Глава 17. Дастин
24 января 2026 г., 17:30
Летом целыми днями стоял зной, от которого даже в тени было не укрыться, — в свободную минутку я маялся у вентилятора, хоть тот и дул тёплыми потоками воздуха. Вообще, вентилятор незаметно стал напоминать члена семьи — самого любимого, причём, — за чьё внимание боролись с чрезмерной горячностью. Мы собирались вокруг него, чтобы поесть или поговорить, иногда просто стояли рядом, словно вентилятор скучал в одиночестве, и предпочитали его компанию кому бы то ни было. Отмучившись шесть часов у реки, я буквально летел домой, чтобы первому занять самое лучшее место у вентилятора, где воздух обдувал бы мои вспотевшие пряди максимально долго. С той же целью одновременно со мной бежали и Адриан с Гретой. Толкаясь, мы вваливались в пекарню взмыленные, разозлённые и заставали у дорогого родственника бабулю Марго, сидевшую под самым выгодным углом. Бабушка постоянно заверяла, что вентилятор ей нужен больше, чем всем нам вместе взятым, потому что от жары у неё болит голова и подскакивает давление. Шансов одолеть такого коварного противника было ровно столько же, сколько увидеть Атлантиду собственными глазами — то есть, никаких; поэтому мы наперегонки мчались в ванную — стоять под холодным душем.
Из-за жары даже родная пекарня стала походить на Преисподнюю — печка забирала весь воздух, под потолком парили беспощадные клубы дыма, и посетители в унисон жаловались на духоту, прося, чтобы вентилятор поставили к ним ближе. Папа с мамой — у обоих лица красные, блестят от пота, — нервно отвечали: подвинуть вентилятор никак не получится, мол, провод слишком короткий, — но в конце июля папа всё же сжалился и купил два дополнительных вентилятора, чем обеспечил себе дорогу в Рай вне очереди, как заверяли завсегдатаи. Короче говоря, жить летом можно было только по ночам, когда жара сменялась свежестью и тишиной. Мы с Адрианом вылезали через окно на крышу и долго сидели там, глядя на звёзды и разговаривая обо всём на свете.
Так как фоксвилльская река уже давно не предназначалась для рыбалки, мы, нашей мужской компанией, решили отправиться в трёхдневный поход в лес. То есть, наша компания и Грета со своей подругой как-её-там. Никто не хотел брать Грету. Потому что Грета и её подруга как-её-там — девчонки, а мы не хотели тусоваться с девчонками. Я привёл уйму аргументов, вроде «мы не будем мыться», «мы будем пошло шутить и есть насекомых» — аргументы Греты закончились на том, что она зашмыгала. Так как её нос был в опасной близости от моего плеча, а воспоминания о прошлом лете — бесконечные слёзы из-за итальянского языка — ещё не успели покрыться пылью в черепной коробке, пришлось уступить.
И всё же поход удался (мы с Монеткой за три дня даже ни разу не поссорились из-за Одетт — справедливости ради скажу, что эта тема старательно избегалась): по утрам — пение ранних пташек, дурацкие шутки спросонья за рыбалкой; днём — купанье, игра в футбол на поляне и дурацкие шутки в азарте; вечером — костёр, пиво и дурацкие шутки по пьяни. Даже Грета с её подругой как-её-там не испортили нам отдых, напротив — в первый вечер у костра они подбили нас сыграть в «правду или действие», и подруга как-её-там (её, кстати, звали Кэнди) призналась, что влюблена в Эрика Мондего, чем увлекла нас до поздней ночи.
— Он такой красивый, — верещала Кэнди, — и высокий. Я, короче (она вставляла это слово постоянно), давно поняла, что он мне нравится. Наверное, ещё год назад. Но мне, короче, никак не удавалось с ним поговорить, и вот в конце июня, когда он, короче, к вам в пекарню заходил, мы с ним наконец-то немножко поговорили. Я, короче, к нему подхожу…
И она задушевно пересказала их короткий обмен репликами, в конце которого Эрик вроде улыбнулся, но Кэнди не до конца в этом уверена. «Мне, короче, кажется, он меня запомнил» — подвела она итог. Грета поспешно добавила, что запомнил — она лично у него спрашивала.
— Да ты слишком мелкая для него, — брякнул Адриан, моментально попав под прицел двух задетых пар глаз, но ничуть этому не смутился: — А чё, я не прав что ли? М, Дасти?
— Мистер Рочестер был старше Джейн на восемнадцать лет — цифры ничего не значат, — отрезала Грета. Я даже удивился, что она умеет приводить в аргумент нечто весомее слёз.
Тот вечер, о котором рассказывала Кэнди, кажется, был последним, когда у Эрика наблюдалось хорошее настроение. Потом мистер Мондего купил дом у опушки леса, и подобие улыбки на лице Эрика бесследно исчезло. Я так и не выяснил причину размолвки, да и не сказать, что пытался, просто знал как факт — с серьёзного предостережения Одетт, — что Эрик крайне недоволен покупкой и что «если жизнь дорога, то лучше с ним об этом речи не заводить». Я бы посчитал слова Одетт явным преувеличением, если бы Эрик не начал время от времени появляться с перебинтованными руками — угрюмый, с сигаретой во рту. Моё воображение мигом рисовало красочные сцены, в которых Эрик вышибает дух из какого-нибудь паренька, заикнувшегося о новом доме Мондего, затем возвращается в свою необжитую комнату и молча перебинтовывает окровавленные костяшки, плюясь «чёртов дом», «будьте все прокляты» или что-то в этом роде. Жуть! Может, бинты появлялись совсем по другим причинам, но спросить о них я не решался. Впрочем, совсем скоро Одетт сама приоткрыла завесу тайны: в выходные дни Эрик начал тренироваться со старателями, то есть спортом заниматься, пар выпускать, однако, в секцию приглашали только совершеннолетних — для меня и Адриана вход закрыт. Я не особо-то расстроился — сдался мне этот спорт! — а вот Адриан приуныл.
Одетт же в свободное от работы время — теперь она посменно с Эриком сидела за прилавком в башне Мондего — занималась своей комнатой в новом доме: носилась по торговому городку в поисках определённого декора или почти безвылазно сидела дома, то убираясь, то раскладывая вещи. Её возбуждение напоминало манию. Бывало, Одетт допоздна не спала, перекрашивая стены или продумывая дизайн, а чуть только светало — её уже видели на витиеватых улочках за выбором горшка для цветов. Иногда она прибегала в пекарню и просила нас с Адрианом помочь ей дотащить кресло, стол или ещё что-нибудь. Я всегда рвался проявить себя, как настоящий мужчина, на спину которого можно опереться в трудную минуту, но порой умудрялся переборщить даже с этим: вызвался вместо мистера Мондего собрать шкаф, хотя понятия не имел, как это делается, и убил целый вечер на чтение инструкции.
В конце августа был большой праздник — открыли гостиницу «Фоксвилль». Мистер Кросби со слезами на глазах разрезал красную ленточку, и высокое здание с аккуратными балкончиками распахнуло дубовые двери для всех бесприютных и отделившихся от родного очага старателей. Гуляка Бетелл сновался в толпе как в жопу ужаленный, расспрашивая у каждого, кого мог достать, самые будоражащие кровь подробности. Кто-то заметил, что ему с таким азартным любопытством нужно уходить с почты и подаваться в журналисты. Мы, вообще-то, все так считали, в смысле, что гуляке пора с почты уходить — директор из него был всё ещё никудышный.
Празднество длилось, пока дождь не разогнал нас всех по домам. Небо быстро затянулось тучами, ближе к полуночи загромыхало — непогода укрыла своим буйством подступающую угрозу, и когда прозвучал первый выстрел, почти никто его не заметил, спутав с громом. Я-то так точно дрых без задних ног. Может, вообще бы и не проснулся, если бы не женский визг с улицы — про выстрел это мне потом рассказали. Я подпрыгнул на кровати, сразу поймал взглядом Адриана, который маячил у окна, — глаза бегают из стороны в сторону, пальцы сжимают обшарпанный подоконник.
— Что происходит? — вяло спросил я его, потирая заспанные глаза.
— Не вижу, — Адриан провёл ладонью по запотевшему стеклу. — Кто-то дебоширит.
Спросонья я ничего не понимал. Улицу прорезали голоса — пронзительно-резкие, решительно-грубые, — как при обычном споре, но вскоре их неожиданно заглушили хлопки выстрелов, затем — отрывистые крики, поспешное шлёпанье ботинок по лужам. Безумный водоворот звуков под окном. Я невольно сжал одеяло.
— Твою мать, кажется, это кто-то из палаточного городка, — продолжал отчитываться Адриан, вплотную прильнув к окну. — Вот же, сукины дети!
— У нас? Что им нужно? — мой вопрос канул в никуда, ведь брат и сам не знал ответа.
Снаружи нарастал гул, который я не мог объяснить. Выстрелы, которые я не мог понять. В деревне же нет золота. Дверь в нашу комнату распахнулась — с такой силой, что единственный крючок для курток, покачнувшись, оторвался, — и из темноты коридора выскочил побледневший папа:
— Мальчики — быстро! — помогите мне закрыть все окна и двери на первом этаже!
И тут внизу — прямо под нами — раздался свист пули, а следом за ним — звон разлетевшегося стекла. Весь дом, тот клочок неба в окне, что я мог увидеть, моя душа — всё заходило ходуном, задребезжало и овилось тревожностью.
Адриан сорвался с места и с ловкостью кошки выскользнул в коридор. Понадобилось меньше секунды, чтобы я кинулся за ним вдогонку. Моя неизменная привычка: быть с братом на привязи. И дело не в том, что я боялся за Адриана. Нет. Несмотря на уличный переполох, на перепуганную маму, чьё лицо я мельком увидел в коридоре, на явные признаки взлома в пекарне, я продолжал думать, будто главная проблема сейчас — героизм Адриана. Это он как обычно выкинет нечто эдакое, что потом разгребать замучаешься, или поступит импульсивно, или наговорит глупостей, или кого-то, не дай Бог, ударит. Я впивался взглядом в его спину, окутанную мраком лестницы, и мысленно проклинал. Вот же придумал!
Сложнее всего было поверить, что мне что-то угрожает. Знаю, звучит так, будто я родился пару часов назад, но с другой стороны — почему я должен был бояться? Я не жил в военное время, никогда не знал голода, не видел смерть — обо всех ужасах слышал лишь из чужих уст. От взрослых. Думал я, что если в жизни что-то страшное и происходит, то только когда ты вырастаешь, — когда знаешь, что, зачем и как. С потрясениями, думал я, человек сталкивается, будучи всесторонне готовым к ним. Так что, под мирным небом и родительским кровом просто-напросто не может ничего случиться. Я как за каменной стеной. А потом мы вбежали в пекарню.
Белый, точно замёрзший свет луны освещал перевёрнутые в зале столы и стулья, разбитое окно и бесконечное множество колючих осколков на полу, рядом с которыми стоял мужчина — чёрный неподвижный силуэт. С него стекала дождевая вода — большие ботинки топтались в грязевой луже. В руках он держал нашу старенькую кассу — сбоку наклейка пчелы, которую Грета лет шесть назад приклеила. Человек не двигался, стоял неподвижно, но я всем нутром ощущал исходившую от него опасность. Внутри меня что-то звонко оборвалось, отчего сердце забилось в гортани, затруднив дыхание.
С лестницы сбежал папа. Встал впереди, загородив нас с Адрианом собой, и нацелил дуло охотничьего ружья, доставшееся ему от дедушки Федерико, на грабителя. Адриан рявкнул, чтобы вор вернул кассу на место. Его голос исказила злоба, и я ошеломлённо уставился на до неузнаваемости напряжённый профиль брата — такой смелый. А я не такой. Я словно онемел. Я труслив, как маленькая девочка. Мой лоб в холодном поту, дрожащие пальцы, зашедшееся ужасом сердце — жалок в каждой мелочи.
Внезапно окно проломила новая пуля — не успел я сообразить, что происходит, как на меня уже навалились папа с Адрианом, а сверху на нас посыпались и осколки, и холодные капли дождя. Вор, воспользовавшись ситуацией, кинулся бежать со всех ног, хрустя ботинками по битому стеклу. Выскочил на улицу и затерялся в её суматохе. Вместе с нашей кассой. Папа, кряхтя, поднялся, подскочил к дверному проёму — поздно, не догнать. Я остался лежать на полу. Смутно различал за стеной ливня бегущих людей, всполохи пламени, а потом отец закрыл дверь — в тот самый момент, когда в небе блеснула молния и осветила наш разрушенный дом.
Бандиты ушли через четверть часа, и деревня повисла в настораживающей тишине. Я так и не смог заснуть, а чуть только рассвело — выбежал на Большую дорогу и нашёл Фоксвилль в непривычной разрухе. По деревне будто ураган пронёсся — зияют разбитые окна, скрипят снесённые с петель двери, сломанный велосипед Оливера грустно крутит спицами на ветру. Значит, мне это не привиделось — разочаровано подумал я, щурясь на солнце.
К полудню из домов стали недоверчиво высовываться соседи. Вот показался мистер Дэнсон — он повертел головой в разные стороны, выискивая, очевидно, «врагов» поблизости, а, не обнаружив их, помчался к старосте Тарлоу. Я точно знал, что он побежал именно к нему — папа опередил Дэнсона минут на десять. Утром все, первым делом, пошли к старосте.
Отец проснулся не в духе. Он превращался в какое-то неуклюжее недоразумение, когда был чем-то раздосадован, и пуще злился оттого, что все вещи валились из рук, десятки стульев вставали у него на пути, а к лицу то и дело что-то назойливо прилипало. Молча позавтракав — глаза упёрлись в одну точку, челюсть работает как у Щелкунчика, — он стал собираться к старосте Тарлоу (не обошлось без опрокинутой чашки чая и снесённой в пекарне вешалки). Адриан рвался пойти вместе с ним, но папа наотрез отказал: «Это разговор не для детей» — и, ковыляя, вышел из дома.
«Разговор не для детей», однако, был слышен даже в самых отдалённых уголках Фоксвилля — взрослые буквально глотки драли за обсуждением ночного штурма, так что старатели, которых поминали не самым лестным словом, могли бы с лёгкостью за ними записывать, сидя в своих палатках. Все возмущения сводились к одному: нападать на железную дорогу — дело вполне объяснимое, но на кой, спрашивается, чёрт прорываться в саму деревню, обворовывать лавки и калечить невинных жителей?! Голоса не смолкали до зари: каждый пытался убедить старосту Тарлоу, что отгородить Фоксвилль от палаточного городка — мера необходимая и самая правильная.
— Все эти бандиты пришли оттуда, — объяснял нам папа, вернувшись. Он ходил по гостиной, раздражённо подпрыгивая. — Пусть там и остаются, а наш покой тревожить не надо.
До рассвета я не мог сомкнуть глаз — прислушивался к тишине на улице, к каждому шороху в доме, дёргался, ворочался, подпрыгивал от где-то пробежавшей мыши — и на рассвете заснул только потому, что солнце внушало гораздо больше доверия, нежели лунный свет.
Пока староста Тарлоу обдумывал вопрос о закрытии границ, злость Фоксвилля подобно заразе пересела на головы старателей. В ответ они яростно закричали, мол, как мы смеем отделять их от деревни, лишать их детей возможности ходить в школу и оставлять наедине с убийцами и ворами — чем они, ни в чём не повинные, это заслужили? Люди массово ломанулись в гостиницу «Фоксвилль» утверждать свою непричастность к палаточному городку, чтобы остаться в деревне. Как дикие звери, они набрасывались друг на друга, крича, что больше кого бы то ни было заслужили место в гостинице, хотя у приличной части из них не было денег даже на первый взнос. Нередко со стороны «Фоксвилля» доносились выстрелы — умудрились обойтись без жертв, но оружием угрожали постоянно, так что пришлось прислать охрану с железной дороги (её туда приставил Дилан Сарджент после весеннего нападения). Такое безумие продолжалось около недели, а потом старатели, бросив попытки отвоевать гостиничный номер, стихийно переехали прямо с палатками в деревню — на незаселённые лужайки, под окна, на склон холма и дорогу. Пекарню за несколько дней окружило компаний пять-шесть — то есть, примерно двадцать человек стало спать, есть и разговаривать у нас под окнами.
В эти дни я придумал игру, грандиозный самообман, в котором отвёл себе роль Наблюдателя. Моей задачей было фиксировать перемены, оставаясь от них в стороне. Взять, к примеру, мой дом, окружённый палатками. Бывало, я заходил на кухню вечером и видел снаружи голого мужика, ополаскивающегося перед сном. Моя роль диктовала мне ничего не предпринимать, только запоминать. Синий пейзаж, белое тело, холодная вода. Когда разбирал по частям увиденное, оно уже не казалось мне ошеломляющим, и я шёл дальше по своим делам.
Адриана и папу я обозначил как «полицейских». Те охранники с железной дороги — они что делали? Присматривались и поправляли. Вот Адриан с папой примерно тем же самым и занимались. Кто-то из новых «соседей» вёл себя вполне сносно, а кто-то напивался, пел на ночь глядя, бранился с каждым прохожим. Тогда Адриан высовывался из окна нашей комнаты и сбрасывал на головы старателей пакеты с водой, чтобы заткнулись, — это его ещё самый миролюбивый, на мой взгляд, способ. А папа… Ну, с ним вообще отдельная история.
Отец ходил злым как собака, так что мама, в конце концов, придвинула все стулья к стенам и попрятала с видных мест острые предметы. Папа, правда, всё равно умудрялся сшибать мебель и рассёк бровь о дверной косяк. Он каждый день ругался со старателями, слал их на три заветные буквы и предпринял несколько попыток выкурить с нашего участка: угрожал, прятал вещи (полицейский Адриан ему в этом активно помогал), насильно передвигал палатки, но всё без толку. Когда у мамы не выдержали нервы, и она слегла, папа совсем освирепел — подрался с самым пылким мужиком, привлёкши внимание всех, кто находился в радиусе ста футов, и по итогу мелкая стычка обернулась массовым побоищем.
— Вот же, балбес-переросток! — распылялась бабушка, обрабатывая папе подбитый глаз, залившийся кровью. — Ви и так плохо, а ты огонь в масло подливаешь! Какой пример ты детям подаёшь?
— Что свой дом нужно защищать, — сипло ответил папа, пригубив бутылку виски.
— Не доводи меня, Эрнесто, а то единственное, что тебе придётся защищать — это свою шею! — гаркнула бабуля и отвесила папе подзатыльник, на что мы с Адрианом и Гретой болезненно скривились. — Все одичали, безмозглые!
— Ну-ну, мать, тише, а то и правда без мозгов оставишь, — папа потёр ушибленное место.
Бабушке я отвёл роль «сирены». Она только и делала, что кричала — то на старателей, то на нас. То от злости, то от страха, то ещё от чего-нибудь. И постоянно сеяла панику своими причитаниями, которым конца и края не было, — любое дело у неё разрасталось до вселенской катастрофы, и папу за его буйный темперамент она уже благополучно приписала к кандидатам в покойники. «Сирена» и «полицейские» работали, как правило, сообща: она кричала, они неслись поправлять. Короче говоря, дел у них было невпроворот.
У нас в гостях сидел Майкл, но всё его внимание было устремлено на окно, за которым мылось семейство, а на нас он оглядывался лишь тогда, когда бабушка повышала голос. Казалось, он вообще не вслушивался в разговор, но стоило бабуле на секунду смолкнуть, как Майкл сказал:
— Мой батя так же орёт и уже не раз морды чистил этим паразитам (должно быть, пастух Тэкери соединил в себе персонажей «сирена» и «полицейский»), он их теперь только «паразитами» и кличет. У нас на ферме целый лагерь разбили — палаток сто, наверное, — сказал он это с гордостью, будто мы соревновались, у кого условия жилья лучше. — Даже овец пытались украсть, прикиньте? Леон уже с ружьём выбежал, видит, как они двух овец из загона тащат, и дал три раза в воздух — Паф! Паф! Паф! — а эти, значит, заголосили: «Чего бушуешь-то? Мы увидели, как они удирают, решили помочь — назад привести». Заднюю дали, короче.
— Майкл, я тебе сейчас по губам тресну! — пригрозила бабуля Марго. — Ты, вообще, чего тут сидишь — поздно уже. Домой что, в темноте пойдёшь? Чтоб тебя, не дай Бог, кто зарезал?!
— Да пусть тогда уж на ночь остаётся, — икнув, распорядился папа.
К концу сентября у старателей появилась неплохая тактика — неплохая настолько, насколько может судить человек, против которого эта тактика использовалась, — они вваливались в пекарню компанией, заказывали литр чая и сидели на правах посетителей по несколько часов, а если отец их преждевременно гнал, то они назло брали ещё один чайник. Сидели, конечно, не из большой симпатии к нам, а чтобы не прозябать на осеннем ветру. Папа велел мне, Адриану и Грете бдить за каждым гостем: не присматривается ли он к нашей новенькой кассе, не маячит ли слишком долго у прилавка, не скашивает ли взгляд на дверь, ведущую в дом. Недоверие. Кругом — сплошное недоверие.
Даже воскресная служба не проходила мирно. Вернее, на самой службе ограничивались лишь косыми взглядами, а вот после неё, выходя на улицу, уже в полный голос выясняли, какая тварь про кого что шепнула. Гуляка Бетелл всё документировал. Нашу же пекарню он навещал, по большей части, чтобы застать очередную выходку Греты. Сестра всегда была по своей натуре скандалисткой, по убеждениям — своеправой. Сочетание страшное уже на словах, а на деле — ещё хуже. Со второго этажа я регулярно слышал, как она ругалась с девочками, да и с мальчиками, из соседских палаток. Грета неизменно начинала ссору первой, и сколько бы мама ей ни говорила не лезть к старателям, у сестры на всё был один ответ: «Ну я же права была!» Потому я даже обрадовался, что в сентябре Грета сильно простудилась и не ходила две недели в школу — там дела обстояли не лучше.
Вообще-то, я и так в школу никогда сломя голову не бежал, а последний учебный год так вообще бил рекорды по невыносимости. Собрав все свои знания по математике, я высчитал, что приезжих в школе было около 85% — цифра достаточно ощутимая. Неравенство сил постоянно давало о себе знать: как отец «выкуривал» палаточников с нашего участка, так же приезжие нас — из школы. Учителя вместо того, чтобы обиженно уйти, оставив рой деревенских дураков без образования, решили поступить во сто крат хуже: остались и без зазрений совести всячески изводили. Миссис Уилсон так вообще придушить хотелось — она придиралась буквально ко всему подряд: в один день ей не понравилось, как я на неё смотрю, в другой — с каким лицом Адриан её слушает.
— Райан слушает с точно таким же лицом, — запротестовал брат. — Почему вы ему не делаете замечание?
— Ты мне ещё давай указывай, кому я должна делать замечание, а кому — нет. Обнаглевший ребёнок! — и каргу Уилсон прорвало на добрых пятнадцать минут. Потом прозвенел звонок.
Из кабинета Адриан вышел крайне раздражённым, к его ботинку ещё и жвачка блином прилипла, и мы остановились у стены, чтобы он знатно прошёлся по ней своей испачканной подошвой. В тот самый момент, когда жвачка поражённо отвалилась и упала на пол, к нам подошёл Райан и вызвал брата «раз на раз», потому что тот стрелку, гад, перевёл. На самом деле, Райан был неплохим парнем — карточки супергеройские собирал и увлекался астрономией, — и в любое другое время мы бы дружно посмеялись над Уилсон, но не теперь. Теперь он себе какую-то ерунду про «стрелку» надумал, а Адриан и не против был. Кто бы сомневался! Зачастую никакая драка «раз на раз» не проходила: приезжие приводили своих ребят, мы — своих; и шли стенкой на стенку.
Моя роль наблюдателя не подразумевала подобных стычек — я терпеть не мог принимать участия в разборках, тем более массовых, где не получить кулаком по носу приравнивалось к восьмому чуду Света. Но кому сдались мои миролюбивые взгляды? Ведь все, в том числе и Адриан, были просто чокнутыми на всю катушку — неслись в эпицентр побоища, как обдолбанные, и махали кулаками направо и налево. Только Олли разделял мою позицию — за это я наградил его почётным титулом «наблюдателя». Обычно мы вдвоём стояли где-то сбоку, где-то поближе к кустам, где-то за мусорным баком, где-то в тени дома, за дверью — в общем, выбирали самую удачную точку для наблюдения, откуда бы нас самих видно не было. Хорошо, что Одетт уже выпустилась из школы — всякий раз с облегчением думал я. Она бы точно в стороне не осталась.
Однако Одетт, на моё удивление, оказалась тоже «наблюдателем», причём самым настоящим, на сто процентов убеждённым в своей правоте. Её мнение было таковым: «Рано или поздно это должно было случиться». Так думал и мистер Мондего. Я часто натыкался на него за разговором с железнодорожными охранниками, и, в отличие от всех остальных, суета Гаспара по большей части забавляла. Он насмешливо замечал: «Все хотят одного и того же, а договориться не могут». Одетт согласно кивала: «Нужен решительный шаг, который бы всех нас объединил». Решительный шаг?
От Эрика было ни слуху ни духу. Вернее, только слухи от него и остались: каждые выходные ночует в гостевом доме. Репутация этого места приравнивалась к дыре, где зависали последние алкоголики и наркоманы. Нас же, подростков, гостевой дом будоражил своей чернотой, но заглянуть в неё мы не могли — в Дыру пускали только проверенных. Можно было лишь догадки строить, что там — внутри — творилось. Мы с Адрианом и Майклом как-то полезли с расспросами к Одетт, но она отвечала с неохотой, а под конец и вовсе взорвалась, сказав, что ничего не знает — Эрик не рассказывает. Тогда мне стало обидно за неё. Одетт так яростно отстаивала репутацию брата в школе, а он всё равно затесался в сомнительную компанию, окружив свою персону каким-то мрачным таинством. Так ещё и сестру в стороне держал. В общем, роль Эрика я назвал «дезертир» — за то, что сбегал, и за то, что молчал в тряпочку.
В очередной школьной драке Ури сильно треснули по ноге, и так как сам идти он не мог, мы с Адрианом помогли ему добраться до дома. Всю дорогу этот «гадёныш» протяжно выл, что его лодыжка сломана, что придётся ложиться в больницу в Денвере, с которой он уже имел дело в детстве, и еда там просто отвратительная. Незаметным образом нытьё Ури свелось исключительно к голодной смерти, настолько ужасающей, что он, кажись, и вовсе забыл о больной ноге. На пороге дома Кейнов мы неожиданно встретились с Одетт — она стояла рядом с доктором, держа в руках битком набитый пакет с лекарствами, и так внимательно слушала мистера Кейна, что не сразу нас заметила, а, заметив, встревоженно округлила глаза. Осмотрела меня с головы до пят. Всё-таки сердце не камень — моё провернуло какой-то трюк в груди от её беспокойства.
Стонущего на все лады Ури, к моей большой радости, довольно быстро спрятали в доме. Как только пытки дотошными подробностями голодной смерти прекратились, настроение у меня стремительно улучшилось, и я предложил Адриану и Одетт посидеть у реки. Половину пути брат шёл как воды в рот набравший, а, стоило нам пересечь «экватор», спросил у Одетт:
— Твой брат дома?
Одетт слегка опешила — я гораздо сильнее: что это с ним? — и коротко кивнула, словно до конца не была уверена в ответе. Бросила недоумённое: «А что?»
— Загляну. И вот это отдам, чтобы ты не таскала, — Адриан забрал у неё пакет с лекарствами и, больше ничего не сказав, ушёл. Мы с Одетт, переглянувшись, синхронно пожали плечами.
У реки дул сильный ветер. Мы спрятались под ивой, и если сначала смотреть на закат было завораживающе, то когда наши тела стали медленно, но верно коченеть от холода, вся красота пейзажа отошла на второй план. Меня чуть потряхивало от озноба, Одетт так вообще сидела в лёгкой ветровке — я только и мог, что думать, как она, должно быть, мёрзнет. Может, обнять её за плечи? Чёрт возьми, нет! Что она подумает? Я вернулся к оранжевому небу и следующие десять минут сидел как на иголках, вздрагивая от каждого, даже незначительного, шевеления Одетт — намёк или случайность? Ждёт ли она, что я обниму её? А если ждёт, то в хорошем смысле или в плохом? То есть, она хочет, чтобы я её приобнял, или она догадывается, что я думаю о такой глупости? Так, небо. Стая птиц. Интересно, что это за птицы? Интересно, Одетт ударит меня, если я внезапно обниму её? Я бы ударил. Слишком интимно. Зачем она сейчас дёрнула плечами? Мои руки одолел неприятный зуд. Возможно, это от холода. Да, наверняка, от холода. Прошло ещё минут пять, и мне показалось, что мы слишком долго молчим. Вдруг Одетт скучно? Вдруг она в эту самую минуту думает, как бы вежливо от меня отделаться? Тогда заводить разговор бессмысленно? Господи Боже, что я несу?!
— Дастин, ты в порядке? — её бархатный голос разрезал гнетущую тишину.
— Что? — пропищал я. Меня от волнения даже в жар бросило. Теперь-то уж точно было не до объятий. А если я начну потеть? Она же точно почувствует, если я вспотею. Мама всегда…
— Говорю, ты в порядке? — Одетт посмотрела на меня. Я заметил, что кончик её носа покраснел от холода, а челюсть мелко дрожала. — Тебе, должно быть, так тяжело…
Тяжело? О, чёрт, она, видимо, поняла, что я хочу приобнять её! Я беспомощно оглянулся на ствол ивы за нашими спинами, будто на нём была написана моя следующая реплика, но, естественно, впечатался взглядом просто в изрезанную кору старого дерева.
— Что там? — Одетт тоже обернулась. — Что ты там увидел?
— Ничего, — досадливо ответил я, и мы вновь замолчали, глядя на верхушки деревьев на противоположной стороне реки. Все их солнце окрасило золотом.
Тяжело? Ох, она, наверное, о деревне. Ну я и тупица! Я сглотнул, негромко признался:
— У меня есть игра — с ней мне легче переживать происходящее. Сразу кажется, будто всё идёт так, как должно идти, и все ведут себя так, как должны. Согласно своим ролям и правилам.
— Что за игра?
— Это неважно. Ты мне лучше скажи — это глупо?
— Нет, — со всей серьёзностью ответила Одетт, заглянув мне в глаза. — Если это помогает тебе, то это уже никак не глупость. На самом деле, я думаю, ты молодец. Я бы так не смогла.
— Да ладно, — смутился я. — Тоже мне, большое дело.
— Дастин, у плохих вещей одна цель — тебя сломить. Беда вытягивает наружу суть: люди — звери. Каждый сам за себя. Кто-то опускает руки, поддаётся инстинктам, а кто-то, пусть даже неосознанно, защищает лучшее в себе — то, что отличает его от зверей. В одном я точно уверена, и день изо дня себе это повторяю: беда вытягивает наружу суть, — Одетт, кажется, уже говорила сама с собой. Пустой взгляд смотрит вдаль, голос еле слышимый, глухой. Но вот она повернулась ко мне: — Дастин, я просто хочу сказать… Ты лучше всех тех, кто выбрал ненависть. Это большое дело.
Я выдохнул, отвернулся обратно к небу — оно уже стало синим. Даже не нашёлся, что ответить. Я придумал игру, втянул в неё всех, кого знал, оправдывая это спокойствием, когда в действительности просто пытался забыть о собственной трусости перед вором. Тогда, когда Адриан проявил себя мужественно, я жалостливо поджал хвост. И как бы мне не было тошно от этого, я ничего не мог с собой поделать. Мне страшно. Я правда боюсь. Не могу в себе это исправить. Назвать «большим делом» тоже не могу. И всё-таки, что-то в словах Одетт побудило меня улыбнуться. Больше горько, нежели с тоской.
Одетт сделала свои выводы из моего молчания — она кивнула и сжалась от нового порыва ветра, так что, возможно, она не кивала, а дрожала. Я предложил пойти домой, потому что такими темпами можно заболеть, но Одетт сказала: «Давай ещё немного посидим, небо красивое». Тогда я решил отдать ей свою куртку, от этого Одетт тоже отказалась, дескать, в таком случае заболею я. В общем, у меня просто не осталось выбора.
— Может… Эм… — начал я. — Хочешь…
— Эй, молодёжь! — крикнули сверху холма. Обернувшись, мы увидели охранника с железной дороги, слепящего нам в глаза фонарём: — По домам! Темно уже.
Я гневно на него уставился: да провались он пропадом со своей темнотой! Я ведь почти решился!
— Да, пойдём, — Одетт подскочила на ноги.
— Тебя проводить? — я подпрыгнул следом за ней. Нас буквально оттолкнуло от земли.
— Нет, не надо. Папа в трактир зашёл, так что я за ним.
По холму мы поднимались в неловкой тишине, словно охранник застукал нас за чем-то неприличным. С той же неловкостью мы попрощались и разошлись.
Адриан не вернулся домой к ужину, пришёл чуть позже. Влетел в нашу комнату, гордо заявив, что заставил Эрика себя накормить: «Ему стряпать ещё учиться и учиться, конечно, но потенциал имеется». Весь он был каким-то оживлённым, и мне с трудом верилось, что это он после Эрика таким радостным вернулся. Я поинтересовался, кого Адриан встретил по пути.
— Что? — рассеянно переспросил он. — Никого не встретил.
— Чё тогда как обкуренный себя ведёшь?
— Ай, иди ты, — Адриан отмахнулся от меня и растянулся на кровати, взяв в руки книгу, которую принёс с собой. Я спросил, откуда книга, на что брат съязвил: — Откуда, откуда — от верблюда.
— Неужели ты собрался её читать? — окончательно опешил я.
— Дасти, иди, не знаю, посуду помой, а то тебе явно делать нехрен, — и Адриан, придвинувшись к ночнику, погрузился в чтение «Графа Монте-Кристо».
В школе был субботник, нашему классу по расписанию выпало чистить школьный двор. Следить поставили старика Эшби — кандидатуры более подходящей, очевидно, не нашлось. Мы с Адрианом, Майклом, Фионой и хромающим Ури работали вместе, не перемешиваясь с приезжими одноклассниками, и это странным образом повлияло на старика: он то шутил не к месту, то цеплялся к нам, громко харкая через плечо. Все мы были для него «неисправимыми лентяями», а собственная задница, как он любезно поделился, приморозилась к стулу, так что спустя, должно быть, полчаса старик взревел:
— Перерыв — я продрог до костей! Вы, небось, тоже, лентяи! Выпьем чаю и продолжим.
В столовой мы тоже расселись с приезжими по отдельности. Вокруг нас стулья были так небрежно расставлены, что казалось, будто целый класс внезапно выбежал на морозную улицу прыгать в лужи и собирать гербарий, но вот подует сильный ветер, и их занесёт обратно внутрь. Сквозь прозрачные занавески в столовую прорывались солнечные лучи и окрашивали каждый сиротливого вида столик тёплым оттенком. С этой теплотой уже было не так пусто. Разговор у нас зашёл о полицейских с железной дороги.
— Да, мистер Коннорс крутой! — подхватил чьё-то мнение Ури. — Он весельчак и разбирается в тачках, говорит, гонщиком мечтал стать.
— О, я тоже его знаю. Он часто гуляет у нашей лавочки, — вставила Фиона и смущённо проговорила: — Интересно, с чего бы…
— Да-да, Томпсон, за тобой поухаживать хочет, — расхохотался Майкл.
— Может, запал на одну из твоих сестёр? — предположил Адриан. — Ты-то слишком мелкая для него. Сколько ему? Тридцать?
— Двадцать шесть, — исправила Фиона, холодный тон которой резонировал с алыми от разоблачения щеками. — И ничего я не думала! Наверняка, ему Эмма нравится.
Майкла, однако, версия про Эмму не уняла, и он стал на руках показывать, как Фиона грязно целуется с мистером Коннорсом. Томпсон завизжала, чтобы он немедленно прекратил, а мы все громко рассмеялись. Старик Эшби издал какой-то непонятный звук, похожий на рык, и покачал головой:
— К вам, Тэкери, этот Коннорс тоже заходит?
— Ну да, бывает, — промямлил Майкл и отчего-то начал густо краснеть, точно совсем недавно вёл с мистером Коннорсом весьма сомнительный с христианской точки зрения разговор. — Не ко мне, конечно, к братьям больше. Они с Джеймсом почти ровесники.
— Пусть Джей начеку будет.
— Почему? — удивилась Фиона. — Неужели Генри Коннорс вор?
— Убийца? — воскликнул Ури.
— Мошенник? — вставил своё предположение я.
— Ваш ненаглядный мистер Коннорс — педик, — брезгливо отчеканил старик Эшби. — Повадки, манера речи — тьфу ты, противно! Видел я, как этот спидозник строил глазки парню из старателей. Отвратительно! Тот-то вроде нормальный был, а этот всё никак от него не отставал. Таких брать на службу нельзя — чёрт знает, что у них на уме.
Его последние слова объяла тишина, в которой явственно чувствовалась неловкость. Все мы хорошо относились к мистеру Коннорсу, и всем нам сделалось стыдно за это.
— О боже, — удручённо вздохнула Фиона. — Я подозревала, что с ним что-то не так.
— И на меня он странно пялился, — согласился Ури, — но я значения не придавал. Теперь-то всё ясно…
Я встречал Генри Коннорса пару раз. Он был почти по-женски красив и действительно казался человеком чрезвычайно отзывчивым. В отличие от остальных охранников, он был довольно мягок характером, улыбчивый, спокойный; и голос его никогда не грубел, всегда звучал с примесью игривости. Конечно, о предпочтениях Генри Коннорса не задумывались, никто даже помыслить не мог, что его нисколько не интересует противоположный пол… Каково это, любить мужчину — как женщину? Ухаживать за кем-то таким же сильным и волевым, как ты сам? Я не мог представить. А вот целующихся Генри и Джеймса почему-то представить смог — меня чуть не стошнило от этого зрелища, и я с виной глянул на Майкла. Рядом с ним сидел Адриан. Выглядел он неожиданно больным, хотя ещё на улице резвился за десятерых. Я легонько стукнул его ногой под столом, но он даже не заметил.
— Надеюсь, он не подумает к твоим братьям лезть, — прорвал тишину Ури. — А то ему худо будет.
— Чё, переживаешь за него? — рассмеялся Майкл. Прозвучало его веселье, однако, неестественно.
— Пусть лучше он за себя переживает, а я воздержусь. Делать мне больше нечего — над педиком трястись.
— Может, сменим тему? — предложил я. Сплетничаем, как старые бабки.
Фиона поспешно завела речь о другом. Адриан долго сидел, как замороженный. В конце концов, он поднялся из-за стола и, не проронив ни слова, вышел из столовой.
Когда мы закончили с чаем и вернулись на улицу, я увидел, что брат в одиночестве подметает двор. Холодные лучи осеннего солнца прыгали по его непослушным волосах, а резвый ветер игрался с шарфом — то поднимал его, то как будто обнимал Адриана за плечи. Я легонько ткнул брата в бок:
— Чего дёру дал?
— Живот прихватило, — выдал он вяло. Да, голос его прозвучал так уныло, точно Адриана буквально пару минут назад выворачивало в кабинке наизнанку.
— Видать, съел что-то не то, — потрепал я его по волосам.
Адриан улыбнулся, но улыбка получилась какой-то вымученной.
Я больше не видел, чтобы с мистером Коннорсом кто-нибудь из нас здоровался, только Майкл мог украдкой помахать ему. И то издалека.
