помогать.       — Мне этого не надо, — я поставил стакан на журнальный столик — слишком громкий стук, побудивший зажмуриться, — и лёг, накрывшись одеялом до подбородка.       — Тебе ничего не надо — я уже понял.       — Раз понял, тогда иди спать, — посмотрев на его, мягко говоря, неважный вид и явный протест во взгляде, я добавил: — Адриан, я не твой брат — не надо опекать меня, и вот это вот всё, — я махнул рукой, показывая нас с ним, пустой стакан и гостиную в металлическом ходе часов: — делать. Может, Дастину и нужно, чтобы ты вовремя появился со связкой ключей у школы ночью, но мне — нет.       — С чего ты взял, что я…       — Не ври. Тебе эти ответы не сдались.       Я выдержал паузу, полагая, что он возьмётся всё отрицать, но Адриан сидел тихо и спустя время спросил:       — Как ты узнал?       — Догадался, когда Дастин дал проверить написанную тобой домашнюю работу.       — И ты всё равно считаешь меня грёбаным Джуфой, — это был не вопрос, но я ответил:       — Когда ты несёшь ерунду — пожалуй.       — Тебя послушать — я её постоянно несу.       — И когда занимаешься бессмысленным альтруизмом.       — Ага, «доброта» называется.       — Я в неё не верю.       Адриан удивлённо посмотрел на меня, затем громко насупился и скрестил руки на груди. Какое-то время сидел так, изображая статую, и вдруг, ткнув в себя пальцем, со смехом заговорил:       — У нас, деревенских дураков, может, и нет мозгов, зато высокое чувство ответственности. Если ко мне в дом заваливается избитый парень, потому что ему нужна помощь, то я хоть всю ночь спать не буду, но сделаю то, ради чего он пришёл. Не веришь в доброту? Тебе ничего не надо? Ну и пусть — это твоё дело. А мне много чего надо — сейчас, например, тебя не подвести, — он столкнулся со мной взглядом — я был сбит с толку его внезапной откровенностью — и, будто надеясь смягчить удар, шутливо уточнил: — Типичный ответ «славного парня» — что с меня взять.       — Ты всю ночь не спал? — удивлённо переспросил я, хотя по его лицу казалось, будто он не спал гораздо дольше.       — Пф! — Адриан напустил на себя безразличный вид и стал сам себе противоречить: — Не спится, — заметив, как я косо улыбнулся, он тут же ощетинился: — Чего блять?       — У тебя бардак в голове.       — У тебя, кажется, тоже.       Я потупил глаза — на белое одеяло, немного пахнувшее сыростью. Заработать денег на «золотой лихорадке», выкупить казино Фальконе, вернуться к семье, вновь окружить себя любовью — таков был план, и он нисколько не изменился. Разве что путь до дома стал немного длинней.       — Нет, у меня всё конкретно, — заверил я, но, кажется, больше себя, нежели собеседника.       — Свистишь, — выдал одно из своих идиотских выражений Адриан. — Но мне похуй, потому что это твоё дело.       — Вот именно, — зевнув, я сказал: — Я собираюсь ещё поспать.       — Спи. Тебе чё, моё разрешение надо?       — Мне надо, чтобы ты ушёл, — нервно ответил я.       — А говорил, тебе ничего не надо.       — Это ты сказал, а не я.       — Ты не спорил.       — Иногда спорить бессмысленно.       — Нет ничего бессмысленного.       И это тоже ложь — в мире есть много бессмысленных вещей и поступков. Мы могли так препираться до бесконечности, а я к вечности в его компании был не готов. Вот же упёртый ребёнок — он из меня все соки выжимал. Однако неожиданно я поймал себя на тёплом чувстве, утешительно раскатившемся по груди, — последняя крупица доверчивости, которую я надёжно похоронил после предательства Мейсона, зашевелилась во мне. Кто-то обо мне позаботился — верилось с трудом. Я развернулся на бок — лицом к Адриану — и сказал совсем не то, что крутилось на языке:       — Как Дастин?       — Не вернулся — остался у вас ночевать. Такой вот обмен заложниками, — после этих слов повисла неловкая пауза. Адриан заёрзал на месте — эта его дурацкая привычка постоянно двигаться меня временами раздражала, но не сейчас. Сейчас почему-то всё было терпимее.       — Тебе было страшно? — тихо-тихо спросил Адриан, так, что я еле разобрал его вопрос.       — Страшно? Нет, — я покачал головой: — Это другое чувство.       — Какое?       Какое? Разве такое объяснишь? Придётся тогда начинать издалека, придётся рассказать о Диего, а это слишком личное. Поэтому я сменил тон, поднял «белый флаг» и сказал:       — Может, по нам, городским выскочкам, так и не скажешь, но мы умеем говорить «спасибо». Спасибо, что помог мне, но я, правда, не засну, если ты будешь здесь сидеть.       Адриан улыбнулся — впервые не гадко, не хитро, а с мальчишеской очаровательностью, которая так шла его неряшливому, дворовому образу, — но, опомнившись, вернулся к серьёзному виду, будто нарушил последовательность сценария, где быть милым со мной в данной ситуации не подобает. Он поднялся и теперь глядел на меня сверху вниз:       — У тебя прошла голова?       — Конечно нет, ты же постоянно болтал.       — Нужна ещё таблетка?       — Мне нужно, чтобы ты лёг спать.       Он вздрогнул, удивлённо на меня уставился, а я лениво прикрыл глаза, медленно погружаясь в желанное царство Морфея.       — Не пугай так больше маму, — совсем тихая просьба была последним, что я услышал.