Обманчиво прекрасно

      Я мчался по Фоксвиллю, разрезая лужи колёсами велосипеда, забрызгивая коричневыми каплями газоны, где пьяно храпели старатели, которых я будил своим криком:       — От старосты Дика Тарлоу: сегодня в семь вечера собрание на площади!       Они нехотя продирали глаза, хлопали ресницами и переспрашивали у соседей, что это я только что провопил. Те, кто давно проснулся, сползались ко мне, словно муравьи к кубику сахара: вылезали из палаток с озадаченными лицами, кидали стирать одежду, привлечённые переполохом, отвлекались от разговоров друг с другом — бросались бежать за мной и в ответ кричали: «Где? На площади? Это где?» Тогда мимо них проносились либо Адриан с Майклом, либо Винсент, либо ещё кто-нибудь и поясняли:       — У трактира Стэрди.       — А-а-а, у Стэрди, — кивали старатели и бежали передавать новость дальше. Вскоре весь Фоксвилль накрыло беспрерывное эхо: «В семь вечера собрание у трактира Стэрди».       За два месяца дом семейства Тарлоу негласно переименовался в «Бюро жалоб» — конечно, против воли самих Тарлоу. Вряд ли хоть кто-то добровольно согласится, чтобы к нему сутки напролёт стучались или устраивали драки в его гостиной, попутно прося вас доказать, что они абсолютно адекватные и с ними можно ужиться. Бедный староста совсем поплохел. Весь сдулся, даже как будто постарел под натиском нерешаемой проблемы. Ничего ему так и не помогло: не «обождите», не «ночное бдение», не дипломатия. Он перестал заходить в гости к соседям, наведываться на площадь, чтобы проследить за главными пьянчугами, а в основном бродил один у реки. Ссутуленный, с сомкнутыми за спиной руками, держащий путь неизвестно куда. Все за него переживали, доктор Кейн прописал лекарства для нервов, но никто, как бы сильно он этого ни хотел, не мог разрешить вопрос Дика Тарлоу. И вот, наконец он что-то придумал, и все мы с нетерпением ждали, что же именно.       К семи вечера на площади уже было не протолкнуться: люди были везде, как укроп на грядке. Сидели на скамейках, на столах — один Бог знает, как те ещё не проломились под тяжестью тел — во всех возможных проходах, на ближайшей поляне, даже из окон трактира высовывались. Со стороны могло показаться, будто в деревню заехала популярная рок-звезда и скоро должна дать концерт для всех ожидающих. Ожидающие, к слову, демонстративно разделились на две части, а те, кто затесался в рядах «врагов» — как семейство Томпсон, — сидели с выражением глубокого презрения и не менее глубокой печали. Я со своего места слышал, как они спорили на повышенных тонах:       — Я хочу сесть к своим! — слезливо твердила миссис Томпсон, тыча в нашу сторону пальцем.       — Там негде присесть, а здесь мы уже нагрели! — стоял на своём мистер Томпсон. — Может, собрание до ночи длиться будет. Эй, малец, куда пялишь? — рявкнул он на рыжего паренька, повернувшегося в сторону Фионы.       Сам я теснился на одном из столов и чувствовал себя просто ужасно: настолько, что готов был махнуться местами с несчастной миссис Томпсон в любую секунду. Справа от меня сидели Адриан и Мэри, которые вот уже как две недели встречались, и от их ванильности, сюсюканий и прочих воркований лицо могло потрескаться — вернее, всю сладость извергала из себя Мэри, а Адриан шёл у неё на поводу.       — Тебе не холодно, котик? — лепетала Мэри, искажая свой голос до неузнаваемости, будто говорила с полугодовалым ребёнком. И… Котик? Что? Не успевал брат ответить, как она лезла ему на шею в попытке защитить от безжалостного ветра. Адриан же не возникал и принимал её гиперласку с похвальным терпением — гладил по голове, точна она тоже была кошкой, но не отвечал с той же сомнительной сладостью: «Теперь тепло, котик» — или что-то в этом роде. И слава Богу! Я бы таких кардинальных изменений в брате не перенёс. Ничего не имею против Мэри, но, честное слово, её влюблённость в Адриана провоцировала мой глаз нервно дёргаться.       Вообще, факт их отношений до сих пор вызывал у меня вопросы, хоть при Адриане я об этом и не заикался. Просто всё это произошло слишком внезапно. Да, у них уже давно наклёвывалось, я и сам подбивал брата на более решительный шаг, но он никогда мне не казался сильно заинтересованным в этом. А тут — бах! — и они с Мэри уже гуляют, взявшись за руки, целуются, а мистер и миссис Дэнсон ведут себя с моими родителями так, будто завтра у Адриана с Мэри свадьба, и мы вот-вот станем одной семьёй. Это, кстати, вторая причина, по которой я с завистью косился в сторону миссис Томпсон.       Директор всегда любил Адриана, потому что Адриан со своим пристрастием к математике был, очевидно, тем самым «светлым умом», перед которым Дэнсон неустанно призывал нас всех преклоняться. Единственное, что не вязалось с почётной ролью «способного ученика», так это хулиганские выходки брата, но отношения с Мэри, по убеждениям старины Дэнсона, должны были полностью искоренить эту его плохую сторону, так что Адриан, как ни крути, выходил самым удачным претендентом в женихи. Какую-то такую хрень мистер Дэнсон вбил себе в голову и теперь считал обязательным пунктом приобщиться к нашей «итальянской среде». Он хвастался моему отцу выученными словами, а тот никак не мог нарадоваться, и в итоге они вдвоём, сидя слева от меня, упивались своим ломаным итальянским языком.       — Ну, малышка, скажи, чему тебя папа учил прошлым летом, — подбивал отец Грету, лицо которой выражало такое несоизмеримое страдание, что сам Дьявол бы заплакал. Она упорно молчала, пока отец с Дэнсоном её вконец не достали, и с невероятными потугами выдавила:       — I due giorni più importanti della vita… Дальше не помню.       — Ну, хоть что-то отложилось! — взревел папа и потормошил Грету по волосам. Она состроила недовольную гримасу, но, увидев широченную улыбку на отцовском лице, смягчилась. И хоть в глазах папы ещё держался суровой огонёк, он всё же заметно потускнел, уступая место привычной шаловливости. То ли из-за новоиспечённого компаньона в покорении итальянского языка, то ли из-за скорых новостей от старосты Тарлоу, но папа-весельчак, которого мы все знали и любили, наконец-то возвращался.       Мама сидела с бабулей Марго внизу на скамейке. Я успевал улавливать мамины быстрые взгляды в сторону отца, в которых считывалась даже не нежность, а скорее чувство долгожданного спокойствия. Словно маме только это и нужно было — чтобы папа оставался верен самому себе.       Студёная осень, конец октября — зуб на зубе не сходился. Мы кутались в куртки, заворачивались в пледы, прижимались друг к другу как можно теснее (особенно Мэри к Адриану!), и всё равно через десять минут сидения на одном месте нас пробивал озноб. Наконец-то к площади подошёл староста Тарлоу с семьёй. По толпе пронёсся бурный шёпот, возрос до гула и так же плавно стих. Миссис Тарлоу, Винсент и Урсула заняли места впереди всех, и я только тогда заметил Одетт и Гаспара. Эрика с ними не было — на это первая обратила внимание Кэнди, протянув:       — Ну во-о-от, а где Эрик? Я же, короче, только ради него платье надела, а теперь мне что, замёрзнуть?       — О нет, какой кошмар! — с сарказмом пробурчал Адриан.       — Не груби, — ласково попросила Мэри, заметив, как дуэт Кэнди и Греты набирает в лёгкие побольше воздуха для ответа.       — Кстати, где он? — спросил я у брата. Они теперь частенько вместе зависали, так что Адриан всё про Эрика знал.       — Болеет.       — Бедненький, — шмыгнула носом Кэнди, будто и сама только что подхватила простуду.       Одетт и мистер Мондего территориально сидели на стороне старателей, но сказать, будто они действительно считали себя их частью, язык не поворачивался. Слишком отстранённые: ни с кем не разговаривают, ни на кого не смотрят — только вперёд, на подобие трибуны с микрофоном, куда встал староста Тарлоу.       — Приветствую, — начал он, оглядывая густо заполненную людьми площадь. — Да, места у нас не шибко много, но разговор, думаю, выйдет недолгий. Меня зовут Дик Тарлоу — наверняка, большинство из вас это знает, — я староста Фоксвилля вот уже четырнадцать лет. Последние месяцы были весьма тяжёлыми — общий неприятель нас, однако, разъединил, — и, долго обдумывая, как лучше поступить, я наконец-то принял твёрдое решение. Сегодня я собрал всех вас, чтобы его озвучить.       Я сидел в таком напряжении, будто оценки по контрольной объявляли — да чего уж там, я так сильно из-за оценок не переживал! А тут меня прямо всего скрутило — что же решил Дик Тарлоу? Вокруг меня все тоже замерли, затаив дыхание. Даже ветер, до этого без устали бушевавший, поуспокоился. Только совсем тихий шёпот продолжал блуждать среди рядов, мешаясь с шелестом сухих листьев, скачущих по земле.       — В нашей деревне случалось всякое: и хорошее, и плохое, и потрясающее до глубины души как «золотая лихорадка», — продолжал гипнотизировать своим мощным голосом староста с трибуны. — До сих пор мне удавалось помогать деревне, но размолвка между Фоксвиллем и палаточным городком — естественное знамение времени, бороться с которым я не в силах привычным способом. А другого — я не знаю. Тогда как мне быть полезным своим людям? Я думал об этом очень-очень много, и мне потребовалось время, чтобы понять — дело всего-навсего во мне. — Он глубоко вздохнул, и этот вздох отозвался во всех, кто знал Дика Тарлоу многие годы. — Я собираюсь подать в отставку, чтобы уступить дорогу молодым и более перспективным людям.       Я не сразу осознал его слова. Остальные сделали это гораздо быстрее. Что-то забурчали, кто-то даже громко воскликнул. Я же точно обратился камнем — не двигался, не моргал. Так пристально таращился на мистера Тарлоу, словно он мог исчезнуть, отведи я взгляд хоть на мгновение.       — Вы знаете, благополучие деревни для меня всегда было в приоритете, и я ни за что не оставлю её на произвол судьбы. Есть человек, которому я могу доверить своё место. Я уверен, он позаботится не только о деревне в целом, но и о каждом из вас. Вы все его прекрасно знаете — это Дилан Сарджент. Человек, пожертвовавший деньги от найденного золота на народ, — на железную дорогу. Человек, который обеспечил стройку безопасностью и который в тяжёлые времена выделил часть своих людей на регулирование ситуации в деревне. Дилан Сарджент — человек что надо. Все мы это знаем, — мистер Тарлоу выдержал паузу, пробежался по многочисленным макушкам глазами, словно проверял, точно ли все знают, и, удовлетворённо кивнув, продолжил: — Так как я приверженец демократии, то хочу, чтобы всё было честно: пусть каждый проголосует «за» он или «против» кандидатуры мистера Сарджента на роль нового старосты Фоксвилля.       Сложно сказать, что конкретно я почувствовал, услышав его решение. Может, потому что ничего конкретного и не было — всё ощущалось как-то наполовину и вместе, как огромный снежный ком, разом на меня навалившийся. Дика Тарлоу выбрали деревенским старостой в год моего рождения. Я не знал времени, когда не к нему, а к кому-то другому обращались с вопросами. Не он, а кто-то другой объединял всю деревню, был её рассудительной головой. И потому я вроде был удивлён и даже расстроен, а вроде давно понимал, что его отставки не миновать. Будто это было то самое единственное решение, которое всем пришло в голову, но никто не осмеливался произнести его вслух до сегодняшнего дня.       — Сарджент человек, конечно, замечательный, — донеслось до меня размышление миссис Флэтчер, — но он, наверняка, будет действовать больше в интересах приезжих.       — Думаю, если Сарджент станет старостой, то такие понятия как «приезжие» и «местные» потеряют значимость, — ответил ей доктор Кейн.       — Но ведь когда-то же «золотая лихорадка» закончится, и они все отсюда уедут, — пискляво вставила миссис Кейн и поспешила добавить: — Я их не гоню, мне не жалко, пусть живут! Просто… Разве они не уедут?       — До этого ещё дожить надо, — ворчливо отозвался старик Эшби.       Они стояли кучкой у трактира и, переговариваясь, скашивали взгляды на старателей, которые уже единогласно приняли решение в пользу Дилана Сарджента. Они кричали: «Мы готовы голосовать!» — а мистер Томпсон, вскочив с места, их останавливал: «Дайте людям подумать, чёрт бы вас побрал!»       — Да чего тут думать? — вылезла вперёд женщина средних лет, на руках у которой сидел маленький мальчик, кропотливо отдирающий зубами кутикулы на пальцах. — Мистер Тарлоу всё верно сказал и поступает мудро, что не упирается рогами — даёт дорогу тем, кто мыслит иначе. Времена сменились, а вы, — она махнула рукой, указывая на ту часть площади, где сидели фоксвилльские, — никак с этим смириться не можете.       Компания у трактира притихла, а мама сказала больше себе, нежели кому-то конкретно:       — Она права. Как раньше всё равно уже никогда не будет.       На нас обернулась Одетт — поводила глазами по толпе, наткнулась на меня и, помахав, показала большой палец вверх — всё будет хорошо. Отчего-то этот простой жест угомонил нарастающую в груди тревожность. И Одетт, и мистер Мондего — они оба были в стороне от общего возбуждения. Словно им уже всё наперёд известно, словно они только и ждут, когда выделенное время истечёт, и остальные примкнут к их невозмутимости. Гаспар сидел, заложив ногу на ногу, и курил, глядя куда-то вдаль. Он потянул Одетт за руку, что-то сказал ей, и она придвинулась к нему поближе. Говорили с такой непринуждённостью, будто обсуждали банальность, вроде погоды. Я бы нисколько не удивился, будь оно так. Настоящие наблюдатели — терпеливые настолько, что даже не верилось.       — А староста Тарлоу не расстроится, если мы проголосуем за Дилана Сарджента? — спросила Грета, вернув меня к семье и ажиотажу: быстрый ропот, запах сигарет, вдумчивое мычание, барабанящий мысок Дэнсона, резкие взмахи рук.       — Я думаю, что лучший способ выразить уважение к мистеру Тарлоу — это показать, что мы доверяем его решениям, — трезво рассудила Мэри. Мне нравилось, когда она была такой, а не такой — тут же повернулась к Адриану: — А ты что думаешь, котик?       — Сохранность дома — превыше всего, — ответил брат.       И вот так, перешёптываясь между собой и поднимая руки, мы простились со старостой Диком Тарлоу и поприветствовали старосту Дилана Сарджента. Он появился возле трибуны достаточно быстро — судя по всему, всё это время стоял неподалёку, — высокий, широкоплечий, в костюме в тонкую полоску, с прилизанными волосами. Многие видели его впервые, и оттого на площади стало очень-очень тихо, будто все вмиг онемели под взглядом своего кумира. От Дилана Сарджента исходила сила, невидимая глазу, но чувствовавшаяся каждой клеточкой тела. Голос у него был низкий, твёрдый, приковывающий к каждому своему звуку, даже к паузам между словами.       — Моя главная задача — развить Фоксвилль настолько, чтобы каждому в нём было комфортно и безопасно жить. Больше никаких бандитов. Пусть отныне я буду вашим спокойствием, а мои полицейские — порядком, — такими словами Дилан Сарджент закончил свою речь и, низко поклонившись, добавил: — Благодарю за доверие.       Кто-то с громким, призывным воплем подкинул в воздух свою шапку и несколько сотен людей за ними повторили — всё небо усеялось точками, а земля содрогнулась громом тысячи хлопков.       Я плохо осознавал перемены, скорее подражал ликованию взрослых. Все знатно напились под бесконечные тосты «за Дилана Сарджента!», что раздавались из каждого дома, каждой палатки и оглушительней всего — из трактира Стэрди. Бренчание гитарных струн, пьяный хор, визги петард, танцы — не утихали несколько дней. Праздник был повсюду — в каждом ещё недавно сокрушённом лице. Все чувствовали одно и то же — грядут перемены; но какие именно — покажет время.       И время шло. Миновала сперва одна неделя, за ней — вторая. Невольно все мы, сами в том не признаваясь, ждали неприятностей со дня на день. Как это ни странно, но чем больше отдалялся от нас день выбора Дилана Сарджента в старосты, тем сильнее нарастало всеобщее напряжение. Бывало, когда я прогуливался с друзьями по Большой дороге, то мог услышать ненароком, как пастух Тэкери, вглядываясь в небо, говорит: «Сегодня ночью гроза будет. Может, опять воспользуются непогодой». А в другой раз бабуля Марго ни с того ни с сего за завтраком сказала: «Мне смерч приснился — это всегда к опасности». Соседи одинаково выискивали за углом неприятеля, строго придерживались комендантского часа, на ночь запирали двери и окна на засов, но сменилось ещё несколько недель, некоторые из старателей начали уезжать в города на «зимнюю спячку», а бандиты всё на нас не нападали, и массовых драк никто не затевал. В конце концов, всем надоело тревожиться, и мы зажили, как раньше.