Обманчиво прекрасно

      Когда я увидел охваченную огнём стройку, в голове осталось лишь две мысли: Эрик может быть там и — как Одетт? В трактире Стэрди все стояли на ушах — гул голосов, оторопелые лица, чета в одних ночнушках прилипла к окну — никто не обратил на меня внимания. Я взбежал по лестнице, забарабанил в дверь одиннадцатого номера, уже готов был прокричать: «Откройте, это я!»; как меня перебил щелчок, а за ним — сухое приветствие мистера Мондего, так резонировавшее с моей суетливостью. Должно быть, он надеялся увидеть Эрика, а не меня; оттого посчитал мой визит неуместным, а, может, его непривычная холодность была лишь побочным эффектом переживаний за сына: почти сразу мистер Мондего ушёл — видимо, на поиски Эрика.       Мы остались с Одетт вдвоём. Я так и застыл на пороге, а она, примостившись на краю постели Эрика, смотрела в щель задёрнутых занавесок, за которыми простирался омрачённый красными оттенками пейзаж. Всё, что творилось снизу, всё, что гремело снаружи, даже собственный настойчивый стук сердца в висках — абсолютно всё долетало эхом, будто стремилось ко мне из потустороннего мира. Действительность же свелась к метрам, разделявшим меня с Одетт, к позвонкам её поникшей спины, к нашему тяжкому молчанию. Я робко приблизился — она, точно и не услышала. Позвал её, но в ответ — тишина. Сел рядом, на порыве обнял её за плечи — она вздрогнула, посмотрела на меня туманно. Свет луны задребезжал в чёрных глазах, растёкся в них белыми кляксами, и Одетт вдруг заплакала — почти беззвучно, даже как-то стыдливо. Крохотное, острое как у мальчишки тело накрыла мелкая дрожь; пару мгновений я решался, в следующее — притянул и крепко прижал Одетт к себе. Осмелившись, даже погладил мягкие волосы на её макушке. Так мы и сидели до глубокой ночи, пока за пределами комнаты ломался большой мир.       Было около двух утра, когда Гаспар Мондего вернулся с новостями: Эрик в порядке, отделался парой царапин и остался у меня дома под бдительным надзором всей семьи. И я, и Одетт выдохнули с облегчением, улыбнулись друг другу с тем неизъяснимым чувством, как если бы пережили кораблекрушение. Мне разрешили остаться на ночь — мистер Мондего сделал это будто с натяжкой — и уложили на кровать Эрика. Я чувствовал себя довольно неловко в связи с нерадушием Гаспара, даже подумывал вернуться домой, как ко мне подкралась Одетт и, быстро чмокнув в щёку, прошептала: «Спасибо, что пришёл». Как говорится, хорошо, что падать было некуда — я и так лежал.       Моего словарного запаса, должно быть, никогда не хватит, чтобы описать ту бурю эмоций, что я испытал, почувствовав прикосновение девичьих губ. Душа моя будто покинула тело (всё верно: я чуть не помер от потрясения!), взлетела над землёй и разразилась громким радостным воплем. А тело — тело застыло, окоченело. Я не мог шелохнуться, не мог вздохнуть, и только сердце продолжало колотиться, силясь вырваться вслед за душой. Одетт поцеловала меня… Меня, не Адриана! Я впервые обогнал его — меня первым поцеловала девушка, хоть и в щёку, — а они с Мэри всё неоднозначными взглядами обмениваются. Дураки! Сколько мыслей вертелось в моей голове, сколько чувств в груди закипало, подобно супу, в который накидали всё, что под руку попалось, а мне этим болеть, мне в этом копаться, через это пытаться дышать. Я даже не заметил, как Одетт отошла и, юркнув под одеяло, заснула.       Утром мы сразу пошли ко мне домой, где застали очень странную картину. Настолько странную, что мне пришлось ущипнуть себя — не сон ли. На кухне сидел Эрик с избитым лицом, а сзади него стоял Адриан, который кропотливо промакивал йодом рану Эрика на затылке. Несмотря на сонный вид, к делу брат подошёл со всей серьёзностью, о чём свидетельствовал высунутый кончик языка. Когда Эрик зашипел, он сразу остановился и спросил:       — Чё такое? Неужели, принцессе больно?       — Если так обрабатывать, то, понятное дело, будет больно.       — Да я и так, нахуй, с хирургической осторожностью к твоей несчастной царапине подхожу.       — Что-то не чувствуется, — Эрик снова скривился: — Ай! Ты что, специально?       — Я легонько коснулся! На тебя подуй — уже больно.       — Не прошло и полчаса, как ты понял.       — Лучше бы ты себе рот повредил, — проворчал Адриан и, подняв голову, только заметил меня с Одетт: — О, утро доброе! Вы завтракали? У нас сегодня деликатес: скупая мужская слеза.       — Очень смешно, — закатил глаза Эрик и болезненно сморщился, когда у него на шее повисла Одетт, торопливо лепечущая что-то на испанском языке.       — Всё хорошо? — спросил меня Адриан, на что я без промедлений кивнул — да, всё прошло прекрасно.       Хочу сразу расставить все точки над «i»: мне не нравится Одетт. И то, что после той ночи я постоянно искал повод побыть с ней наедине — ровным счётом ничего не значит, ведь делал я это, разумеется, за тем, чтобы подтвердить отсутствие каких-либо чувств к ней. Я покладисто обращал внимание на все её недостатки, приглядывался ко всем её отталкивающим, просто ужаснейшим привычкам, но чёрт бы побрал мою дырявую голову: приходилось постоянно освежать память. В силу своей неопытности большинство предлогов для встреч были из разряда, как любит говорить мама, «до такой глупости ещё нужно было додуматься».       Вот, например, я предложил Одетт прогуляться вдоль реки, но она отнеслась к идее без должного энтузиазма, поэтому я сболтнул про духа водоёмов — известного приятеля миссис Кейн — и слегка приукрасил и так чудаковатую сказку, дабы заставить Одетт сдвинуться с места: всего-то и сказал, что если духу преподнести подарок, то он может предсказать будущее. Довольно быстро я понял, какую дурость ляпнул, с учётом того, что Одетт верила буквально всему подряд: она стала одержима мыслью немного узнать о заготовленной ей судьбе. Всё то время, что мы шли до реки, она выясняла о подарке, а я слушал её вполуха, больше переживая из-за лжи, неожиданно затянувшей меня в себя, как болото. Представляю, какая увлекательная выдалась у Одетт дорога в компании моих верных друзей «ммм», «ага», «неа» и «не знаю».       Несколько часов мы переворачивали берег вверх тормашками, чтобы отыскать достойный духа сувенир, кидали в реку камни, листья, пускали кораблики — в общем, весело проводили время за дурачеством, пока рядом с нами не нарисовался Ури Кейн и со смехом не заявил, что россказни про подарки — бред собачий, мол, даже его мать до подобного не додумалась. Одетт, решив, что я просто-напросто захотел над ней поиздеваться, обиделась и убежала домой. Конечно, вскоре мы помирились, но я поклялся себе, что больше никогда лгать не буду.       Обещание своё я честно держал неделю, а потом позвал Одетт на ферму Тэкери, у которых недавно одна из овец научилась по команде кружиться вокруг своей оси. Пастух Тэкери с сыновьями потратили целый день, чтобы в стаде отыскать ту самую особенную овцу, что втайне от них обучилась дрессировке, а мы с Одетт валялись на стоге сена и считали ворон, устав от их медлительных поисков. Меня же ещё постоянно дёргали вопросами: то Итан уточнит, был ли у овцы шрам на ухе, на что я лениво отзывался: «Не обратил внимания»; то Леон с другого конца загона крикнет, ровными ли были копыта, и я без раздумий отвечал, что ровными.       В общем, они достали меня, и я увёл Одетт с фермы. Наверное, единственное, что хорошего принесла эта дурацкая история — пастух Тэкери действительно обучил одну из овец кружиться вокруг оси; ну, а меня при таком стечении обстоятельств нельзя было обвинить во вранье.       Не хочу, конечно, тыкать пальцем, но, если задуматься, то во всех вышеперечисленных неурядицах виноват никто иной, как Эрик. Именно он мне зимой сказал, когда я подошёл к нему за обещанным советом по поводу девчонок, что моя главная черта, которая непременно понравится любой девушке, — оригинальность. А где оригинальность — там и воображение, а воображение — известный друг вранья. Правда, Одетт вряд ли примет такое объяснение… и пусть! Она же мне не нравится, так что всё равно.       Наступил июнь. Мы сидели с Одетт на крыльце моего дома, ели мороженое и смеялись с комично-несчастного старателя у реки, чей лоток унесло вниз быстрым течением — он прыгал на месте и без остановок взвывал «Mamma mia!». Когда мужичок, горько плюнув, ушёл, Одетт заговорила о выпускном вечере — тот был у них с Монеткой на носу — вернее, взялась перечислять причины, из-за которых не пойдёт на праздник: школу она не любила и ни с кем там не общалась — значит, на выпускном будет скука смертная.       — И не думай, мне не грустно — плевать я на них всех хотела, — подвела итог Одетт. Солнечные лучи гладили её по лицу, осветив выступившую на нём печаль.       — Выпускной бывает всего один раз в жизни, — сказал я.       — Ты меня совсем не слушаешь! — она отвернула голову, словно разозлилась, но в действительности потому, что мои слова задели её за живое. Одетт вся сжалась и негромко выдохнула: — Говорю же, плевать.       И мне плевать, что ей грустно. Она ведь злая и драчливая — у таких друзей не бывает. Руки Одетт дрогнули, пальцы потянулись к запястьям, но вдруг она убрала ладони за уши и, хохотнув, сказала: «Смотри, мартышка». Ах, это ведь я её научил. Потому что я — её единственный друг. Именно поэтому — только поэтому! — я выпалил:       — Слушай, а давай, мы с Адрианом тоже придём? — когда на меня уставились два чёрных глаза, я неловко почесал затылок: — Ну.… То есть, мы и так собирались идти…       — Правда? — Одетт просияла, разоблачив себя с потрохами. — Правда, ты пойдёшь?       — Да-да-да! Так что скучно не будет: у меня всегда полно идей для веселья.       — О, мог не напоминать, — ответила Одетт таким тоном, точно речь шла о моём тяжёлом недуге, бороться с которым выпало на долю именно ей, и она уже не раз подумывала, в какой луже меня утопить. После некоторого молчания она кивнула: — Тогда я иду.       Сказать, сколько раз мы поругались с Монеткой из-за моего вмешательства — Олли говорил, Флэтчер чуть ли не на руках плясал, ликуя, что не увидит Одетт на выпускном, — значит, встретить старость за бесполезным делом. Он обвинял меня в том, что я «променял друга на стерву с завышенным эго», а я, оскорблённый до глубины души, яростно доказывал, что это у него — эго завышенное; хотя в действительности так не считал.       В лучшем случае, кто-то из нас, не выдержав упрёков, просто уходил, но чаще — мы принимались махаться кулаками и опрокидывали что-нибудь, что по-хорошему не следовало трогать. Так, под раздачу на пол полетело несколько салфетниц, чашек, тарелок и даже мамин калькулятор. Калькулятор, не выдержав полёта, забарахлил, и мама обрушилась на нас самыми красноречивыми выражениями, в конце пригрозив, что если по моей вине хотя бы ещё одна вещь в доме сломается, то выпускного мне не видать, как своих ушей. Какая же меня раздирала досада, что Монетка всегда выходил сухим из воды! При виде его веснушек и курчавых волос меня накрывали самые скверные чувства, а он ещё, как назло, зачастил с визитами в пекарню — проверял, не навещает ли нас Одетт.       А Одетт нас навещала ежедневно — вносилась с крыльца, обвешенная платьями на прокат из торгового лагеря, и бросалась к маме за советами. Грета, уцепившись за возможность выпендриться своими глубокими познаниями моды из космополитана, бежала вслед за Одетт и «профессиональным взглядом» критиковала все выбранные ею наряды. Выяснилось, что у них принципиально разные вкусы, и стоило кому-то завести речь о гардеробе, как весь дом содрогался скандалом — подключались даже мама с бабушкой, которые, желая расцепить девочек, по факту лишь обостряли спор. Времени на примерку платьев было всегда недостаточно, по этой причине каждый визит Одетт проходил нервно и впопыхах. Доставалось и нам с Адрианом — мы, видите ли, слишком безответственно подходили к делу и «не могли оторвать носа от своих идиотских комиксов», чтобы помочь с выбором.       По закону подлости именно во время подобного «обмена любезностями» Одетт с кем бы то ни было в пекарню врывался Монетка. Он щурился, как лисица, обводил всех нас пытливым взглядом, после чего заострял внимание на мне, как бы говоря: что и требовалось доказать! Под эту категорию — для справки — у него попадали абсолютно все действия Одетт, даже самые невинные, вроде того, что она перепутала наши с Адрианом чашки или забыла напомнить Грете о постиранных вещах. Везде Монетка видел какой-то злой умысел. Поразительно, что при таком фанатизме он ещё не создал теорию заговора, в эпицентре которой фигурировала бы Одетт с целью уничтожить Фоксвилль, а следом за ним — и весь мир.       Постоянные стычки дома, назойливость Монетки, моя собственная неопределённость — всё это знатно расшатало мне нервы, и я взвинчивался по любому пустячному поводу. Как-то даже за завтраком, когда бабуля ушла в нудный пересказ радиоспектакля, я сказал ей резче, чем следовало: «Хватит уже, мне неинтересно» — и, естественно, ужасно ранил старческое сердце. Чуть ли не до инфаркта старуху довёл, как заверяла бабушка следующие два дня. Она ходила за мной по пятам и ворчала на ухо, какой я неблагодарный внук, а я, давясь злобой, без конца просил у неё прощения. Наконец, бабуля Марго смилостивилась надо мной и отстала. На смену ей пришёл Адриан.       В нашем конфликте с Монеткой Адриан занимал нейтралитет (что, по моему мнению, было неправильным — Адриан, как мой брат, должен был быть на моей стороне). Поначалу всё происходящее виделось ему увлекательной игрой, где он мог напустить на себя важный вид и, подражая судье, выслушивать наши с Монеткой доводы, но вскоре собственная забава брату надоела, и он подошёл ко мне с конкретным советом, как лучше поступить. Я уже наперёд знал, что сорвусь. Всё дело в том, как именно Адриан подошёл — пятидесятилетним стариком, похлопавшим меня по щеке и заговорившим с нарочитой сиплостью, будто где-то по пути выронил трубку, которую нон-стопом курил тридцать лет. Он сказал мне: «Раз тебе дорога Одетт, и ты не хочешь терять друга, то сделай так, чтобы Монетка посмотрел на неё твоими глазами». Я без обиняков ответил ему, что совет больно расплывчатый и что я ни черта не понял — таким образом, ранив ещё одно старческое сердце. Деда-Адриана до инфаркта я не довёл, а вот до белого каления — пожалуй.       — Всё тебе разжёвывай и в рот подавай! — сказал он. — Да будет тебе известно, что я потратил не один день на поиск верного решения проблемы. Теперь твоя очередь напрячь извилины.       — О, ну ты, конечно, потрудился больше всех! — с сарказмом согласился я.       — Знаешь, — Адриан задето подобрался, — я тут подумал, что «смотреть твоими глазами» — вариант, сука, чересчур непредсказуемый.       — Что это значит?       — Значит, что и Монетка может в Одетт втрескаться.       У меня заполыхали щёки — Адриан только того и ждал, — и я, с криком «чё за ересь ты только что высрал?», ударил его в живот. Он — как нелюбитель сидеть в должниках — наступил мне пяткой на ногу. Мы вцепились друг другу в волосы и стали тянуть, попутно перекрикиваясь: «Признайся, блять, ты по ней сохнешь!» — «Признайся, сколько дней тебе понадобилось на поиск этой несуразицы в своей башке?». Мы замахали ногами и руками, а наши тела стали извиваться подобно безумному танцу, кульминация которого досталась изысканной партнёрше — бабушкина ваза покружилась с нами буквально половину круга и, соскочив со столика, вдребезги разбилась об пол.       Звук фарфорового дождя окатил меня с головы до ног — я тут же замер, упёршись взглядом в разбросанные на несколько метров осколки. Будто издеваясь, мой мозг не выдал ничего лучше, чем начать считать куски — шесть крупных, ещё штук восемь поменьше, и, конечно, нужно учитывать, что самые проворные могли закатиться под диван. Пока я занимался бесполезным делом, Адриан успел очухаться и сбегать за веником и совком. Он боднул меня в плечо, и мы вместе, присев на корточки, быстро заработали руками, сгребая осколки в кучу. В гробовой тишине, не проронив ни единого звука, точно ваза была женщиной, беспощадно замученной нашими криками, мы убрали улики и засунули их в чёрной пакет. Зародыш конфликта, казавшийся теперь пустым вздором, вылетел напрочь из головы, и несколько следующих дней мы с Адрианом ходили, переглядываясь как заговорщики.       Мама до поры до времени ничего не замечала, но накануне выпускного вечера ей на глаза попался подозрительно пустой уголок в гостиной. Она целый день ходила, бормотала под нос и вела секретное расследование, силясь понять, что же скрашивало невзрачный столик прежде. Я с колотящимся сердцем наблюдал за её тягостными размышлениями, а Адриан разыгрывал полное непонимание касательно внезапной озадаченности матери. Но вот, глаза её прояснились, она посмотрела на нас и воскликнула: «Мамина ваза!» Глупы были попытки убедить её, что мы не имеем к вазе никакого отношения — мама знала нас слишком хорошо, чтобы сразу подняться к нам в комнату, залезть под мою кровать и извлечь из самого тёмного и пыльного угла злополучный чёрный пакет. Без понятия, как она вообще узнала, что мы с незапамятных времён суём весь мусор туда!       — Скажите Томми и Одетт, что ни на какой выпускной вы не идёте! И без истерик, — опередила мама мои рвущиеся наружу мольбы. — Вы оба наказаны.       Настроение у меня скатилось на самое дно Марианской впадины. Я понуро опустился на кровать, чтобы зарыться носом в подушку и обвинить судьбу-злодейку в подставе. Адриан, заложив руки за голову, простодушно заметил: выпускной не наш, так что и убиваться нечего.       — Ну, ясен пень, тебе совестно из-за Одетт, — добавил он, когда я ничего не ответил. — Может, она с кем-то и подружится, раз такая залупа…? Ой, братик, только не ревнуй.       — Адриан, блять, потеряйся! — выкрикнул я, запульнув ему в лицо подушкой.       Я пытался предупредить Одетт заранее о наказании, но она как сквозь землю провалилась и только вечером, за пару часов до праздника, привычно громко ворвалась к нам домой через крыльцо — радостная, беспокойная. Зайти к ней я решился только тогда, когда из гостиной вышла мама, оставив Одетт с зафиксированными бигуди. Она бездумно листала один из журналов Греты, но при виде меня тут же отложила его в сторону — у меня всё внутри так и вскинулось от её внимания. Мы улыбнулись друг другу в наступающем летнем вечере, окутанные свежестью улицы, тянувшейся к нам через форточку, и предчувствуя скорый праздник.       — Одетт, нас, в общем, наказали, поэтому мы не сможем сегодня прийти, — с места в карьер сообщил Адриан, выходя из кухни с надкусанным яблоком в руке. — Прости, что так вышло.       Ещё пару секунд Одетт улыбалась, но, как только смысл сказанного фундаментально улёгся в её голове, она тотчас помрачнела. Явно бушевавшее в ней огорчение, — а я уверен, это было именно оно, — по обычаю внешне выразилось через злобу: усиленно сдержанную, но проступавшую в каждой черте.       — Но ведь… Я же… Вы… — вырывалось из Одетт нечто бессвязное, пока она наконец не собрала мысли в кучу и яростно не воскликнула: — Вы обещали, что пойдёте! Что вы такого сделали? За что вас наказали?       — Зачем тебе это, блин, знать? — отмахнулся Адриан. — Что было — то было.       — Ага, выходит, вы действительно облажались! Не то ты бы уже с пеной у рта доказывал свою правоту!       — Ай, много ты знаешь!       — Мы же не специально, — принял я оборонительную позицию.       Одетт рявкнула что-то по-испански и ударила ладонью по столу так, что с него на пол посыпались все журналы. Адриан пробурчал, что, мол, не надо так истерить, и стал поднимать сваленные вещи — я заторопился ему помочь, не зная, куда себя от неловкости приткнуть. Одетт обхватила плечи руками, как тогда осенью, когда Эрик нагрубил ей, и несколько минут молча сидела, раздираемая противоречиями. В комнате бабушки подбадривающе кряхтело радио — крутили задорное кантри.       — Значит, и мне нет смысла… — не договорив, Одетт сама себя перебила и вздохнула о другом: — Ох, а я даже папу и Эрика уломала прийти!       — Эрика? — в унисон переспросили мы с Адрианом.       — Вот именно! — ощутив эффект, который она произвела на нас этими словами, Одетт горделиво вскинула подбородок.       Прошёл уже месяц, если не больше, с тех пор, как мы видели Эрика в последний раз. Было это в торговом городке на очередной попойке старателей. Одного короткого взгляда хватило, чтобы понять — Эрик был смертельно пьян: не совсем устойчиво стоит на ногах, волосы непривычно растрёпаны, рубашка расстёгнута до середины, открывая вид всем поклонницам на накаченный торс. Вокруг скопилась куча девушек, и все тёрлись об него своими бёдрами, руками, головами; одна, лет двадцати, потянулась к губам Эрика, и он втянул её в глубокий взрослый поцелуй, — у меня челюсть вниз отъехала от зависти. Адриан же посчитал, что Эрику плохо, и героически пошёл его выручать: протиснулся мимо извивающихся в танце тел, схватил Эрика за локоть, чтобы привлечь внимание, а тот, взглянув на него, спросил: «Дастин, ты что тут делаешь?» Я засмеялся в полный голос — Эрик был очень пьян! — а Адриан внезапно так разозлился, что, выпустив руку Эрика, ушёл домой. Мне сразу сделалось как-то неловко, что сам я не сообразил обидеться. Адриан, до сих пор задетый той осечкой, съязвил:       — Ты ему сказала, что выпивки на выпускном не будет?       — А я думала, тебя об этом нужно предупреждать, — в тон ему отозвалась Одетт, и они с новым приливом сил накинулись друг на друга, будто только того и ждали, чтобы замечание одного послужило поводом для спора.       — Да хватит вам, — встрял я, перебив замечание Одетт, что «Эрик, в отличие от кое-кого, не пьёт с девяти лет». — Будто нам обсуждать нечего. И — эй! — пиво не считается.       — Почему это не считается? — вскинула брови Одетт. — Считается-считается. И вообще, что нам ещё обсуждать? Вы же не хотите рассказывать, в чём накосячили.       Мы с Адрианом, явно обдумывая одно и то же, переглянулись, — его зелёные глаза блестели идеей в редеющих солнечных лучах. Я не стал спрашивать, что побудило Адриана передумать, ведь именно он ещё сутки назад просил меня не убиваться из-за чужого выпускного, а сегодня уже говорил: «У меня есть план, как обойти маму» — я лишь решительно кивнул ему, готовый на всё, лишь бы попасть на выпускной и не испортить Одетт праздник.       Ровно в восемь часов вечера на двери нашей комнаты появилась табличка: «Не входить — занимаемся». Оставив окно приоткрытым — замок с наружной стороны частенько заедал, — мы аккуратно спустились по яблоне на росистую землю. Низко над травой и её затерянным хором сверчков парил туман, окутывая наши ноги прозрачной пеленой, как третий конспиратор, отвечавший за маскировку. Немного выждав под окнами пекарни, дабы убедиться, что наш «обезьяний побег» остался незамеченным — мама с папой беззаботно разговаривали где-то над нашими головами, — мы рванули по Большой дороге к павильону — ещё одно новое здание, которое, судя по всему, решили испытать на прочность вечеринкой.       Пока я бежал, в груди у меня пристыженно сжималось сердце — я опять обманул, будто, честное слово, уже не умел по-другому. На надгробной плите, небось, так и выгравируют: «Дастин Армани: при жизни больше известен как «Подлый обманщик». Или: «Дастин Армани: первый зафиксированный случай аллергии на правду» — маму бы устроило нечто подобное, чтобы пожалеть меня на смертном одре и простить за всю ту лапшу, что я вешал ей на уши в юности. Хорошо, что дорога до павильона оказалась несильно длинной, а то я бы запросто успел убедить себя в аллергии и вычислить симптомы, которые бы подтвердили моё тяжёлое положение. Как только я попал на торжество — яркие наряды, пышные юбки, замудрёные причёски, длинные столы с угощениями, блестящая люстра под потолком, в кристаллах которой бился раздробленный свет — все мои переживания как ветром сдуло. Осталось только бурлящее в районе живота счастье, что авантюра удалась.       Адриан шёл чуть впереди, я — следом за ним. Пробирались через толпу мы черепашьим шагом, и каждый знакомый — да и незнакомый тоже, — с которым мы «удачливо» столкнулись, посчитал своим долгом указать на наш непригодный внешний вид. Да, позаботиться о костюмах никому из нас почему-то не пришло в голову (даже Одетт!) — на праздник мы заявились в будничных штанах и в первых попавшихся под руку футболках. Я ещё и бейсболку натянул, но град осуждений вынудил спрятать её за пазухой.       Одетт и мистера Мондего мы нашли у одного из белоснежных столов. Ровно там же — и Монетку с миссис Флэтчер. Они стояли рядом — кучкой в виде полукруга — и со стороны производили впечатление двух дружных семейств. Однако, чем ближе мы подходили, тем яснее обрисовывалась фальшивость происходящего — Одетт, в своём алом платье до колен, нервно переминалась с пятки на носок, Монетка скашивал на неё недобрый взгляд, а за ними возвышались с натянутыми улыбками мистер Мондего и миссис Флэтчер. Последние вели себя так, словно именно сегодня решили заключить мирный договор, поклявшись забыть все разногласия, но сами слабо верили в успех собственной затеи. Выцепив нас из толпы, Одетт оживилась и активно замахала руками, складывая губы в крике «караул!». Монетка, проследив за направлением её взгляда, вылез вперёд — к нам навстречу:       — Привет, Адриан, — поздоровался он, пожимая руку брату, затем обратился ко мне: — Здарова, герой-любовник.       — Может, уже прекратишь меня так называть? — кисло отозвался я.       — Просто ему это кажется донельзя смешным, — едко высказалась Одетт.       — А тебя что — жутко смущающим? — поинтересовался у неё Монетка. — Стеснительная ты наша.       — Что смущающим? — влезла в разговор миссис Флэтчер.       Она наклонилась вперёд, просунув голову между Одетт и Монеткой, и вылупила глаза с твёрдым намерением задержаться в нашем окружении подольше, ибо компания Гаспара её явно тяготила. Мистер Мондего, считав это выражение, снисходительно заметил:       — Ну, сейчас, осмелюсь предположить, ваше любопытство.       — Какое любопытство? — мигом взъелась миссис Флэтчер. Она выпрямилась в полной готовности к скандалу, но, наткнувшись на преспокойный профиль собеседника, расплылась в застывшей улыбке: — Так редко увидишь, чтобы наши дети разговаривали друг с другом, вот я и поинтересовалась. Что, нельзя? — и добавила с лёгким, прикрытым учтивостью, осуждением: — Неужели вы никогда не интересуетесь, что там у ваших детей творится, мистер Моднего?       — Предпочитаю, чтобы они при необходимости сами ко мне обращались, — Гаспар даже не смотрел в её сторону, но поддерживал вежливый тон: — Совать нос в дела детей — себе дороже, поверьте.       — Что правда, то правда! — взвизгнула тётка. — Я имею в виду, как удачно вы упомянули «нос» и его безопасность рядом с вашей семьёй, — она сдержанно улыбнулась: — Не поймите превратно, просто к слову пришлось.       — Ха-ха-ха, — мистер Мондего, походу, действительно посчитал шутку смешной. Вскоре к нему неуклюже присоединилась и миссис Флэтчер, толкнувшая под бок Томми, чтобы тот поддержал её — Монетка выдавил из себя пару пресных смешков, — ну, а следом за ним и мы с Адрианом загоготали, поспешно обрадовавшись, что накалённость атмосферы наконец-то удалось разрядить. Только Одетт не улыбнулась. Заметив это, я тут же стих.       — Ты теперь всё за ней повторяешь? — спросил у меня Монетка.       — Нет! … То есть, я не повторяю! — от растерянности я засуетился, стал топтаться на месте и водить вспотевшими ладонями по бокам, пока не додумался сурово скрестить руки на груди. — Тебе чё, делать нечего? Чего ты ко мне прицепился?       — Нам обещали развлекательную программу — вот я и развлекаюсь.       — Ты хотел сказать «развлекаю»? — уточнила Одетт. — Потому что лично я слышала, что обещали клоунов.       — Да хорош, — тихо протянул Адриан.       — Одетт, прошу, не начинай углубляться в английскую филологию, — с щадящей улыбкой попросил Монетка, — мне не хочется подавиться едой от смеха.       — Это не так смешно — не подавишься, — вступился за дочь Гаспар, после чего обратился к миссис Флэтчер: — Вижу, ваш сын действительно находится в постоянной опасности.       — Я бы сказала, с вашей дочерью в потенциальной, — мигом ответила тётка. — Вы не подумайте, не хочу вас учить, но раз уж мы решили забыть все обиды (на этих словах они оба сухо кивнули), то, может, Одетт стоит пообщаться с моей дочерью? В ней слишком прослеживается… кхм, как бы это мягче сказать… ну, в общем, мужское окружение.       — С вашей дочерью? С Шарлоттой? Той, которая приклеила Одетт к подносу? Вы меня простите, конечно, но в таком случае у Томаса будет в разы больше причин опасаться мою дочь.       — Ха! — миссис Флэтчер обиженно вздёрнула подбородок: — Мои же дети как-то уживаются друг с другом, и никто никого не бьёт!       — Мои дети тоже ладят, и Эрик затравленным не ходит.       — Конечно, он всего лишь выглядит так, будто не спал пару месяцев. Кстати, где он?       — Задерживается, — сквозь зубы проговорил мистер Мондего. — Может, вам это покажется дикостью, но я не контролирую каждый шаг своих детей и не ношусь с ними как курица-наседка.       — Оно и видно! — миссис Флэтчер окончательно перестала корчить из себя миролюбивого собеседника. — Если бы вы проявляли хоть каплю «любопытства» — как вы выразились недавно, — то знали, по каким местам любит шляться ваш сын.       — Эрику девятнадцать лет — я думаю, он как-нибудь сам разберётся, где ему «шляться». А вы не напрягайтесь — роль монашки вам не идёт.       — Ах вы, грубиян!       Их ругань прервал мистер Дэнсон, вышедший на сцену и постучавший пухлыми пальцами по микрофону. Я впервые был рад длинной поздравительной речи директора, в которой — как это с ним часто бывало — он застрял на моменте своего преклонения перед светлыми умами и важностью образования. Половина зала, правда, не выдержала и зазевала. Заметив усердные попытки кого-то с первых рядов не рухнуть спать, Дэнсон вскипел и закончил выступление словами: «Спаси Бог, чтобы каждый из вас нашёл своё место в жизни, а Коллинз наконец-то выспался!» Все засмеялись и с облегчением выдохнули, когда директор перешёл к вручению аттестатов, хлопая себя по выпуклому животу и радуясь удачной шутке.       Если судить по количеству реплик, которыми успели обменяться мистер Мондего и миссис Флэтчер у меня за спиной, то торжественное вручение проходило непозволительно долго. Миссис Флэтчер не упустила шанса похвастаться, что Монетка закончил школу на одни пятёрки, а мистер Мондего заметил, что его красный аттестат, должно быть, сильно пригодится за кассой в семейной лавке.       — Вы грубиян! — гаркнула миссис Флэтчер.       — Вы это уже говорили, — ответил ей мистер Мондего.       — Повторение — мать учения, знаете ли.       — Тогда я тоже повторю: не напрягайтесь — ваши проповеди меня не переделают.       Адриан, забрав Монетку, давно сбежал — они затерялись в компании Мэри Дэнсон и её подружек, — а Одетт, видимо, считала себя обязанной стоять рядом с отцом и поддерживать его в словесной битве. Мне бы тоже следовало уйти — зачем я здесь нужен? — и я всё твердил себе «вот, сейчас она ответит ему, и я уйду, а то некрасиво получится», «вот, сейчас чуть подожду и отойду», «после буквы «Р» — точно пойду к Адриану», но я так и не сдвинулся с места до конца церемонии.       После вручения аттестатов началась дискотека, и все вывалились на танцпол. Меня вихрем занесло в гущу событий — к замысловатой траектории движения тел, к диско-шару, бросающему причудливый свет на вспотевшие лица, к прыгающим украшениям на шеях девочек, к доле неловкости с большей долей безразличия. Я вертелся как волчок, глядя в искрящиеся глаза Одетт, которая поначалу стеснялась, двигалась неумело, а потом внезапно так разогналась, что отплясывала бодрее Адриана. К нему подбежала Мэри и, взяв за руки, попыталась выдать парный танец, но получилось нечто несуразное, так как брат постоянно вертел головой, будто кого-то выискивал в толпе, а Мэри от смущения уткнулась носом себе под ноги. В результате, они постоянно стукались то лбами, то ногами, путались в руках и одежде, ещё и мешались остальным, за что получили со всех сторон щедрые советы, где можно присесть отдохнуть.       Вместо них советами воспользовался я, слишком выдохнувшись за полчаса беспрерывных танцев, — выбрав особо соблазнительное место (значит, максимально далеко от мистера Мондего с миссис Флэтчер) у стола, я минут десять обмахивался бумажной тарелкой, унимая жар. На песне «I will Survive» Мэри подвернула ногу, и они с Адрианом присоединились к моей скромной персоне — я, быть может, и обрадовался бы компании, если б Мэри при виде моего укромного уголка не скривила лицо в выражении «вот она — могила веселья». Адриан — весь взбаламученный, разгорячённый — с жадностью опустошал один стакан пунша за другим, пока Мэри без конца выла у меня над ухом: «Ну почему я такая неуклюжая?» Её хныканье не затихало до конца песни, будто было запланированным сопровождением, а потом она, к моей радости, унеслась болтать с подругами.       Провожая взглядом её семенящую походку, я наткнулся на Одетт — она стояла одна у входа, опустив глаза в пол, на котором хаотично двигались круги прожекторов. Первым порывом было подойти к ней, но я своевременно себя одёрнул: пусть сама ко мне подходит, я и так полвечера играл в её личного телохранителя! И зачем-то сам с собой посмеялся: «Не хватало только, чтобы она подумала, будто я решил за ней приударить!»       — Ты сейчас в Одетт дыру нахрен просверлишь, — вернул меня к реальности Адриан. Он стащил со стола гроздь винограда и вальяжно закидывал по одной ягоде в рот.       — Я не на Одетт смотрел — просто совпало, что я залип в ту сторону, ясно? И вообще — отвали.       — А чё «отвали»-то сразу?       — Потому что достал уже со своими намёками.       — Да пошёл ты, прыщавый, я вообще ничего не говорил, — Адриан показал мне средний палец, я ответил ему тем же. Прошло минуты две прежде, чем он опять заговорил: — Нужно быть небрежнее, сечёшь? Не таким доступным.       — Ой, завались, — я махнул на него рукой, хотя чувствовал, что весь уже пылаю от смущения, и перевёл стрелки: — А сам-то что? Пришли — ты первым делом к Мэри побежал.       — Это ничего не значит, мы просто дружим, — он развернулся ко мне лицом и вдруг переменился — заговорил гораздо громче и развязнее: — Хотя, слышь, мне кажется, я ей нравлюсь! В смысле, как парень нравлюсь! Не как друг! А как парень!       — Да я понял. С хрена ли ты орёшь?       — Короче, я давно заметил её намёки, ну, любовные, понял, да? О, — Адриан смолк, и я обернулся — к нам подошли Одетт (я ненароком вытянулся, чтобы в глаза не бросилось моё ликование) с Эриком.       Эрик выглядел как голливудская звезда в этой белой рубашке с ослабленным галстуком и с разведёнными в разные стороны волосами, разве что усталость, покрывавшая его во весь рост, портила общее впечатление. В чём-то миссис Флэтчер была права: при виде Эрика единственное, что хотелось, — это уложить его спать.       — Привет, мы думали, тебя уже сегодня не ждать, — я протянул ему ладонь для рукопожатия.       — Я обещал Одетт, что приду, — Эрик придирчиво окинул нас с Адрианом взглядом: — Вас что, где-то взаперти держали?       Одетт торопливо сменила тему, спросив, о чём мы болтали, и сразу же обратилась к Эрику: «Пить, есть хочешь?» Адриан без промедлений ответил:       — О том, что Мэри Дэнсон, кажись, по уши в меня втрескалась.       — Тоже мне, новость, — не разделила энтузиазма брата Одетт. Она накладывала в тарелку еду — любую, до которой могла дотянуться, — и я с неожиданной нежностью отметил, какая она под грозной оболочкой всё-таки заботливая.       — Ну, я это и не сегодня понял, — Адриан, стушевавшись, посмотрел на Эрика, который с неподдельной скукой разглядывал танцпол. — Всё было чёрным по белому, когда мы ещё вместе готовились к тесту.       — Так она тебе тоже нравится? — не выдержав, спросил я, полагая, что брат именно этого вопроса от нас и добивался, но Адриан внезапно пожал плечами и, кажется, потерял к разговору всякий интерес. Я решил его не донимать. Вместо этого поинтересовался у Эрика: — А что… Что тебя так задержало?       Только с губ слетел вопрос, как я мигом о нём пожалел — меня щёлкнули по носу, напомнив:       — Дасти, не забывай о дедушке Сяо Мине.       — Ай, вот так приятный сюрприз: ты нас отличаешь! — влез Адриан. Он пригубил очередной стаканчик пунша, скрыв таким образом половину лица так, что под фиолетовым светом прожекторов остались лишь сведённые к переносице брови. Эрик, собственно, на них и уставился, явно не поняв придирки.       — Да, и довольно давно, — сказал он с подозрительным прищуром. — К чему это?       Адриан аж поперхнулся от возмущения. Рассмеялся, но совсем не по-доброму, скрестил руки на груди, забарабанил мыском по полу. Я давно не видел брата таким обиженным, что он даже не мог найти подходящие слова и весь извивался от раздражения. Последний раз подобное случилось в начальных классах, когда староста Тарлоу по ошибке решил, будто Адриан своровал яблоки у миссис Томпсон — думаю, не стоит вдаваться в подробности, как сильно обвинение ранило честную натуру брата. Путали же нас постоянно — одного только Винсента взять: по нему, должно быть, «Книга рекордов Гиннесса» плачет, — Эрик был далеко не первым и не последним в этом списке.       — Ни к чему, — после затянувшейся паузы отмахнулся Адриан и, как ни в чём не бывало, продолжил обчищать тарелки с едой.       — Смотри, как бы у тебя в привычку не вошло говорить от балды, — свредничала Одетт.       Эрик нахмурился, посмотрел на меня, будто на моём лице была инструкция, как следует вести себя в подобной ситуации. Видимо, там было написано «сменить тему» — он спросил, что всё-таки с нашим внешним видом. Я торопливо сочинил какую-то околесицу, будто мама перепутала дни и закинула наши костюмы в стирку прямо перед выходом. Одетт в знак поддержки периодически кивала головой, и это, честно говоря, больше отвлекало, потому что я, внезапно, сильно разволновался и даже начал заикаться, что со мной вообще редко случалось.       — Допустим, — вынес вердикт Эрик, дослушав меня до конца. — Неужели не нашлось ничего приличнее? Это же вам не клуб.       — Правда? — делано уточнил Адриан. — А мы, как узнали, что ты придёшь, решили — значит, выпускной в клубе проводят. Иначе как тебя Одетт сюда затащила?       — Какой ты идиот, — будничным тоном вставила Одетт.       — Сказала, ты будешь развлекать меня загадками, — ответил Эрик с лёгким раздражением. — Просто не передать словами, насколько сильно я заинтригован.       — Рад стараться.       — О, так ты ещё и стараешься.       — Научить?       — Не трать на меня время, лучше иди сразу на передовую: столько людей заколешь своими остротами.       Диджей поставил песню для медленного танца, и я перестал вслушиваться в нарастающий рядом спор — всё моё внимание приковала Одетт. Ей очень шёл красный цвет, и как же всё-таки изящно она выглядела в платье… Мы же друзья, так что нет ничего зазорного в том, чтобы пригласить друга на танец? Одетт поймала мой взгляд, и меня пробил озноб от волнения. А что, если она откажется? Что, если посчитает, будто я к ней, не дай Бог, подкатываю? И всё это на глазах у Адриана и Эрика. Даже больше — именно в тот самый момент, когда я решусь пригласить Одетт на танец, Гаспар может посмотреть на нас и увидеть, как я пристаю к его дочери! Тревожность стремительно набирала обороты, и каждое новое предположение было безумнее предыдущего. С лица Одетт уже давно сползла улыбка — песня для медленного танца перевалила за середину и через пару минут должна была благополучно закончиться. А я всё стоял как истукан.       — Адриан, было темно, и я был пьян, — где-то рядом глухо прозвучал голос Эрика. — Не надо из-за этого так беситься.       — Я сам решу, чё мне там надо, а чё — не надо.       — Прекрати так разговаривать.       Я сделал глубокий вдох и в два шага преодолел расстояние, разделявшее меня с Одетт. Она оторвалась от созерцания салфеток и удивлённо сказала:       — Ты будто пришёл меня убивать — такой… м-м-м.… Как это слово? Ну, в общем, ты понял.       Я не понял ничего, но сладкое облегчение от её непринуждённости взбодрило меня и мой сомнительный юмор:       — Ну, на танцполе я действительно похож на убийцу, — посчитав, что одной плохой шутки недостаточно, чтобы закопать себя, я ляпнул: — На убийцу ног — давлю без разбору.       Одетт выдавала улыбку, и нам вдвоём стало разом как-то неловко. У меня к щекам прильнула кровь — у неё тоже. Я протянул ей свою вспотевшую ладонь — она положила в неё вспотевшую свою. Из колонок лилась медленная, нежная песнь, возбуждающая романтический настрой — у всех остальных, конечно, не у нас. Другие пары покачивались, как на палубе, а я принялся искать взглядом, куда бы в этом шатающемся царстве встать, пока ненароком мои глаза не скосились вправо — к парадным дверям, — и сердце оглушительно не ухнуло вниз. Среди гурьбы подростков возвышалась разъярённая мама, а рядом с ней сердито кружился папа, пронизывая взглядом каждого темноволосого мальчишку.       Я так и застыл, боясь, что даже моё дыхание может привлечь внимание родителей. Одетт непонимающе оглянулась и, ахнув, прикрыла рот ладонью. Только одного Адриана ничего не беспокоило — он продолжал пылко перечислять Эрику наши различия (честное слово, я и сам не знал, что у нас их столько есть), а Эрик, заметив выразительное «ах!» Одетт, выглянул за спину брата.       — Эй, не отвлекайся, — рассердился Адриан.       — Просто увидел знакомых, — ответил Эрик со слабой усмешкой: — Ты их тоже знаешь. Может, поздороваешься?       — Подождут — не состарятся.       — Уверен?       — Да, нахуй, уверен, тему не меняй… — Адриан не договорил: Эрик положил руку ему на голову и силой развернул на сто восемьдесят градусов. Лицо у брата комично вытянулось, из глаз тут же вытек весь запал, и он с ужасом поймал меня взглядом: — Твою мать.       — Вылезайте через окно в туалете, — подсказала Одетт. — В женском оно точно есть.       Все мои мысли смешались в кучу, где яснее всего гремел призыв бежать — как инстинкт у антилопы, почуявшей крадущихся к ней львов. Смазанно попрощавшись с Одетт и Эриком, мы с братом кинулись на всех парах к женскому туалету.       — Адриан! Дастин! — услышал я рёв матери позади. У меня душа в пятки ушла от этого яростного крика — никогда ещё моё имя так меня не пугало.       Мы растолкали всех, кого только можно — какого-то паренька, который осыпал нас ругательствами, и его подружку, которая отлетела на шесть футов в сторону, даже мистера Дэнсона, который и цыкнуть не успел, а мы уже толкали следующих в очереди. Мама с папой не отставали от нас, а закалённые горьким опытом выпускники расступались перед ними, чем значительно ускоряли преследование. Адриан нырнул под стол, я, не думая, нырнул за ним. Мы поползли окольным путём, не совсем понимая, куда нас этот путь приведёт, как вдруг впереди возникло красное от гнева лицо матери.       — Быстро вылезли из-под стола! — крикнула она.       Бежать было больше некуда — пришлось вылезти. Всю дорогу до дома мама сетовала, что ей достались такие бестолковые сыновья, что от нас сплошные неприятности, и что если бы мы были такими же прилежными, как Оливер Маккей, то ей жилось бы в разы легче. Конечно, она не забыла добавить, что с завтрашнего дня мы оба сидим под домашним арестом — без телевизора и футбола. Полная отключка, одним словом. Папа, как всегда, был немногословен и сказал по делу:       — «Не входить — занимаемся»? Придумали бы что-нибудь правдоподобнее.       — Эрнесто! — взвизгнула мама.       Дома нам ещё и Грета взбучку устроила, упрекнув, что мы не позвали её с собой, — надрывая голос, она несколько раз повторила, какие мы ужасные братья, после чего показушно хлопнула дверью, сместив фокус негодования мамы с нас на себя. И всё же, когда я ворочался в кровати, пытаясь заснуть, меня преследовало лицо Одетт — большие глаза, взмокшие от пота пряди волос, красные губы, румяные щёки. Грудь изнутри царапала колючая досада — какой же я всё-таки дурак! Теперь, когда я вспоминал собственные опасения, то все они мне казались дикостью — Одетт явно хотела, чтобы я пригласил её на танец, а я.…Наверное, мне должно быть плевать. Наверное…